Текст книги "Судьба магии. Книга вторая"
Автор книги: Сара Рааш
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)
– Вода, чтобы умывать. Растения, чтобы расцветать. Дым, чтобы веять. Огонь, чтобы полыхать.
Пение продолжается. Корнелия, Лизель и Хильда стоят ближе всех ко мне, но даже их слова звучат приглушенно, будто те, кто поет, больше не осознают, что произносят, будто весь мир затих, прислушиваясь к разговору, происходящему в моей голове.
«Наши жрец и жрицы никогда не допустят, чтобы дикая магия была принята, – заявляет Перхта с нескрываемым высокомерием. – Особенно когда представлять эти неприятные изменения будет она. Ей нельзя доверять. Она только разочарует тебя, как и ее брат».
Мою грудь сдавливает, сердце разрывается на части, но я сжимаю губы и закусываю щеку, пока на языке не появляется металлический привкус.
Хольда отвечает не сразу. Неужели она думает, что я стану спорить с Перхтой? Буду доказывать, на что способна, и поклянусь, что я не мой брат?
Где Абноба? На чьей стороне в этом споре она?
Я ничего не говорю. Ничего не делаю. Просто сижу в воде, пойманная в ловушку ядовитых слов Перхты.
«Ты не станешь вмешиваться, – бросает Хольда Перхте. – У Фредерики будет лучшая возможность из всех, какие я только могу ей предоставить».
«Я не стану вмешиваться, – соглашается Перхта. – Но если она подвергнет нас опасности, ты не сможешь уберечь ее от меня».
Воздух вырывается из купален с резким хлопком, от которого у меня вибрирует в ушах.
Пение вокруг продолжается, но теперь в нем слышны энергичные нотки, которые пробиваются сквозь монотонное звучание. Тем временем Корнелия опускает чашку в пруд, зачерпывает воду с несколькими веточками розмарина и выливает ее мне на волосы.
– Вода, чтобы умывать, – повторяет она в такт пению женщин. – Растения, чтобы расцветать. Дым, чтобы веять. Огонь, чтобы полыхать.
Прикосновение ее пальцев успокаивает. И моя дрожь, которую прежде я не замечала, утихает.
Слова Перхты прокручиваются у меня в голове. В них звучат уверенность и твердость намерений богини.
Я прижимаю ладонь к клейму на животе. К клейму на бедре. К третьему – на груди.
Три клейма Дитера. Шрамы, которые он оставил на моем теле.
Внезапно я ощущаю запах горелой плоти, слышу отдаленные крики – мои крики, – и мне хочется отдохнуть, хочется убежать…
Корнелия отодвигается в сторону, освобождая место для Лизель, которая повторяет ее действия: зачерпывает воду, выливает, поет.
Это заклинание не требуется. Церемония очищения не нужна. Заклинания, которые мы выучиваем, потому что это был единственный способ получить доступ к магии Источника, – ложь. Травы, которые мы используем, зелья, которые варим, – ложь. Это усилители, которые в лучшем случае являются способом утвердиться в своих намерениях. Но это лишь правила, навязанные нам богинями, которые сохранили в Начальном Древе столько магии, сколько смогли, чтобы контролировать ее распределение, чего им никогда бы не удалось сделать с непредсказуемой, необузданной мощью дикой магии.
Хильда следующая. Она повторяет то же, что и Корнелия с Лизель.
Голоса женщин, стоящих у меня за спиной, сливаются воедино, и монотонный звук нарастает, становясь все громче.
– Вода, чтобы умывать. Растения, чтобы расцветать. Дым, чтобы веять. Огонь, чтобы полыхать.
Мои глаза закрываются, и я снова вижу очертания Начального Древа. Его ветви изгибаются, устремляясь к небу.
«Вода. Растения. Дым. Огонь».
Четыре элемента переплетаются вокруг дерева, потоки энергии соединяются в защитную веревку – или нет, они удушают, и Древо содрогается…
Я делаю резкий вдох, но видение появляется и исчезает так быстро, что оставляет лишь призрачную боль.
Я давно не высыпалась. Головные боли становятся хуже. Мои нервы на пределе.
Вот и все.
Должно быть.
Корнелия сжимает мое плечо, и я, дрожа, поднимаюсь из воды. Несмотря на дождливую весну в Баден-Бадене, в Источнике всегда тепло, но это не помогает унять дрожь, пробирающую меня до костей.
Я вижу, как Древо содрогается от натяжения веревки, сплетенной из стихий.
На мои плечи накидывают одеяло. Я кутаюсь в него, а когда поворачиваюсь, женщины замолкают, и дюжина сияющих глаз наблюдает за мной.
Здесь несколько десятилетий не проводилось связующей церемонии между ведьмой и воином, не говоря уже о связующей церемонии между чемпионом и воином. И я чувствую, что ожидания, возложенные на меня, раз в десять больше обычного, они как невидимая сила, которая сильнее, чем дикая магия.
У меня подкашиваются ноги.
Я вдыхаю аромат пряной мяты, горького розмарина, лаванды.
Встречаюсь взглядом с Корнелией, и она восторженно улыбается.
– А теперь, – объявляет она, – мы немного повеселимся.
* * *
Веселье оказывается затянутым процессом переодевания, во время которого Корнелия, Хильда и Лизель вплетают мне в волосы цветы и облачают в платье, которое, должно быть, позаимствовали из сказочной истории, одной из тех, что любит слушать Лизель. Платье похоже на киртл[5]5
Киртл – облегающее платье со шнуровкой и юбкой, которая расширяется от бедра.
[Закрыть] – приталенное, но без рукавов, а разрезы по бокам обнажают ноги до середины бедра. Насыщенный зеленый цвет оттеняется вышитыми на ткани растениями, травами для защиты и цветами – яркими, красивыми, с безумными всполохами оранжевого, синего и золотого, а сверху все прикрывает тонкая накидка из прозрачной серой ткани, закрывающая те части тела, которые обнажает платье. Если бы мы остались в Источнике на заключительную часть церемонии очищения – костер, – я бы не стала упоминать об этом. Но когда вместе с женщинами направляюсь в Баден-Баден, я, следуя за Корнелией по лесу, не могу удержаться и неловко откашливаюсь.
– Мне кажется, что этот наряд может заставить католиков пожелать снова от нас отвернуться, – говорю я.
Хильда смеется. Нагло и громко.
– Будь уверена, эта католичка безумно поддерживает подобную моду.
Лизель поднимает на нее свои большие глаза:
– Почему?
Хильда бледнеет:
– О… э-э-э… Видишь ли…
Я толкаю ее локтем, и Хильда спотыкается, будто я подставила ей подножку.
– Ничего, Лизель, – ворчу я. – Хильда думает, что умеет шутить.
Лизель хмурится, понимая, что упустила шутку, но сдается.
Лес вокруг погружается в сумерки, но фонарики усеивают серо-черные деревья, словно светлячки, которые решили появиться до наступления лета.
Хильда прочищает горло:
– Моя роль выполнена? Я пойду, чтобы…
– Да, – быстро отвечаю я. И улыбаюсь, когда в первую секунду Хильда кажется обиженной, а потом понимаю, что это часть игры.
Она закатывает глаза.
– Такая благодарная. Не знаю, что Отто в тебе нашел.
– В этом платье он много чего найдет.
– О-о-о, – Лизель хихикает. – Теперь я поняла.
Scheisse.
Хильда фыркает и игриво толкает меня в плечо.
– Как и говорила, – замечает она, – я иду искать Бригитту, – и удаляется, махнув рукой на прощание.
Корнелия посмеивается над Хильдой, но приближается ко мне и становится серьезной:
– Не беспокойся о платье, – успокаивает она. – Мы больше не прячемся от них, помнишь?
Ее улыбка противоречит напряжению в ее глазах.
Нет. Мы не прячемся. Мы эффектно заявили о существовании магии и ведьм, когда мой брат захватил Баден-Баден, и хотя отдаленные уголки Священной Римской империи, возможно, все еще могут отрицать наше существование, жители этих мест больше не могут. Большинство, без сомнения, приняло нас с благодарностью, ведь мы спасли их от Дитера, но долго ли они будут сохранять благосклонность? Мы проводим церемонию разведения костров на городской площади в качестве еще одного дружественного жеста. Но что, если знакомство с нашими практиками – это слишком много для них и слишком рано? Что, если…
Я обрываю себя, сжимаю кулаки и со стоном закрываю глаза.
«Триединая, помоги». Вот такой я выгляжу в глазах Лизель и Отто? Как они все еще меня терпят?
Да, предстоит совершить ужасные вещи. Но мы же выжили. Мы выжили после встречи с моим братом. Мы пережили его крестовый поход. Мы здесь, и люди, не обладающие магией, знают о ведьмах и готовы, по крайней мере, попытаться принять нас.
Все хорошо.
Что бы ни случилось после связующей церемонии.
Все хорошо.
Я повторяю это про себя, когда мы, выбравшись из леса, наконец приходим в Баден-Баден.
Здесь нет городской стены, в отличие от Трира, который является крепостью, и я рада, что между этими двумя местами мало общего. Трир был темным городом, смешением римской архитектуры и католического гнета. Баден-Баден же раскинулся так широко и открыто, что напоминает о тайнах Черного Леса, как будто не забыл свои корни даже под властью империи.
Мы пробираемся по улицам, большинство домов закрыто, так как час поздний и уже стемнело. Небо чистое, усеянное звездами, а воздух прохладный, но не ледяной, и я благодарна за это, учитывая то, как одета.
Лизель тянет меня за руку. Я накрываю ее ладонь своей, сжимая, и она отвечает тем же.
– Не нервничай, – шепчет она.
Я натягиваю на лицо улыбку, глядя на кузину сверху вниз.
– Разве я нервничаю? Никогда в жизни.
– Тебе не обязательно… Что-о-о-о?
Ее слова заканчиваются протяжным, изумленным вздохом, взгляд устремляется вперед, туда, где дорога выходит на городскую площадь.
Я поворачиваюсь, и моя улыбка становится шире.
Костер в центре Баден-Бадена выглядит по-настоящему впечатляюще: груда поленьев, от которых исходят оранжевые и желтые языки пламени, танцующие в черном небе. Откуда-то доносится музыка, звон инструментов и стук барабанов, приводя в возбуждение тех, кто собрался вокруг костра. Большинство пришло из Источника, это ведьмы, которые рады, что их больше не заставляют скрываться. Некоторые – и их больше, чем я ожидала, – из Баден-Бадена, их неуверенные улыбки становятся шире, когда они наблюдают, как люди из стражи Гренцвахе, друзья Бригитты, смело прыгают через пламя.
Однако есть и недовольные. Кто-то пришел просто для того, чтобы, сложив на груди руки, смотреть на празднование, перешептываться с соседом и неодобрительно качать головой. Но их гораздо меньше, чем я предполагала, – небольшие разрозненные компании. И их недовольство, кажется, вовсе теряет силу при виде одного человека: городского священника, который хлопает в ладоши вместе с ведьмами и улыбается, слушая музыку, пока его темные одежды освещает пламя.
Он принимает нас. Принимает то, что здесь происходит.
И поэтому у несогласных едва ли есть поддержка, которая могла бы приободрить их, превратив пустое ворчание в реальное действие.
Лизель вертится рядом со мной и указывает на людей, перепрыгивающих через костер:
– О, я хочу попробовать! Фрици, Фрици, вот это да…
Прежде чем я успеваю что-то сказать, она срывается с места и несется сквозь толпу, я вижу лишь расплывчатое пятно из светлых кудрей и голубого платья.
Корнелия смеется.
– Она все понимает. – Ее локоть вонзается мне в бок. – Тогда почему ты такая кислая? В конце концов, это твой праздник.
– Я не кислая, – бросаю на нее хмурый взгляд. – И я не нервничаю. Не понимаю, почему вы с Лизель так настаиваете на том, что я расстроена, когда у меня все в порядке.
Корнелия смотрит на меня с недоверием.
– Да. Ты убедительно играешь. Все, что я скажу, это… ах! – Ее взгляд устремляется куда-то мне за спину, и на ее лице появляется застенчивая улыбка. – Все, что я скажу, так это то, что тебе надо сделать что-нибудь сегодня вечером, чтобы очиститься от своего «в порядке», прежде чем завтра окажешься на связующей церемонии. В этом, в конце концов, и заключается смысл очищения, и, о, посмотри-ка, тебя кое-что ждет.
Я разворачиваюсь, чувствуя на себе его взгляд еще до того, как вижу его самого.
5
Отто
После той игры со стражами Гренцвахе заплыв в ледяном пруду и подъем по скалистому склону водопада оказались сущими пустяками, а холодная вода даже помогла мне прийти в себя, несмотря на усталость, захлестнувшую меня во время испытания.
А когда все закончилось, пиво, смех и те, кто обнимал меня и дружески хлопал по спине, убедили меня в том, что я прошел проверку. И теперь я являюсь стражем и жителем Источника.
Шум праздника такой же неистовый, как пламя.
Тяжелая рука опускается мне на плечо, и Алоис притягивает меня к себе.
– Нам определенно нужно затевать подобные собрания почаще!
– Испытания или празднование? – спрашиваю я, ухмыляясь.
– И то и другое, если только карабкаюсь по скалам не я. – Он громко смеется, пусть его шутка не такая смешная, и я чувствую в его дыхании запах пива. Но прежде чем успеваю что-либо сказать, Алоис, кажется, трезвеет. – Это немного пугает, не так ли? Связывать себя магическими узами с кем-то? Объявлять себя воином ведьмы?
Я удивленно моргаю. Я не размышлял об этом. Всегда думал только о Фрици и о том, как ей помочь.
– Ты вот-вот станешь ее щитом, – продолжает Алоис, и его взгляд становится отстраненным. – Если начнется битва, ты будешь прикрывать ее.
Я сбрасываю его руку с плеча.
– Нет, – возражаю я. – Если придется сражаться, я буду биться бок о бок с ней. В этом весь смысл.
Алоис открывает рот, чтобы что-то сказать, но затем его лицо принимает странное выражение. Я перевожу взгляд туда, куда он смотрит. Корнелия стоит во главе женской процессии, и я не сомневаюсь, что это она является причиной, по которой Алоис, почувствовав себя неловко, поспешно уходит. Он слишком застенчивый, чтобы подойти к жрице.
Но затем я вижу Фрици.
Она идет сквозь темноту ко мне. От ее обжигающего взгляда меня охватывает жар иного рода, сильнее, чем от костра за моей спиной.
– Что на тебе надето? – спрашиваю я, и мне с трудом удается выговорить эти слова. На ней прозрачная ткань, накинутая поверх киртла, но видно и обнаженную кожу, так много кожи, что это почти непристойно и…
– Тебе нравится? – интересуется она, кружась, точно зная, как это на меня действует.
– Очень нравится, – произношу сдавленно и едва слышно.
Фрици замедляется, и ткань окутывает ее ноги и руки, словно облако, затем она останавливается, окидывая меня взглядом.
– А на себя посмотри, – говорит она.
Я опускаю взгляд на зеленую тунику и коричневые кожаные штаны, которые надел после купания в пруду. В тот момент я просто радовался, что мне не придется проходить испытание обнаженным, но после лазания по скалам и прыжков через костер понял, что мне дали не обычную форму стража Гренцвахе, которую те носят во время службы, а одежду, прошитую колдовством. Туника тонкая, как хлопок, но прочная, как кожа, штаны эластичные, в них легко двигаться, но они непроницаемы – по крайней мере, такими кажутся – для огня и острых камней. Ботинки, которые зашнуровал для меня Алоис, делают мои передвижения по лесу бесшумными.
Я не знаю, есть ли что-то колдовское в платье Фрици помимо того, что оно заставляет меня краснеть при одном взгляде на нее.
– Итак, ты пережил испытания, – улыбается Фрици, не обращая внимания на то, что я не могу оторвать от нее глаз.
Хотя я чувствовал, что Гренцвахе давно приняли меня, задания оказались нелегкими, и мне страшно думать, что могла бы означать моя неудача. Ведьмы перевязали мне раны, когда все закончилось, дали целебное зелье и мазь для порезов и ожогов. Но какими бы тяжелыми ни были испытания, я рад. Если бы я не смог пройти их, окруженный друзьями, то как бы стал достойным защитником Фрици?
– А ты пережила купание, – отвечаю я, одарив ее улыбкой, которая, надеюсь, не отражает того, насколько изнурительным был мой день.
Фрици замолкает, и у меня внутри все сжимается, когда я замечаю мрачное выражение, мелькнувшее на ее лице. Но затем она смотрит на меня, и ее улыбка рассеивает мои тревоги.
– В конце концов, это оказалось сомнительным удовольствием, – признается она с озорным блеском в глазах. – Я почти уверена, что Хильда пыталась меня утопить.
Я бросаю взгляд в толпу и замечаю сестру, обнимающую Бригитту.
– О да, – сухо отзываюсь я. – Она подающая надежды убийца. Я поговорю с ней. Если только смогу набраться смелости встретиться лицом к лицу с кем-то настолько злобным.
– Пожалуйста, поговори. Для меня этот день оказался очень утомительным. У меня кожа на пальцах сморщилась, Отто. Сморщилась. Пока ты в лесу веселился, не сомневаюсь.
Она показывает мне пальцы, и я сдерживаюсь, чтобы не схватить их, притянув ее к себе и завладев не только кончиками пальцев, но и всем ее телом.
Но она чего-то недоговаривает. Хотя ее голос и звучит беззаботно, я подозреваю, что в ее купании заключался более глубокий смысл, чем наслаждение душистым мылом и теплой водой. Мне вспоминается прошлая ночь, когда Фрици решила прокрасться в библиотеку Совета.
– Фрици… ты же знаешь, что можешь мне доверять, правда? – спрашиваю я.
Она смотрит на меня с любопытством.
– Просто… – Я замолкаю. Она имеет право хранить секреты, особенно когда дело касается магии, в которой я не могу ничего посоветовать. Но хочу, чтобы она знала: я сделаю все, чтобы помочь ей, и она не одинока в той миссии, из-за которой беспокоится. Я буду рядом, что бы ни случилось. – Прошлой ночью…
Фрици хмурится, отводя взгляд.
– Прошлой ночью мне приснился кошмар. – Я вижу, как она сжимает челюсти, и глажу ее по щеке, пока она не поворачивается ко мне. – Я правда не хочу об этом говорить. Не сейчас.
Я киваю. Могу только догадываться, какие ужасы ей снятся. Она не казалась расстроенной в тот момент, но если она проснулась с мрачными воспоминаниями и пошла в библиотеку, где есть книги с заклинаниями… Возможно, она искала способ справиться с гнетущими мыслями.
Я проклинаю себя. Возможно, она и правда хотела побыть одна, а я навязал ей свое присутствие. У нее и раньше бывали кошмары, и она просила, чтобы я обнял ее, но теперь… У ее страхов может оказаться другая причина. Может быть, единственный способ избавиться от них – изгнать с помощью магии.
– Я сделаю для тебя все, что понадобится, – обещаю Фрици, и мои ладони скользят вниз по ее плечам. Я беру ее за руки. «Даже если это означает оставить тебя в покое».
– Всегда такой благородный и серьезный. – Ее губы изгибаются в улыбке, и она приподнимается на цыпочки, чтобы быстро поцеловать меня.
– Что касается сегодняшнего вечера, – говорю я, – есть еще одно испытание, не так ли?
Бригитта сказала, что под конец этой ночи мне нанесут особые метки на тело. У всех стражей Источника есть черные татуировки, каждая из которых представляет символ, заклинание, помогающее обороняться.
Бригитта объяснила мне это перед тем, как мы отправились в Баден-Баден. «Я использую эту ночь, чтобы определить твои слабые стороны как солдата, а затем, наполнив татуировку магией, отмечу тебя контр-символами, которые укрепят тебя там, где ты больше всего в этом нуждаешься».
Однако я избранный богиней воин, и завтра со мной свяжет свои силы могущественная ведьма.
Эта церемония наша, и только наша. И только Фрици сможет оставить на мне метки.
К нам подходит Корнелия, единственная в Совете, кому Фрици нравится и кому она доверяет. Я смотрю на Корнелию и замечаю, что Алоис, словно зачарованный, наблюдает за ней.
– Нам нужен пепел, – сообщает Корнелия, не замечая обожания в глазах Алоиса.
Шумное празднование не утихает, пока Корнелия ведет нас вокруг костра. Я думаю, как хорошо, что этим вечером столько людей разделяет с нами радость. Нас окружает смех и голоса: ведьмы Источника вместе с жителями Баден-Бадена. Здесь царит единство, которое мне по душе. Священник местного прихода, кажется, даже готов потанцевать с Лизель у костра, но я знаю, что после он продолжит проводить мессы. Это нормально. Никто не пытается обратить кого-то в свою веру или изменить. Мы просто позволяем другим быть рядом, разделяя с ними радость жизни, а не поклоняясь какому-то богу или богине.
Насколько иной была бы жизнь в Трире, если бы мы поступали так.
Эта мысль заставляет меня замереть на месте. Я всю жизнь был сосредоточен на одной цели. Не дать отцу причинить боль моей мачехе. Защитить сестру. Или проникнуть в ряды хэксэн-егерей и разрушить то, что они создали, изнутри.
Но только в этот момент, видя радость, с которой среди людей рождается взаимное уважение и принятие человеческой природы, я осознаю, что все мои цели вели меня сюда.
К миру.
Это не мир, достигнутый за счет правил, контроля или даже терпимости. Это мир, достигнутый благодаря принятию.
Очевидно, что не все одобряют то, что происходит этой ночью. В домах остаются люди, которые не желают присоединяться к нам на городской площади и смотрят вниз из-за приоткрытых ставен. И это заставляет меня задуматься, как долго сможет продлиться подобный мир.
Фрици идет с высоко поднятой головой, и даже цветы в ее вьющихся волосах сияют, когда она смотрит на толпу. Боится ли она того же, чего боюсь я? Весна еще не наступила, и ведьмы Источника принесли горожанам не только огонь, но и еду с пивом. Темная ночь освещена, голод, которым между урожаями страдает народ, утолен. Сможет ли сегодняшнее единство сохраниться при ярком свете дня, когда рассеется тьма, в которой можно прятаться, когда не будет необходимости благодарить за пир?
Этот праздник сблизил два народа, но подобное единение хрупко.
Несмотря на мои сомнения, я понимаю, что моя надежда горит ярко. Эта сияющая огнями ночь доказала, что такой мир возможен. И теперь, когда я увидел его воочию, знаю, что смогу бороться за то, чтобы он длился вечно.
В Триере тоже случались моменты радости. Когда-то. Но святочные ночи уступили место другим ночам, и в конце концов страх разделил людей настолько, что всеобщая любовь к жизни не смогла противостоять ему.
Но сейчас я верю, что радость, разгоревшаяся у костра, связывает сильнее, чем страх при виде сожжения ведьмы.
Никто не останавливается, чтобы поглазеть на нас, когда мы приближаемся к огню, мы останавливаемся так близко от костра, что у меня на коже выступает пот. Хотя мы находимся в толпе, здесь можно уединиться. Люди вокруг празднуют собственные радости, делая робкие шаги к тем, с кем хотят подружиться. Бригитта кружит Хильду в неистовом танце, Лизель рассказывает свои сказки детям из Баден-Бадена, широко разводя руками, приукрашая и преувеличивая, даже чопорная Филомена принимает кружку с пивом от монаха в коричневой рясе, который предлагает ей попробовать напиток.
Корнелия собирается увести Фрици, но я хватаю ее, разворачиваю к себе и оставляю на ее губах поцелуй, по сравнению с которым огонь вокруг ощущается жалким льдом. Между нами ощущается напряжение. Мы движемся дальше, и каждая церемония напоминает о связывающих нас узах, сплетающихся туже, словно сеть, которая нас держит. Я не могу избавить Фрици от тревожных морщинок, собравшихся между ее бровями, но хочу заверить, что это мой выбор.
Я выбираю ее.
Нас.
Снова и снова.
– Если вы закончили, – бормочет Корнелия, опускаясь на колени рядом с Фрици, чтобы собрать горсть золы у костра и добавить масло из пузырька, превращая смесь в черную пасту на раскрытой ладони Фрици.
– Я не знаю, как это делать, – признается Фрици, и это редкий момент ее уязвимости.
– Пусть богиня направляет тебя, – подбадривает Корнелия. – Помни: магия основана на намерениях. Вас двоих связывает нечто большее, чем зелье, которое вы выпьете завтра.
Фрици, опустив палец в черную жижицу, на ладони поднимает пасту. На ее лице медленно расплывается ухмылка, предвещающая неприятности.
– Наклонись, – приказывает она, и я почти подчиняюсь, но, хорошо зная Фрици, делаю вместо этого шаг назад. – Я просто изображу широкую улыбку на твоем лице, чтобы Лизель не думала, что ты слишком загадочный.
– На моем лице? – переспрашиваю я, вытаращившись. Татуировки не смываются. Мне не нужна вечная черная улыбка. Совершенно не нужна.
– А где ты хочешь, чтобы я изобразила символ? – уточняет Фрици, закатывая глаза.
Я хватаюсь за подол туники и стаскиваю ее, обнажая торс.
– Я думал о руках или груди… – Я мало понимаю в этом вопросе, знаю только, что у меня на коже появится черная метка, которая наполнит меня магией.
Тело Бригитты, от шеи до пальцев ног, покрыто витиеватыми узорами. Она показала мне некоторые: лису у основания черепа, которая наделяет ее прозорливостью, рунический символ над сердцем, придающий храбрости, черную линию на губе, вдохновляющую речи, которые она произносит перед солдатами. «Есть два ограничения, – сказала Бригитта этим вечером. – Метки усиливают, но не создают – они не сделают злое сердце добрым и не заставят вновь вырасти отрубленную конечность».
«А второе ограничение?» – спросил я.
«Магия должна откуда-то исходить. Обычно ведьмы заслуживают метки, и их магия концентрируется через символ».
Но у меня нет магии. Я не ведьма. Какой бы меткой ни наделила меня Фрици, та будет означать, что, когда мне понадобится черпать силу из символа, я буду черпать силу у нее. У Бригитты десятки татуировок, и не только потому, что она в них нуждается и заслужила их, но и потому, что у нее есть магия, позволяющая сконцентрировать ее силы. Метки усиливают ее природные способности, и энергия для этого черпается из ее же ресурсов.
Ресурсов, которых у меня нет.
Когда я это понял, то решил, что сегодня получу только одну метку. Я не хочу красть силы у Фрици. Она чемпион. Она нуждается в магии больше, чем я. Но Бригитта заверила, что одна татуировка, наполненная силой, не истощит Фрици, а мне поможет стать достаточно сильным, чтобы выполнять свою работу. Связующий обряд означает, что я смогу использовать магию Фрици и мы будем действовать вместе.
– Я не знаю, что рисовать, – говорит Фрици, поворачиваясь к Корнелии. – Не уверена… А что, если я неправильно изображу символ?
Она очень волнуется, а я нет.
Корнелия качает головой:
– Это устроено не так. Все, что тебе нужно сделать, – поднести пепел к его коже и приказать магии создать метку, которая увеличит его силы.
Бригитта объяснила то же и мне, заметив, что более замысловатые узоры создают более сильные заклинания, отражающие не мастерство татуировщика, а магию, стоящую за ними.
– Все в порядке, – начинает Фрици, но я не обращаю на нее внимания. Я беру ее за дрожащее запястье и провожу большим пальцем по учащенно пульсирующей вене. Смотрю в ее широко раскрытые глаза, замечая, как в холодной голубизне отражаются отблески пламени.
И прижимаю ее ладонь к груди, над сердцем.
В первое мгновение я чувствую теплую черную массу из золы и масла.
Костер исчезает.
Мир исчезает.
Мой разум наполняется воспоминаниями настолько яркими, что я не могу смотреть ни на что. Я стою на коленях в приходской церкви в Бернкастеле, Хильда по одну сторону от меня, отец – по другую. Священник наклоняется, чтобы посыпать мне лоб пеплом, это напоминание о Пепельной среде[6]6
Пепельная среда – день начала Великого поста в католической церкви.
[Закрыть], но пепел говорит мне лишь о недавно сожженной на костре мачехе. Отец кричит, когда я отстраняюсь от священника, его крик переходит в хриплый кашель с брызгами крови, и красный смешивается с фиолетовым цветом полотна. Но сестра вкладывает свою руку в мою, и мы опускаемся на колени, вместе, на наших губах молитва, но просим мы не о прощении, а о мести.
Ладонь Фрици обжигает мне грудь, будто пепел – это тлеющие угли, а не холодная, мертвая пыль. Хотя я чувствую ее, но не могу разглядеть, а окутывающий мир дым создает ощущение одиночества. Как и во время испытаний в Черном Лесу, когда богини разделили нас.
Когда я моргаю и прогоняю первое воспоминание, меня начинает тошнить от запаха горелой плоти. Я пытаюсь вырваться, опустошить желудок, но не могу пошевелиться. Лишь чувствую жар от огня – не этого костра, а костров для сожжения, сотен, сложенных вдоль улиц Трира…
Я перестал бороться.
Я отстранился от священника, когда был ребенком. Я отвернулся от костров, когда стал мужчиной.
Я не понимал, какая пропасть лежит между богом моего отца и Богом, которому поклоняюсь я. Я не желал видеть последствия своих робких бунтов, замечать время, потраченное на их планирование, и жизни, потерянные, пока я не решался действовать.
Теперь я готов встретиться с реальностью. Я буду стоять, не дрогнув, перед огнем.
И если бы Фрици оказалась в этом пламени, я бы шагнул в него вслед за ней.
Больше никто не сможет сжечь ведьму, не испепелив заодно и меня.
И никто никогда не обидит Фрици, не обратив на себя мой гнев.
Я вглядываюсь в дым.
Мне удается разглядеть Фрици, ее ладонь прижата к моему сердцу, взгляд ясный. Костер рядом с нами пылает, но языки пламени не мерцают. Люди вокруг танцевали, пели и пили – но теперь все замерло, сделалось невероятно тихим.
Девушка, одетая в белое, появляется за спиной Фрици.
– Хольда, – выдыхаю я.
– Я общаюсь только со своим чемпионом, – произносит богиня, дотрагиваясь до плеча Фрици. – Но сейчас, когда она отмечает тебя как своего, я обращусь и к тебе.
Однажды она уже говорила со мной, чтобы устроить мне испытание. Я сжимаю челюсти. Как же я устал от этого.
Но я выдержу все ради Фрици.
Хольда улыбается, будто угадывает мои мысли.
– Как правило, воин Источника контролирует метку, которую получает. Его магия питает символ, придает узору силу.
Я склоняю голову, признавая свою слабость.
– Чего ты хочешь, воин? – спрашивает Хольда. Она приподнимает бровь, оценивая меня. – Ты желаешь обладать мощью десятерых? Татуировку в виде медведя, которая придаст тебе сил для сражения?
Я качаю головой, скрипя зубами. Мне известны легенды о людях, которые впадали в безумие, становились берсерками. Сила давалась им слишком дорогой ценой. Даже ведьмина метка не заставила бы меня принять подобный дар.
– Может быть, хитрость? Тогда змея. Чешуйчатые кольца, сплетенные вместе, напоминающие умело продуманный, тщательно выверенный план.
Такая сила помогла бы мне прежде, когда мы с Хильдой планировали побег заключенных в Трире. Но сейчас мне не нужны уловки и обман. Я никогда не надену плащ хэксэн-егеря, даже чтобы замаскироваться.
– Жизнь. Живительная энергия. Способность принимать удары и не падать. – Хольда говорит тихо, но повышает голос, когда видит, что наконец завладела моим вниманием. – С символом в виде замкнутого круга ты мог бы быть на волосок от смерти, и все же… – Она замолкает, вздергивая подбородок, наслаждаясь моим ожиданием. – И все же ты бы не умер. Твое тело исцелится. Победить тебя станет практически невозможно.
Я прикусываю губу, размышляя. Хольда взмахивает рукой, указывая на костер, и языки пламени вспыхивают, сплетаясь в круг. Одна ветвь пламени тянется ко мне, другая – к Фрици. Огонь не обжигает, но смысл очевиден.
Моя жизненная сила будет восполняться благодаря Фрици.
Как я могу просить о защите своей жизни, если это будет возможно за счет магии, взятой у Фрици?
Я качаю головой.
– Я не хочу, чтобы она защищала меня, – говорю богине. – Я хочу быть тем, кто защитит ее.
Языки пламени вновь принимают обычную форму, но остаются неподвижными. Взгляд Хольды смягчается, когда она наблюдает за мной.
– Я отлично выбрала воина, – шепчет она.
Огонь с ревом оживает, и ощущения в миг возвращаются – горький запах дыма, резкий взрыв смеха, жар от огня, вкус поцелуя Фрици на моих губах. Перед глазами все белеет, и я отшатываюсь, едва удерживаясь на ногах.
