Текст книги "В Поисках Персефоны (ЛП)"

Автор книги: Сара М. Иден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

«Не совсем так», – признал он про себя. Она сказала, что у него это «хорошо получается».

«Очень хорошо», – поправил себя Адам.

Дьявольщина, как же ему хотелось поцеловать ее снова.

Адам резко перевернулся на другой бок, сдвинувшись к самому краю кровати. Дистанция, напомнил он себе. Это жизненно необходимо.

Он начал обнаруживать, что Персефона обладает сверхъестественной способностью заставлять его думать и делать то, чего он в ином случае никогда бы не совершил. И мысли его начали задерживаться на ней дольше дозволенного.

Лежа в неудобной позе на боку, он поклялся с этого мгновения сохранять между ними расстояние в целую комнату.

«По крайней мере, днем», – поправил он себя. В конце концов, волки пугали ее. Что ж, он будет ютиться на самом краю постели, пока стая не научится вести себя тихо.

Часть его души надеялась, что они не научатся никогда.

***

На мгновение Персефона не почувствовала ничего, кроме шока. Она ехала верхом – это она помнила.

– Персефона? – голос Адама донесся до нее словно из другого мира.

Она несколько раз моргнула. Окружающий мир никак не желал обретать четкость.

– Персефона? – голос Адама звучал встревоженно.

– Адам? – еще пара мгновений, и она смогла его разглядеть. Он стоял перед ней на коленях, а значит, она лежала на земле. И он выглядел обеспокоенным.

– Что случилось?

– Медовик сбросил тебя, – сказал Адам. – Ты цела? Можешь сесть?

– Не знаю. – Персефона чувствовала себя совершенно сбитой с толку. Она не могла понять, было ли это смятение вызвано падением, которое она помнила лишь смутно, или тем фактом, что Адам касался ее лица и смотрел на нее так, будто искренне переживал.

– Позволь мне помочь тебе, – сказал Адам.

Прежде он никогда не предлагал ей помощи. Однажды он принес ей пальто и фактически швырнул его ей. Адам подложил руку ей под спину и без видимых усилий помог сесть, всё еще не выпуская ее.

– Тебе больно?

Персефона покачала головой, не в силах отвести от него глаз. Она никогда не видела его таким: взволнованным и нервным.

– Почему ты была на Медовике? – Адам провел рукой по ее руке, словно проверяя, нет ли переломов. – Медовик не такой покладистый, как Атлас. Ты еще не готова к строптивой лошади.

– Атлас потянул ногу, – Джон сказал ей об этом, когда она пришла на ежедневную прогулку.

– А ты? Ты ничего не потянула? Не ушиблась?

– Ты уже спрашивал об этом.

– Человек может погибнуть, упав с лошади, – Адам помог ей подняться на ноги.

– Не при такой медленной езде. – Сознание понемногу возвращалось к ней, и туман в голове начал рассеиваться.

– Пожалуй, так, – Адам никогда прежде не казался таким рассеянным. Он не отводил взгляда. Шесть недель она видела лишь его профиль, и вдруг Адам смотрел прямо на нее. Он снова коснулся ее лица, так нежно, так заботливо. Персефона закрыла глаза. Почему он не мог быть таким всегда? – Ты уверена, что не ранена?

– Думаю, у меня всё будет болеть, – она прижалась щекой к его ладони.

– Я не хочу, чтобы ты когда-либо снова садилась на Медовика, – произнес Адам прямо ей в ухо. В последний раз, когда он был так близко, он поцеловал ее. Персефона почувствовала, как лицо заливает румянец при этом воспоминании. – Ты будешь ходить пешком, пока Атлас снова не будет в строю.

– Ваша Светлость, – прервал их голос Джона Хэндли.

Персефона подавила вздох разочарования. К ее удивлению, Адам не отстранился. Она почувствовала, как он обнял ее за талию и притянул ближе. Открыв глаза, она оказалась лицом к его плечу. Она не упустила возможности и положила голову ему на плечо, с приятным удивлением почувствовав, как он обнял ее крепче.

– С Ее Светлостью всё в порядке? – спросил Джон.

– Я не хочу, чтобы моя жена ездила на Медовике, – произнес Адам властным тоном.

– Медовик обычно очень спокоен. Не могу объяснить, что случилось. Будто его что-то напугало.

– Я не хочу видеть Ее Светлость на Медовике.

– Слушаюсь, Ваша Светлость, – Джон почтительно коснулся козырька.

Персефона снова закрыла глаза, наслаждаясь моментом. Она часто представляла себе утешение в объятиях мужа. Лишь немногие из ее девичьих грез оказались правдивыми за короткие недели замужества. Она была полна решимости продлить это мгновение как можно дольше.

– Займись Медовиком, – распорядился Адам. Затем, склонив голову к Персефоне, добавил: – Твоя камеристка приготовит тебе горячую ванну – это поможет снять ломоту.

– В самом деле, нет нужды в такой суете, – сказала Персефона, до глубины души наслаждаясь каждой секундой этой суеты.

– Ты заговоришь иначе, когда не сможешь спуститься к обеду из-за боли в мышцах, – Адам вывел ее из загона.

– Это очень любезно с твоей стороны, Адам.

– Глупости. – Он отмахнулся от ее благодарности, как она и ожидала. Его рука по-прежнему лежала на ее талии. – Тебя сбросила лошадь, Персефона. Любой порядочный джентльмен был бы обеспокоен.

– Тогда спасибо тебе за то, что ты порядочный. – Она прислонилась к нему, пока они шли.

– Пожалуйста, – ответил Адам с заметным смущением. Но, как поняла Персефона с улыбкой, он не отверг ее благодарность. Это не было огромным шагом вперед, но всё же это было нечто.

– С Ее Светлостью произошел несчастный случай, – сообщил Адам Бартону, едва они переступили порог замка. – Распорядитесь, чтобы в ее гардеробную подали горячую ванну, и пусть кухарка приготовит мазь от ушибов.

– Разумеется, Ваша Светлость, – Бартон поспешил исполнять приказания.

К тому времени как они достигли её покоев, на губах Персефоны сияла улыбка. Если не считать того мгновения, когда она держала в руках письмо от Лайнуса вчера, она редко улыбалась с самого приезда в Фалстоун.

– С кухни могут прислать поднос с едой, если ты не пожелаешь спускаться к ужину, – произнес Адам, и в его голосе вновь зазвучало отчуждение.

– Адам? – Она подняла на него взгляд. Он тотчас отвернулся. – Когда Атлас поправится, смогу ли я поехать на прогулку вместе с тобой и Гарри?

– Атласу не поспеть за Зевсом, – отрезал Адам.

– Но разве ты не мог бы немного придержать Зевса? Или позволь мне присоединиться к вам в самом конце, когда Зевс уже умерит свой пыл.

– Тебе стоит ограничиться прогулками в леваде, – Адам сделал шаг назад.

Персефона последовала за ним, стараясь держаться рядом. Ведь только что он обнимал её так бережно, так нежно. Почему же теперь он отдаляется? Ей отчаянно хотелось, чтобы он снова заключил её в объятия, чтобы дал ей почувствовать себя желанной и нужной, пусть даже и не любимой в полной мере.

– Я бы хотела попробовать выехать за пределы замка, – сказала она. – Атлас не сбросил бы меня так, как Медовик.

– Я бы предпочел, чтобы ты не подвергала себя такому риску.

– Но ведь ты будешь рядом. – Она протянула руку и положила ладонь ему на грудь.

Он весь напрягся. Персефона заставила себя не отнимать руки, несмотря на разочарование, вызванное его явным недовольством. Почему он так внезапно стал холодным? Неужели ей лишь почудилось, что он оттаял к ней, хотя бы немного?

– Это не дает никакой гарантии…

Что-то в этом признании, в промелькнувшей в его голосе уязвимости, тронуло её до глубины души. Она подняла голову и запечатлела мягкий поцелуй на его губах.

Он не отстранился, но и не ответил на ласку. Надеясь вопреки всему, что он не так безразличен, как кажется, Персефона потянулась к его лицу, желая коснуться его щеки.

Быстро, как вспышка молнии, Адам перехватил её запястье и убрал её руку от своего лица. Она отступила, изумленная, но более всего – глубоко уязвленная.

– Мне жаль, – прошептала она, её сердце болезненно сжалось от того, как резко он отверг её нежность.

Адам выпустил её руку и отвернулся.

– Ванна должна помочь, – пробормотал он, уходя прочь. – И мазь.

– Адам! – позвала его Персефона.

Он не обернулся.

Персефона тяжело вздохнула. Очевидно, она превратно истолковала его заботу. И она определенно ошиблась насчет вчерашнего поцелуя. Он целовал её тогда, а она ложно приняла это за проявление нежных чувств. То, что её поцелуи ему нежеланны, только что подтвердилось с мучительной очевидностью.

В те краткие мгновения, когда Адам держал её на руках после падения, Персефона почувствовала пробуждение привязанности. Но он оттолкнул её. Она не понимала этого человека, не знала, что и думать об Адаме и об их браке.

Она всегда верила, что нежность между ними со временем вырастет. Она надеялась, что то тепло, которое она видела в нем мгновения назад, сохранится. Вместо этого он вновь стал далеким и холодным. Она рискнула, потянулась к нему, и была отвергнута.

Сдаваться было не в её правилах, но сейчас она ничего не могла поделать с охватившим её горьким разочарованием.

23.

Адам отбросил одеяло и сел в постели. Волки выли уже добрый час. Где, во имя всех дьяволов, носило Персефону?

Он поднялся с кровати. Ей давно следовало быть здесь. Никогда прежде она не медлила так долго. Адам пересек комнату, направляясь к смежной двери, но повернул обратно, так и не коснувшись ручки. Он вел себя нелепо. Персефона, вероятно, уже спала.

Она не спустилась к обеду. Возможно, ее падение оказалось куда серьезнее, чем ему показалось вначале. Адам снова подошел к двери, но замер прямо перед ней.

Пожелай Персефона войти, она бы вошла. И уж, конечно, она не хотела бы, чтобы он врывался в ее покои. Адам тряхнул головой и стремительно вернулся к кровати.

– Нелепо, – прорычал он себе под нос, с размаху бросаясь на подушки.

Адам закрыл глаза, твердо решив уснуть. Но мысли о Персефоне не давали ему покоя. Видит Бог, она напугала его до полусмерти. Они с Гарри вернулись с прогулки четверть часа назад, и вместо того, чтобы сразу отправиться в замок, как и подобало, Адам остался понаблюдать за тем, как Персефона держится в седле.

Его восхитило то, как уверенно она держалась на коне, чей нрав был куда суровее, чем у привычного ей Атласа. А затем эта проклятая лошадь сбросила ее. Адаму казалось, что он никогда в жизни не бегал так быстро. Когда она не поднялась сразу, его охватила паника.

Каким же глупцом он оказался. Ему следовало передать ее на попечение конюхов и держаться на расстоянии, как он и обещал самому себе. Но он слишком тревожился.

Адам снова открыл глаза. Было бессмысленно притворяться, будто он спит. Персефона лишила его душевного равновесия. Вид ее неподвижного тела на земле загона встревожил его сильнее, чем письмо о болезни Гарри. Это внушало больше ужаса, чем тот сон о волках, который он до сих пор помнил так отчетливо.

Она поцеловала его. Она действительно его поцеловала. Сначала он был слишком ошеломлен, чтобы шевельнуться, и лишь стоял, вдыхая ее аромат. А затем она коснулась его. Коснулась этих проклятых, чертовых шрамов – точно так же, как мать в далеком детстве. Мать проводила пальцем по самому длинному из них, что тянулся вдоль челюсти.

«Мой бедный мальчик», – говорила она.

Адаму не нужна была чья-либо жалость.

«Мне жаль», – сказала Персефона. С тем же успехом она могла бы сказать: «мой бедный мальчик». Муж приходит на помощь жене, которую сбросила лошадь, и что он получает взамен? Жалость. Он почти на руках донес ее до дома, но Персефона не видела в нем своего защитника. Все, что видела Персефона, – это шрамы.

– Здесь чертовски тихо, – проворчал Адам, снова садясь.

Снаружи донесся вой. Адам не сводил глаз с двери. Она не открывалась.

– Это просто смешно. – Адам снова поднялся на ноги. Он не мог уснуть и прекрасно понимал, что виной тому отсутствие Персефоны.

Он не страдал бессонницей с самого детства. В первые недели после того, как мать уехала в Лондон, он не мог сомкнуть глаз. Никакие слова и ухищрения няни не помогали.

В конце концов он научился заставлять себя спать – не самый легкий подвиг для шестилетнего ребенка.

Мать так и не вернулась. Но Персефона должна была вернуться.

Адам решительно подошел к смежной двери и отворил ее. Персефона не спала, Адам понял это, увидев пустую постель. Мгновение спустя он обнаружил ее: она сидела на подоконнике, отодвинув тонкие синие шторы, и пристально вглядывалась в темноту.

– Персефона. – Он старался, чтобы его тон звучал отстраненно и бесстрастно.

Она вздрогнула от звука его голоса.

– Адам! – Персефона обернулась к нему, выпустив штору из рук.

– Ты не спишь? – спросил Адам, чувствуя себя идиотом из-за столь бессмысленного вопроса.

– Я не смогла уснуть.

– У тебя все болит после падения? – В его памяти быстро промелькнуло воспоминание о несчастном случае.

Персефона покачала головой. За окном эхом отозвался вой, и она заметно напряглась. Она снова повернулась к окну, отдергивая занавеску.

– Сегодня они шумят, – заметил Адам.

Персефона безмолвно кивнула.

– И долго ты намерена сидеть у окна и сокрушаться из-за волков? – Адам подавил всплеск сочувствия к ней. Он знал, как сильно ее нервирует этот вой.

– Пока они не замолкнут, – ответила она едва слышным голосом.

Неужели она собиралась просидеть здесь всю ночь вместо того, чтобы прийти в его комнату, где она действительно смогла бы уснуть? Нет смысла бодрствовать обоим. Адам подошел к ее кровати и стянул одеяло. Подойдя к ней, он набросил его ей на плечи.

– Адам? – Персефона посмотрела на него с явным замешательством.

– Тебе следовало прийти, как только волки начали выть. – Адам направился к двери.

– Прийти? – повторила она.

– И устроиться на постели. – Он остановился у порога и обернулся, выжидая.

– Ты знал? – прошептала Персефона, заметно побледнев. – Я… я думала… я думала, ты спал.

– Спал? – переспросил Адам с иронично поднятой бровью. – В этом-то и проблема.

– Проблема?

– Я не могу уснуть. – Он покачал головой, поражаясь нелепости ситуации. – Ты испортила мне комнату.

– Что ты имеешь в виду под словом «испортила»? – Ее лоб прорезала морщинка недоумения.

– Прежде в моей спальне было тихо. А потом стала приходить ты и издавать все эти звуки…

– Звуки?

– Когда спишь.

– Я издаю звуки? – Бледность на ее лице сменилась нежным румянцем.

– И ворочаешься, – добавил Адам. – Постоянно.

– Боже правый, – прошептала она, прижимая ладони к щекам. Одеяло соскользнуло на пол.

Адам раздраженно вздохнул и вернулся к ней.

– Никогда в жизни мне не было так неловко. – Персефона отвернулась от него. – Я была совершенно уверена, что ты спишь.

Адам снова поднял одеяло и укутал ее. Лаванда. Адам отступил на шаг.

«Дистанция», – напомнил он себе.

– Должно быть, ты считаешь меня последней трусихой, – прошептала Персефона. – И нахалкой. И… и…

Адам протянул ей руку. Она стояла молча, просто глядя на его ладонь. Адам опустил руку. Очевидно, она нуждалась в его обществе не больше, чем его собственная мать или любой другой человек, которого он когда-либо знал.

Адам пошел прочь к двери. Ему вообще не следовало входить. Герцог Килдер ни у кого не просит милостей. Когда-то он научился заставлять себя спать, сможет и теперь. И ему все равно!

– Адам?

Он замер на месте.

– Я действительно издаю звуки во сне?

Он кивнул.

– Сильные? – В ее голосе слышалось смущение.

– Нет. – Он засунул руки в карманы халата. – Как… как щенок. Тихие звуки.

– И это тебя не беспокоит? – На ней было одеяло, обернутое точно так же, как и все предыдущие ночи в течение многих недель.

– Я привык. – Он почувствовал, что этот разговор ему слишком неприятен, чтобы продолжать смотреть на нее.

– Я не хочу тебе мешать. – Ее голос звучал ближе.

– Не помешаешь.

– Хорошо.

– Хорошо? – Адам оглянулся на нее через плечо.

– В твоей спальне волки пугают меня не так сильно. – Персефона даже слегка улыбнулась. Она прошла через смежную дверь.

– Неужели там они воют тише? – Адам последовал за ней.

– Нет, – ответила она. – Просто я рассудила так: если стая когда-нибудь ворвется в замок, тебя они съедят первым.

Адам был благодарен судьбе за то, что шел позади нее. Это замечание вызвало у него невольную улыбку. Стоило ей увидеть его обезображенную улыбку, и они тут же вернулись бы к «мне жаль» и «мой бедный мальчик».

Минуту спустя они вернулись к заведенному порядку. Персефона лежала, свернувшись калачиком и надежно укутавшись в одеяла. Адам уже чувствовал, как наваливается усталость.

Как случилось, что всего за несколько недель он стал зависеть от нее в такой жизненно важной вещи, как сон? Адам поклялся себе после отъезда матери двадцать лет назад, что никогда не будет ни от кого зависеть.

«Люди зависят от герцогов. Герцоги не зависят от людей», – говорил отец. До отъезда матери в город он никогда не произносил этих слов.

– Доброй ночи, Адам, – донеслось из кокона одеял.

Так говорила няня Робби: «Доброй ночи, маленький Адам». Больше никто и никогда. Адам закрыл глаза. Он почти явственно видел, как она качается в кресле подле его кровати. Почему воспоминания о старой няне вдруг хлынули потоком? За двадцать лет он ни разу не вспомнил о ней, а в последний месяц эти образы не оставляли его.

– Доброй ночи, Персефона, – пробормотал Адам в ответ.

Что с ним происходило? Сегодня днем он выставил себя дураком из-за падения Персефоны. Ему следовало оставаться спокойным и бесстрастным.

Он бегал за собственной женой, практически выпрашивая ее общества. Ему нужно было, чтобы она была рядом, просто чтобы уснуть.

А теперь он еще и расчувствовался из-за детских воспоминаний.

Адам потер глаза. Возможно, это временное помешательство, нечто такое, что скоро пройдет.

– Адам?

Почему, когда Персефона произносила его имя вот так – тихо и неуверенно, его сердце начинало биться чуть сильнее? Он скосил глаза ровно настолько, чтобы увидеть говорящий сверток одеял. Как обычно, она лежала к нему спиной.

– Что? – спросил он, сумев не сорваться на резкость в своем раздражении.

Она помедлила. На мгновение Адаму показалось, что он обидел ее, и это его обеспокоило. Прежде его никогда не волновало, если он наносил обиду. Что, во имя всех чертей, с ним творилось?

– Почему ты решил жениться? – Она прошептала этот вопрос, но без слез, без всякой угрозы эмоционального всплеска. Казалось, Персефоне действительно просто было любопытно узнать его мотивы.

– В то время это казалось удачной затеей.

– А сейчас?

Что он мог на это ответить? Во многих смыслах затея обернулась катастрофой. Супружеская жизнь оказалась вовсе не такой, какой он ее себе представлял. Его план заключался в том, чтобы найти жену, которая будет настолько отчаянно нуждаться в браке, что ей будет безразлично, каков ее муж. А когда мужчина женится на отчаявшейся, равнодушной женщине, отвечать ей взаимностью – проще простого.

Но он женился на Персефоне. Вместо привычной жизни в Фалстоуне он ловил себя на том, что думает о ней и тревожится за нее. Ей полагалось быть невзрачной и непривлекательной, но она была мила – даже более чем мила, право слово, – и от нее исходила аура решительной жизнерадостности, какой он не встречал ни в одном человеке. Она пыталась улыбаться сквозь слезы. Она стойко встречала невзгоды. Она не была запуганной или сломленной.

Она была совсем не тем, чего он желал. Такую леди, как она, как он начал осознавать, не так-то легко выбросить из головы.

– Миссис Эдкок сказала, что ты будешь. – Ответ Персефоны застиг Адама врасплох. В своих раздумьях он почти забыл о ее присутствии.

– Сказала, что я буду – что? – Было странно разговаривать с грудой постельных принадлежностей.

– Сожалеть о том, что женился на мне.

Адам почувствовал, как напряглась его челюсть.

– Несколько дней назад у Пойнтеров миссис Эдкок сказала мисс Гринборо, что большинство джентльменов, которые покупают себе жену, в конце концов жалеют о приобретении. Было совершенно очевидно, что она намекала на наш брачный контракт.

Все тело Адама обратилось в слух. Он знал, что мистер Эдкок – пустомеля и наглец, но не осознавал, насколько они с женой стоят друг друга.

– Миссис Эдкок упоминала о своем внушительном приданом не менее дюжины раз. Поэтому я решилась спросить леди Хеттершем – достаточно громко, чтобы миссис Эдкок услышала, – не кажется ли ей странным, что некоторым дамам приходится предлагать деньги потенциальному жениху, дабы довести его до венчания. Ни один джентльмен не примет лошадь с такой дурной славой, что его приходится подкупать, лишь бы он на нее хотя бы взглянул.

Он рассмеялся. Адам Бойс, герцог Килдер, на самом деле рассмеялся вслух. Он не мог припомнить ни единого случая за последние двадцать лет, когда бы он так хохотал.

– Мне показалось, у миссис Эдкок чай вот-вот брызнет из ушей, такой разъяренной она выглядела. – Персефона тоже рассмеялась. – Миссис Пойнтер с трудом сохраняла невозмутимый вид. Позже она призналась мне, что миссис Эдкок годами непомерно гордилась своим приданым. Леди Хеттершем очень сомневается, что миссис Эдкок и впредь будет так охотно упоминать о нем, по крайней мере, в кругу местных дам.

– Ты сравнила ее с лошадью? Сомневаюсь, что даже я смог бы выдать столь колкую отповедь. – Он снова усмехнулся. – Отличная работа, Персефона.

– Я уже много лет ни с кем не вступала в перепалку, – хихикнула Персефона.

Хихикнула? Почему-то Адам никогда не представлял, что взрослая женщина может издавать такие звуки. И, что еще более странно, он поймал себя на том, что улыбается.

– Я чувствовала себя настоящей воительницей. – В ее голосе звенел смех. – Возможно, перед следующим визитом к ним мне стоит примерить какой-нибудь из доспехов. Я могла бы подыскать в оружейной турнирное копье и попросту выбивать противницу из седла, когда она будет подъезжать к дому священника. Я стала бы грозой всей округи.

Она рассмеялась над своей шуткой. Адам тоже. До этого момента он и не подозревал, как приятно может быть просто смеяться. И над чем? Над фантазией о том, как его жена скачет по окрестностям, сбивая людей с лошадей.

– Если дело дойдет до настоящего сражения, дай мне знать, – Адам слышал улыбку в собственном голосе. – Я довольно ловко обращаюсь с арбалетом.

Персефона рассмеялась. Сознание того, что он заставил ее смеяться, принесло Адаму странное удовлетворение.

– Может быть, Гарри станет нашим пажом, и мы отправимся покорять поместье Эдкоков?

– Из Гарри выйдет скверный паж. – Адам покачал головой. – Но ему можно доверить боевой топор.

Это был, вне всякого сомнения, самый странный разговор в жизни Адама: лежать в темноте, беседовать с леди, укутанной в одеяло, словно кокон, и планировать средневековую осаду соседского поместья.

– Мистер Хьюитт мог бы быть пажом, – сказала Персефона и так и покатилась со смеху.Адам улыбнулся в темноту.

– Ты, наконец, отыскала занятие, в котором он мог бы преуспеть.

– Вчетвером мы составили бы на редкость грозную команду, – проговорила Персефона с чем-то средним между вздохом и зевком. – Видишь, Адам, брак со мной, возможно, не такая уж ужасная штука для тебя, в конце-то концов.

На это ему нечего было ответить.

24.

В то время, что прошло между резким отказом Адама отвечать на её поцелуй и их удивительной ночной беседой об осаде поместья Эдкок, Персефона пришла к пониманию того, о чем прежде лишь смутно догадывалась: она тщетно старалась подогнать свое замужество под те идеалы, что лелеяла в своих самых сокровенных мечтах.

Подобно всем девушкам, она проводила бесконечное время в мечтах о прекрасном юноше: вот он проезжает по их округе и вдруг влюбляется в неё – отчаянно, до самозабвения. В её мечтах он подносил ей в дар свою любовь, свой кров и безраздельную преданность. Она грезила о жизни, исполненной любви и сердечной привязанности, где супруги прежде всего истинные друзья. Ей виделся дом, полный детского смеха и... кур. Она не могла бы объяснить, почему в её мечтах присутствовали именно куры, но те всегда задорно кудахтали на заднем дворе, когда она воображала семейный очаг. И, конечно, в этом доме никогда не умолкали бы голоса родных и старых друзей.

За те почти два месяца, что она провела в Фалстоуне, ничего из этого не появилось. Ожидание, продолжение этих грез лишь делали ее несчастной. Она не могла заставить Адама полюбить ее. Она не могла превратить его в мужчину своей мечты – мужчину, проблески которого она, по правде говоря, в нем видела. Она не могла заставить замок Фалстоун стать теплым и гостеприимным. Здесь не будет гостей. Куры находились на самом отшибе за внутренней стеной. И, насколько она могла судить, у них никогда не будет детей.

Ее купили, совсем как намекала миссис Эдкок. Какую пользу она приносила своим замужеством, Персефона не ведала, если не считать возможности лишний раз попортить кровь мистеру Хьюитту, заставив его сокрушаться о призрачных видах на наследство. Это была едва ли завидная роль на ближайшие несколько десятилетий.

Столь печальные выводы подтолкнули Персефону к принятию решения чрезвычайной важности. Единственным аспектом ее детских грез, который она еще хоть сколько-нибудь могла надеяться достичь, была дружба. Прошлая ночь стала началом.

Он сам явился в её спальню в поисках встречи. Когда жгучее смущение от того, что её уличили в тайных ночных визитах к нему, немного улеглось, она осознала: то, что он пришёл к ней первым, было добрым знаком и шагом на пути к сближению. Она с уколом боли вспомнила, что он почти признался, что жалеет о женитьбе на ней, что он больше не считает брак хорошей идеей – чувство, которое он, по-видимому, испытывал еще до встречи со своей невестой.

Но он смеялся. Он смеялся вместе с ней над чем-то абсурдным и беззаботным, над чем-то, что теперь могло стать шуткой только для них двоих. Подобная связь рождала дружбу.

Это было не то, чего она хотела, осознавала Персефона вопреки своим здравым рассуждениям. Она все еще жаждала любящего мужа, растущую семью, настоящий дом. Она хотела любви. За исключением ее семьи, которая была в нескольких графствах отсюда и казалась всё более далекой, ей, похоже, не суждено было обрести ее.

«Так что дружбы», – твердо сказала она себе, – «просто должно быть достаточно».

– Его нога еще не годится для езды, Ваша Светлость, – сказал один из конюхов, вырывая Персефону из ее мыслей.

– Бедный Атлас, – ответила Персефона. Конюх кивнул, выражая нечто похожее на сочувствие, но держал голову опущенной. Персефона плохо знала этого конкретного работника. Те немногие разы, когда она сталкивалась с ним, он был тих и застенчив. – Ему хотя бы лучше?

Конюх снова кивнул.

– Да, Ваша Светлость.

– Ну что ж, тогда я надеюсь, что он...

Грохот копыт привлек ее внимание к главным воротам Фалстоуна. Адам и Гарри как раз въехали во двор и осадили коней. Гарри выглядел лучше, чем когда-либо с момента своего возвращения.

Персефона улыбнулась джентльменам, когда они приблизились. Гарри ответил на улыбку. Адам снизошел до того, что признал ее присутствие легким наклоном головы.

«Друзья приветствуют друг друга», – напомнила она себе, когда желание просто уйти стало сильнее.

– С возвращением, – сказала она, когда они подъехали. Адам не ушел прочь, и это она предпочла счесть ободряющим знаком.

– Доброго утра тебе, Персефона, – отозвался Гарри с неформальным поклоном.

– Доброе утро, Адам. – Персефона внимательно наблюдала за ним. Каким он будет сегодня – дружелюбным Адамом или угрюмым Адамом? Это было почти невозможно предсказать.

– Доброе утро. – Адам подчеркнуто не смотрел на нее. Почему он так поступал? Понимал ли он, как это раздражает? – Как сегодня Атлас?

Она сдержала вздох.

– Боюсь, он еще не готов к прогулке. – Персефона взглянула на конюха, с которым разговаривала, но тот уже ушел, без сомнения, имея массу работы. – Полагаю, нам придется отложить нашу осаду.

Губы Адама дрогнули. Если бы Персефона не наблюдала за ним так пристально, она бы этого не заметила. Она ожидала, что он никак иначе не подтвердит их разговор, и все же была благодарна даже за эту малую реакцию.

Глаза Гарри метнулись от одного к другому с выражением заинтригованного недоумения.

– Вы двое планируете осаду?

Персефона перевела взгляд на Адама. Он не смотрел ни на одного из них. Адам и вправду выглядел необычайно увлеченным, наблюдая за тем, как Джон Хэндли водит по кругу кобылку Лютик. Но Персефоне этого было мало. Теперь, когда её мечты померкли и сузились до одной лишь надежды на дружбу, она не могла больше довольствоваться этой глухой стеной молчания, что стояла между ними.

Затем глаза Адама на кратчайшее мгновение переместились на нее. И его губы изогнулись в самой легкой, мимолетной улыбке. Почти прежде, чем Персефона успела осознать увиденное, Адам снова отвернулся, чтобы следить за кобылкой, прыгающей по загону. Но этого было достаточно, чтобы Персефона улыбнулась в ответ.

– Почему у меня такое чувство, что мое присутствие сейчас не слишком ценят? – проговорил Гарри с оттенком веселья.

– Я полагаю, Гарри, ты должен часто это чувствовать, – сухо ответил Адам. Он отвернулся от загона и пошел прочь. – Но если ты пойдешь сейчас, у тебя будет масса времени, чтобы собраться.

– О, но ты же будешь по мне скучать. – Гарри рассмеялся, следуя за Адамом.

– Я ни по кому никогда не скучаю. – Адам не остановился, не оглянулся и, казалось, ему было все равно, идет ли Гарри следом.

«По мне он уж точно не скучает», – подумала Персефона, глядя, как расстояние между ними увеличивается. Джордж Сэнфорд, один из двух ее лучших друзей на протяжении всех лет взросления, всегда не забывал предложить ей руку. Он ни разу не оставлял Персефону идти в одиночестве.

Персефона с шумом выдохнула воздух. Он облачком сконденсировался перед ее лицом. Она потерла свой холодный, вероятно, покрасневший нос и снова повернулась к загону. Лютик продолжала капризничать. Джон Хэндли, казалось, был вполне доволен тем, что дает строптивой лошади выплеснуть свое разочарование.

Счастливая кобылка. Она, по крайней мере, могла фыркать и бить копытами от досады. Персефона же не могла сделать ничего, кроме как стоять на холоде и гадать, не лишилась ли она всего в тот день, когда приняла предложение Адама.

– Несчастное создание, не находите?

Персефона подняла взгляд и увидела смутно знакомое лицо, расплывшееся в кривой, щербатой улыбке, пока человек наблюдал за тем, как Лютик брыкается и фыркает.

– Похоже на то. – Почему этот человек, одетый как помощник садовника, казался ей таким знакомым? Она смотрела, как Лютик щелкает своими опасными на вид зубами в сторону Джона. – Возможно, у нее дурной нрав.

Мужчина поджал губы, отчего сеть морщин на его лице стала еще гуще, и задумчиво покачал седой головой.

– Попала сюда несколько месяцев назад. С ней дурно обращались. Она не верит людям. Считает, раз с ней один раз поступили плохо, то и другие так же сделают.

– Но Джон никогда не причинит ей боли. – Персефона наблюдала, как Лютик продолжает буйствовать.

– Не имеет значения, – мужчина втянул воздух сквозь щербины в зубах. – Она не подпустит его к себе. Будет стоять на своём до последнего вздоха, покуда ад не разверзнется.