Текст книги "В Поисках Персефоны (ЛП)"

Автор книги: Сара М. Иден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Слова застряли в горле, но Адам заставил себя продолжить. С отцом он всегда мог поговорить.

– Я не хочу, чтобы Персефона ушла от меня.

Признание вслух придало этим словам пугающую весомость. Мысль о том, что Персефона исчезнет так же, как мать, заставила его желудок сжаться в узел. А от мысли о сотнях людей, снующих по замку Фалстоун – будь то бал, ужин или набег соседей, – его начинало подташнивать.

– Проклятье! – Адам подошел к камину и рухнул в кресло. Женитьба не должна была быть такой сложной.

Снаружи завыл волк. Вой среди бела дня не был чем-то неслыханным. Обычно домашний шум заглушал эти звуки. Но этот вой раздался необычайно близко к замку.

Персефона! Она же с ума сойдет от страха. Адам снова вскочил на ноги и бросился к окну. В саду её не было. Раздался второй вой.

Адам заметил её: она бежала обратно к замку. Она была в истерике, понял он.

Он стремительно пересек комнату и вышел в коридор. Мгновение спустя он достиг лестничной площадки второго этажа и увидел, как Персефона влетает в парадную дверь. Бартон замер в явном замешательстве, но Персефона, казалось, его не замечала.

Адам встретил её на середине лестницы. Персефона едва не сбила его с ног. Она обхватила его за талию и зарылась лицом в его лацкан. Она дрожала. Он тоже, но, вероятно, по совершенно иным причинам.

– Я слышала их, Адам! – её голос сорвался от страха. – Волки уже в Фалстоуне!

– Нет, Персефона, – Адам прижал её к себе чуть крепче. Он убеждал себя, что она просто озябла.

– Я не знаю как, но они, должно быть, пробрались внутрь, – вскрикнула она в тревоге. – Они выли так громко!

– Их нет в стенах замка, Персефона.

– Ты уверен? – Её голос дрожал, а сама она еще теснее прижалась к нему.

– Совершенно. – Адам заметил Бартона: тот стоял у двери и наблюдал за ними чересчур пристально, что Адаму совсем не понравилось. – Бартон, вели подать чай в мой кабинет.

– Слушаюсь, ваша светлость.

С дворецким было покончено. Адам, не выпуская Персефону из объятий, повел её вверх по лестнице.

– Волки выли так близко, – прошептала она.

– Я велю управляющему проверить стаю, – заверил её Адам. – Они всегда обходят замок стороной.

Адам подвел её к самому удобному креслу в библиотеке, радуясь, что оно стоит у самого огня. Она слишком долго пробыла на холоде.

– Чай скоро принесут.

– Спасибо, Адам. – Персефона улыбнулась ему, усаживаясь, но в её глазах всё еще читалась тревога.

– Персефона?

– Да, Адам?

– Я думаю… думаю, нам стоит устроить бал.

– Бал? – Казалось, изумлению её не было предела. Адам и сам подивился собственной смелости.

– Разумеется, если ты не против, – добавил он, покосившись на портрет отца. Стоило сразу понять: затея с балом никуда не годится.

– Я полагала, ты этого не захочешь, – сказала Персефона. – Ведь это значит, что уйма людей в замке.

– У каждой невесты должен быть бал, – пробормотал Адам.

– Но мы всё еще в трауре, – неуверенно произнесла она.

– Полагаю, свадебный бал допустим.

Общество сочло бы допустимым всё, что бы он ни сделал. Никто не посмел бы ему возразить.

– Правда? – Едва уловимая надежда в её голосе заставила Адама улыбнуться.

– Правда. – И он позволил этой улыбке задержаться на лице, какой бы слабой и непривычной она ни была.

И снова на лице Персефоны промелькнуло нечто такое, будто она сдерживала внезапный порыв – слово или жест. Но в итоге она лишь мягко улыбнулась:

– Думаю, бал – это было бы чудесно.

27.

Гарри был настолько потрясен, что ему буквально пришлось сесть.

– Это Адам предложил? – он почти судорожно мотнул головой. – Адам? Тот самый Адам, которого я знаю?

– Я и сама ничего не понимаю, – призналась Персефона. – Никогда бы не подумала, что Адам способен сам предложить устроить бал в замке Фалстоун.

– За вчерашним ужином он не обронил об этом ни единого намека, – Гарри продолжал со скепсисом качать головой. – И когда же он озвучил сей дерзкий замысел?

– Вчера днем. И я вполне ожидаю услышать, что он уже передумал.

– Без сомнения, – лицо Гарри стало задумчивым. – Если вдуматься, в последнее время Адам совершает много несвойственных ему поступков.

– Неужели? – ее попытки лучше понять Адама лишь приводили к еще большему замешательству. Оставалось надеяться, что Гарри прольет свет на истинное положение дел.

– Да вот хотя бы вчера, в его кабинете, – он иронично взглянул на нее. – Он минут двадцать, не меньше, распинался о наших днях в Харроу и о своей старой няне, миссис Робби. И всё допытывался, почему я до сих пор не разорвал с ним знакомство. Адам не говорит о таких вещах. Он вообще не обсуждает ничего хоть сколько-нибудь личного.

Она жаждала ясности, и эти слова дали ей обильную пищу для размышлений. Адам не любил личных тем – Персефона и сама это заметила. Однако теперь, если верить Гарри, Адам только этим и занимался, причем весьма настойчиво. Это было совершенно не в его характере, и Персефона гадала, что же пробудило в нем столь внезапную потребность.

Она была уверена: Адам заговорил с Гарри на эти темы лишь потому, что по какой-то причине нуждался в этом. Артемида порой вела себя так же. Обычно сестра предпочитала не вспоминать о матери, которую никогда не знала, эта тема неизменно делала ее молчаливой и необычайно замкнутой. Персефона подозревала, что Артемида втайне винит себя в смерти матери, скончавшейся в родах. Но бывали моменты, когда Артемиде просто необходимо было поговорить о ней, услышать о ней хоть что-то. И наступали эти моменты почти всегда тогда, когда Артемида чувствовала себя особенно уязвимой: когда она была больна, расстроена или напугана.

Персефоне стало интересно, в чем же так отчаянно нуждался Адам.

– Бартон говорит, кухарка в слезах.

Подобное появление было совсем не в духе Адама, который обычно предпочитал более официальный и отстраненный тон. Он вскинул бровь – он всегда делал так, когда находил ситуацию забавной. На самом деле Адам никогда не смеялся. Если не считать того раза, вспомнила Персефона с тайной улыбкой, когда несколько вечеров назад они увлеченно планировали воображаемое нападение на соседей.

– Что ты с ней сделал? – спросил Гарри.

– Я ничего не делал, – Адам подошел к окнам гостиной, повернувшись спиной к присутствующим. – Ей просто сообщили о предстоящем бале.

– Она так расстроилась из-за этого? – сердце Персефоны екнуло.

– Она так обрадовалась, – поправил Адам. – Сидит за кухонным столом и рыдает от счастья.

– А как отреагировали остальные слуги? – Персефона предпочла скрыть улыбку, вызванную реакцией кухарки.

– Миссис Смитсон развила такую бурную деятельность, будто бал назначен на сегодняшний вечер, а не через три недели. А Бартон просто начинает расплываться в улыбке всякий раз, когда думает, что я не смотрю.

– Через три недели? – Персефона вскочила на ноги. – Но, Адам, как раз через три недели должен приехать Лайнус. Прошу, скажи мне, что ты не передумал насчет его визита! – она замерла, глядя на него и понимая, что лицо ее, должно быть, предательски побледнело.

От этих слов Адам выглядел почти уязвленным. Уязвленным? Она и представить не могла, что Адама способны задеть чьи-то слова.

– Разумеется, нет, Персефона, – его глаза встретились с ее глазами, и ей стало совестно за свои сомнения, настолько явным было его раздражение от ее предположения. – Я подумал, что Лайнусу будет приятно принять участие в празднике, – Адам отвел взгляд. – Он еще маловат, чтобы танцевать на балу, но мог бы хотя бы ненадолго появиться в зале.

– Думаю, Лайнус оценит приглашение, – ответила Персефона, пока Адам отходил в сторону.

Она хотела стать Адаму другом, но пока ей удавалось лишь сильнее отдалить его. Тишина в комнате стала тягостной. Персефона заметила, что Гарри наблюдает за Адамом с изрядным недоумением, что не предвещало ничего хорошего. Если даже ближайший друг находит поведение Адама странным, то у нее и вовсе нет шансов.

Она лихорадочно искала верные слова или подходящую тему. Гарри упоминал, что Адам в последнее время настроен обсуждать свое детство.

– Понравился бы тебе бал, когда тебе было тринадцать? – спросила она.

– Ему и сейчас балы не нравятся, – вставил Гарри. Персефона бросила на Гарри раздосадованный взгляд.

– Так к чему эта внезапная тяга к светским приемам, Адам? – продолжал напирать Гарри. Адам зашагал к окну, но не ответил. – Ты пригласил младшего брата Персефоны. А теперь еще и бал... полагаю, все мало-мальски значимые семейства северной Англии соберутся в Фалстоуне одновременно, – комментарии Гарри явно не способствовали улучшению настроения Адама. – А ведь это именно то, от чего ты обычно чувствуешь себя глубоко несчастным.

«Несчастным»?

– Я не хочу, чтобы ты был несчастен, Адам, – сказала Персефона, полностью сосредоточив на нем свое внимание.

– Я не буду несчастным, – проворчал он. Впрочем, вид у него уже был страдальческий.

– Ты просто сделаешь несчастными всех нас, – не унимался Гарри. – Возможно, тебе стоит отменить всё это и избавить нас от мучений.

Отменить? Не рассылать приглашения? И для Лайнуса тоже? Персефона не сводила глаз с Адама. Неужели он действительно на это пойдет?

– Лично я за то, чтобы в Фалстоуне было как можно тише и спокойнее. Тогда и ты будешь пребывать в покое, а это лучше для всех причастных, – продолжал Гарри. Персефона чувствовала, как в ней нарастает тревога. Вдруг ему удастся убедить Адама забрать приглашение назад? – И я полагаю, ни одно приглашение еще не было фактически отправлено, – добавил Гарри. – Так что не составит труда предотвратить приезд гостей...

– Заткнись, Гарри! – Персефона едва узнала собственный голос, охрипший от внезапного прилива чувств.

Оба джентльмена уставились на нее: в глазах Гарри читался шок, в глазах Адама – удивление, смешанное с чем-то похожим на иронию.

– Клянусь, Гарри, если ты уговоришь его отказать моему брату, – голос ее сорвался на неестественно высокую ноту, – я... я велю посадить тебя в железную клетку на площади!

– Не забудь про мой арбалет, Персефона, – Адам подошел и встал рядом с ней. – Это было бы весьма эффективное средство заставить его замолчать.

– Но клетка – это мучительнее, – пробормотала она, опуская глаза, чтобы скрыть внезапно набежавшие слезы.

В этот миг Персефона осознала, что, вопреки всем былым намерениям, она всем сердцем жаждет встречи с братом. Если Адам откажется от своего обещания, она будет раздавлена.

– Не думал, что заслужил подобную участь, – подал голос Гарри. Персефона гневно взглянула на него, но не смогла сдержать легкую дрожь в подбородке.

– Гарри не настолько убедителен, чтобы заставить меня отменить визит Лайнуса, Персефона, – в голосе Адама снова послышалось раздражение. Она слушала, не поднимая глаз. – Я уже говорил тебе прежде: я не бросаю слов на ветер. Я сказал, что Лайнус приедет в Фалстоун. Тебе не о чем беспокоиться.

– Но я беспокоюсь! – она повернулась к нему, чувствуя, что ее собственное терпение на исходе. – Ты велишь мне доверять тебе, но я не знаю, смогу ли. Я совсем тебя не знаю, Адам. Понятия не имею, что ты за человек. И это... это пугает меня.

– Я пугаю тебя? – его голос стал тихим, а во взгляде промелькнула тревога.

– Я сказала не это.

– Действительно, совсем не это, – подтвердил Гарри.

– Заткнись, Гарри! – рявкнули Персефона и Адам в унисон.

Гарри улыбнулся так, словно происходящее доставляло ему истинное удовольствие.

– Приятно видеть, что я являюсь объединяющей силой.

Это было уже слишком. Чувствуя, что ее решимость тает, Персефона резко развернулась и бросилась к двери. Но не успела она сделать и шага, как чья-то рука перехватила ее запястье.

Она оглянулась – удивленная, сбитая с толку и слегка встревоженная. Адам удерживал ее, на его лбу пролегла складка явного недовольства.

– Не уходи, – произнес он тоном, полным властности и силы. Персефона попыталась высвободиться, но он держал крепко.

– Позволь мне...

– Пожалуйста, не уходи, – поправился он.

Персефона перестала сопротивляться, едва взглянув ему в лицо. Там снова было то самое выражение – она могла бы поклясться, что оно было вызвано болью, или страхом, или и тем, и другим одновременно. Оно было едва уловимым, почти теряясь за маской холодности и превосходства, которую он обычно носил. Когда-то в прошлом Адаму причинили боль, и эта боль всё еще не отпускала его. И в те редкие мгновения, когда сквозь суровую оболочку проглядывал иной, более мягкий Адам, Персефоне казалось, что она видит его истинное лицо.

– Сейчас был бы идеальный момент для своевременного ухода, Гарри, – Адам не смотрел на друга. Он все еще держал Персефону за запястье, хотя и совсем не больно.

– Намек понят, – Гарри отвесил шутливый поклон и выскользнул из комнаты.

– А теперь послушай меня, Персефона Ифигения, – Адам посмотрел на нее очень решительно, почти яростно, его тон не допускал возражений. – У меня есть недостатки, как и у любого другого человека, но я не лжец. Я обещал, что твой брат навестит тебя здесь, и никто – ни Гарри, ни кто-либо другой – не заставит меня нарушить это обещание. Это ясно?

Она почувствовала, как задрожал подбородок, и согласно кивнула. И в мгновение ока надменный герцог словно исчез, и перед ней оказался обычный человек.

– Только не плачь, – сказал он с оттенком замешательства и тревоги.

Свободной рукой Персефона смахнула предательскую слезу.

– Наверное, я и сама не понимала, как сильно хочу увидеть брата, пока не испугалась, что этого не случится.

Адам, казалось, изучал ее какое-то время, в его глазах отразилась внутренняя борьба.

– Прости меня, – неловко пробормотал он, отпуская ее руку. Персефона лишь отмахнулась от извинений. Никто из них не двигался, они стояли на расстоянии вытянутой руки, переводя взгляд с одного предмета в комнате на другой и лишь изредка, буквально на мгновение, задерживая взор

друг на друге. Тишина была неловкой. Сам воздух вокруг них казался наэлектризованным и полным тревожного ожидания.

– Ты гуляла сегодня в своем саду? – его голос стал непривычно мягким.

– В моем саду?

– В саду за живой изгородью, – неловко поправился он. Адам даже выглядел слегка смущенным.

«Он считает его моим садом, так же как и я», – с благоговением подумала Персефона. Неужели он понимает, почему этот уголок стал так важен для нее? Почему она так дорожит им?

– Сегодня шел снег, – ответила она на его вопрос.

Адам наконец улыбнулся:

– Это Нортумберленд.

Боже, до чего же он преображался, когда улыбался. На этот раз улыбка коснулась и его глаз. Его синих глаз. Божественно синих.

– Снег будет идти еще не один месяц.

– Иными словами, мне нужно привыкать к снегу, – она улыбнулась в ответ.

Он молча кивнул, изучая ее так же пристально, как и она его. Как же ей хотелось, чтобы траурный этикет позволял носить синее. Ей казалось, что с синими глазами она выглядит красивее, а Персефона не помнила случая, когда ей хотелось бы выглядеть красивой сильнее, чем в этот миг.

Эта мысль поразила ее. Ей пришлось закрыть глаза, осознав случившееся. Если Адам и дальше будет таким добрым и мягким, и если она не проявит осторожность, то окажется в серьезной опасности: она может полюбить его, и чувство это будет гораздо сильнее простой дружбы. А безответная любовь – это совсем не то, к чему она стремилась.

28.

Адам лишился дара речи. С ним такого никогда не случалось. Он вошел в малую гостиную в ожидании обеда лишь для того, чтобы обнаружить свою мать, преспокойно сидящую на софе бок о бок с Персефоной.

– Добрый вечер. – Мать улыбнулась той самой жалостливой улыбкой, которую приберегала для особых случаев. – У тебя неважный вид, мой бедный мальчик.

– Я в порядке, – Адам отошел от нее подальше. По правде говоря, он не ожидал, что мать явится в Нортумберленд ради этого нелепого свадебного бала. Ему следовало быть проницательнее. Балы никогда не могли удержать ее в поместье, но они неизменно заставляли ее возвращаться: из Ньюкасла, из Лидса, из Лондона.

– Я как раз рассказывала Персефоне о тех чудесных балах, что мы когда-то давали здесь, в замке. – Тон матери стал мечтательным и полным воспоминаний. – Даже лондонские газеты в подробностях описывали каждый вечер: список гостей, убранство, меню. Балы в Фалстоуне были поистине легендарными.

– И совершенно бессмысленными, – добавил Адам себе под нос. Он знал, что отец устраивал эти грандиозные празднества исключительно ради нее. Она всё равно ушла.

– Я уверена, что наш бал будет куда менее пышным. – В голосе Персефоны не слышалось ни извинения, ни разочарования, лишь констатация факта. Адам был благодарен ей за это. Почему-то он не мог вынести и мысли о том, что она будет разочарована своим свадебным балом или чем-либо еще – особенно им самим. Если бы она попросила, он устроил бы для нее самый роскошный вечер, какой только можно вообразить.

– О, но всё еще можно исправить, – обратилась мать к Персефоне. – Несколько изменений в меню, возможно, более сложное оформление...

– Нет, – прервала ее Персефона. – Уверяю вас, мои вкусы куда скромнее. Мы с миссис Смитсон уже обсудили меню и все приготовления, и я вполне довольна.

– «Довольна» и «рада» – это не одно и то же, – заметила мать.

Значит ли это, что она огорчена? Адам искоса взглянул на Персефону. Она и впрямь выглядела немного взволнованной.

Адам подошел к окну. Окна малой гостиной выходили на северный сад и башню. Это было единственное место в Фалстоуне, которому позволялось оставаться диким. Он всегда любил это место – единственную часть дома, в которой не чувствовалось притворства.

– Я и довольна, и рада, – настояла Персефона.

Адам гадал, искренне ли она это говорит. Она была именно тем человеком, который довольствуется малым, лишь бы угодить другому, лишь бы сохранить мир и гармонию. Он не хотел, чтобы она довольствовалась малым. Он не хотел, чтобы она была просто удовлетворена.

Адам хотел, чтобы она была счастлива. Он хотел, чтобы Фалстоун стал ее домом. Чтобы у нее было всё, чего она пожелает.

Потирая лоб рукой, Адам издал долгий, беззвучный вздох.

«Я – вылитый отец», – признал он с невольной горечью. Впервые в жизни Адаму совсем не улыбалась мысль о том, что он унаследовал одну из отцовских черт. Отец провел ранние годы Адама, потакая матери, стараясь дать ей всё, что она хотела. В конце концов он остался одинок и – Адам осознал это с острой болью – отец был сломлен, уничтожен ее уходом и собственным бессилием угодить жене.

Теперь Адам пытался сделать то же самое. Он намеревался удержать Персефону в Фалстоуне с помощью подкупов, развлечений, гостей – всего, что, по его мнению, могло ей понравиться.

«Это никогда не сработает, – твердил он себе. – Не сработало прежде, не сработает и сейчас».

– Вы непременно должны позволить мне помочь со следующим приемом, – говорила мать, когда Адам снова прислушался к разговору дам. – Я могла бы порекомендовать нескольких особ, чье присутствие вам стоит рассмотреть. – Ее энтузиазм рос с каждым словом. Адам почувствовал, как напряжение сковывает его тело. – Мои друзья, они просто очаровательны.

Друзья матери будут расхаживать по коридорам того самого дома, из которого они ее когда-то выманили? После всего, что сделал отец, после всего времени, что сам Адам провел в молитвах и мольбах, умоляя ее остаться, мать вдруг так охотно жаждет быть в Фалстоуне? И она хочет привести с собой тех людей, что разрушили его семью, когда он был еще ребенком.

– Прошу прощения, – произнес он голосом достаточно суровым, чтобы оборвать их беседу.

Обе дамы подняли на него глаза. Это был идеальный момент, чтобы положить конец всем планам матери. Он мог бы заявить ей, что никаких других приемов после этого проклятого бала не будет.

Но что-то в нем заставило его вновь почувствовать себя пятилетним мальчишкой, бегущим к парадным дверям, потому что мама вернулась, и обещающим быть хорошим, если только она останется хоть ненадолго. Он бы цеплялся за ее юбки и умолял рассказать о своих поездках, прийти в детскую и почитать ему. Отец улыбался бы ей, приветствовал нежным поцелуем в щеку и говорил, как он счастлив ее возвращению.

Отослать ее прочь казалось предательством памяти отца, что не имело никакого смысла. Отца больше не было. Не было и того маленького мальчика, и всё же Адам отчетливо видел боль на его лице в тот миг, когда мать ускользнула вновь.

– Прошу прощения. – На этот раз его голос прозвучал мягче. Он направился обратно к дверям гостиной.

– Но как же обед? – запротестовала мать.

По крайней мере, она не добавила «мой бедный мальчик».

– Я не особенно голоден, матушка. – Гнев овладел им, хотя он не мог в точности объяснить его причину.

– Ты болен, бедный мой...

– Я не болен! – отрезал он. – Я просто не голоден.

– Но лишать себя обеда вредно для здоровья, – заговорила мать тем самым наставительным тоном, который помнился ему еще со времен детской.

– Адам вполне способен сам решить, что для него полезно, – произнесла Персефона с легкой укоризной в голосе.

– Благодарю тебя, Персефона. – Напряжение лишь усилилось, пока он стоял в дверном проеме. – Прошу простить меня, леди. – Он отвесил краткий, но строго соответствующий этикету поклон и вышел из комнаты.

До бала оставалось всего две недели. За ту неделю, что прошла с тех пор, как Адам предложил эту безумную затею, он не раз успел об этом пожалеть. Но, как он и говорил Персефоне, он был человеком слова. Об отмене не могло быть и речи.

Все разосланные приглашения были приняты – за исключением семьи Джонквилов, которые всё еще пребывали в глубоком трауре по случаю кончины графа, – так что бал обещал стать именно тем столпотворением, которое боготворил Лондон и которое презирал Адам.

Он замер посреди своего кабинета, добравшись туда, даже не заметив дороги. Так же машинально взгляд Адама обратился к портрету отца и его самого. Что сталось с принципами: «Герцоги не зависят от людей» или «Нам без нее лучше»?

Если им было так хорошо без матери, почему отец так отчаянно пытался ее удержать? Адам смотрел на портрет, словно тот мог дать ответ. Она всё равно ушла. И отец умер разочарованным и одиноким человеком, несмотря на все попытки Адама стать для него своего рода утешением. Этого было недостаточно. Его самого было недостаточно для них обоих.

Мать бросила его. Затем ушел и отец. И Персефона, он был в этом уверен, станет следующей. Как часто он твердил себе, что ему всё равно, что ему никто не нужен? Он больше не был ребенком, молящим о любви матери или одобрении отца. Он больше в этом не нуждался.

Адам пробормотал проклятие и стремительно пересек комнату, направляясь к окнам. Было слишком темно, чтобы разглядеть сад Персефоны, так что стоять здесь было бессмысленно, и всё же он не двигался с места.

Что с ним происходит? Десятилетиями он оставался спокойным, рассудительным и невозмутимым. Он сохранял хладнокровие в любой ситуации. Он решал проблемы быстро и решительно. И вдруг бродит по собственному дому, растерянный и разочарованный. И он, никогда не утруждавший себя эмоциями, теперь был в ярости, напряжен и доведен до предела.

Сдавленно вскрикнув от мучительного разочарования, Адам ударил кулаком в стену, чувствуя боль от столкновения плоти с толстым, твердым камнем. Еще одно проклятие сорвалось с его губ – не от боли, а от собственного бессилия держать себя в руках.

Адам почувствовал, как мягкая, нежная рука легла поверх его кулака, всё еще прижатого к стене. Персефона.

– Ты повредишь руку, если будешь продолжать в том же духе. – Она бережно отвела его ноющую руку от этого карающего камня.

Он не хотел, чтобы Персефона спасала его от самого себя. Это стало бы еще одной вещью, в которой он зависел бы от нее.

– Иди обедать, Персефона, – проворчал Адам, высвобождая руку и возвращаясь взглядом к темноте за окном.

– Я так и планирую, – отозвалась она. – Вот здесь будет в самый раз. – Последние слова она адресовала кому-то, стоящему позади них.

Адам оглянулся и увидел лакея в сопровождении старшей горничной, которые ставили на его письменный стол тяжело нагруженный поднос с обедом. Оба выглядели встревоженными и неуверенными. Да и как иначе? Никто из них не входил в число тех немногих слуг, кому разрешалось посещать его кабинет. После короткого реверанса и поклона слуги покинули комнату со скоростью лисицы в разгар охотничьего сезона.

– Я же сказал, что не голоден, – пробурчал Адам.

– Я знаю, – Персефона казалась совершенно невозмутимой. – Но я голодна.

– Матушка...

– Обедает с Гарри, – перебила она его. – А я буду есть здесь.

– В этой комнате никто не ест. – Адам призвал на помощь свой властный герцогский голос.

– Ты предпочтешь бы, чтобы я умерла с голоду? – Он не услышал в ее голосе ни малейшей запинки или тени страха.

Адам повернулся и посмотрел на нее. Персефона стояла с высоко поднятым подбородком, голос звучал решительно, но глаза выдавали нервозность, которая уязвила его до глубины души – тот же самый взгляд он видел у нее последние две недели, когда волчья стая заявляла о своем присутствии. Она снова пыталась быть храброй.

Слова управляющего лишь доказали очевидное: волки подошли к Фалстоуну ближе обычного, оглашая округу оглушительным воем. Мужчины старались успокоить Персефону, твердя, что бояться нечего, и она приложила поистине героические усилия, чтобы вид ее не выдавал затаенной тревоги. Но в глубине ее глаз всегда таилось то самое выражение, которое застыло там и сейчас.

– Если ты и впрямь находишься на грани истощения, что ж, восполни силы, – нетерпеливо ответил Адам, пересекая комнату и опускаясь в свое привычное кресло у камина.

Звуки расставляемых тарелок и приборов разнеслись по комнате. Она вторгалась в каждый аспект его жизни, меняя его правила, его распорядок. Ему следовало бы злиться еще сильнее, негодовать. Вместо этого он находил этот шум, аромат ее обеда и само ее присутствие успокаивающими.

– Проклятье, – пробормотал он.

– Пахнет чудесно, не правда ли? Как жаль, что ты совсем не голоден.

Адам повернул голову ровно настолько, чтобы видеть, как она наполняет свою тарелку выбранными блюдами. Внезапно Адам, который и впрямь недавно потерял аппетит, почувствовал зверский голод.

– Это намек, Персефона?

– Намек? – переспросила она слишком уж невинно.

– Ты пытаешься убедить меня присоединиться к тебе. – Адам подозревал, что она прекрасно это понимает. Неужели она поддразнивает его? Никто не смел поддразнивать герцога Килдера.

– Присоединиться? – повторила она. – Я же сказала: этот обед подали для меня. Если ты чего-то хочешь, тебе придется самому распорядиться, чтобы прислали из кухни.

Адам с сомнением оглядел обильные яства. Еды там было более чем достаточно на двоих. Она никак не могла рассчитывать съесть всё это в одиночку.

– Ты планируешь съесть целого цыпленка?

– Это вовсе не целый цыпленок. – Она продолжала наполнять тарелку. – Да и не такой уж он большой, если на то пошло. На самом деле, очень хорошо, что кухня прислала в придачу еще много чего другого. Иначе я рисковала бы совсем зачахнуть.

Адам покачал головой, подавляя смешок. С Персефоной у него случались самые странные разговоры. И всё же он наслаждался ими. Только вчера она поведала ему о своей последней стычке с Атласом. Конь решил через несколько минут после начала ежедневной прогулки, что ему куда приятнее стоять на месте, чем нарезать круги по загону. Ее рассказ заставил его усмехнуться, вопреки всей его решимости.

Несколько недель назад он сказал ей, что ее присутствие в комнате помогает ему заснуть. Теперь это всё реже соответствовало истине. Когда она не развлекала его историями о своем дне, он наблюдал за тем, как она спит, или думал о ней, или гадал, что еще ему нужно сделать, чтобы она была счастлива в Фалстоуне.

«Одержимость не может принести мужчине ничего хорошего», – твердил себе Адам вот уже несколько дней.

Тарелка с едой была поставлена на столик подле его кресла. Адам перевел взгляд с затухающего огня на Персефону, стоящую рядом. Как она вообще могла быть счастлива в Фалстоуне с ним?

Но она одарила его дружеской улыбкой.

– Ты ведь не ждал, что я съем целого цыпленка, верно?

Она поддразнивала его. Но даже новизна этого ощущения не могла пробиться сквозь его задумчивость. Персефона продолжала стоять рядом, но Адам упорно не смотрел ей в лицо. Он не хотел видеть в ее глазах отвращения теперь, когда она была так близко, или, что еще хуже – жалости.

Сам того не желая, он сосредоточил внимание на ее руке, висящей вдоль тела совсем рядом с его собственной. У женщин всегда такие крошечные ладони. Адам приподнял пальцы с подлокотника кресла – ровно настолько, чтобы коснуться кончиков ее пальцев своими.

Персефона замерла. Адам посмотрел на нее снизу вверх. В выражении ее лица было нечто почти болезненное. Он тут же убрал руку.

– Спасибо за обед, Персефона.

– Пожалуйста. – С этими словами она вернулась к столу.

Он был таким же глупцом, как и его отец, – тянулся к женщине, которая не желала иметь с ним ничего общего.

Но Адам не повторит тех же ошибок. Он хотел, чтобы она осталась – с этим он ничего не мог поделать, – но он поклялся себе, что не позволит себе полюбить ее.

29.

– Сейчас час ночи, Персефона.

Она обернулась к дверям детской. Она никак не ожидала, что Адам придет искать ее. Весь ужин в кабинете он был молчалив и отстранен. Она надеялась поговорить с ним по-дружески, но ее попытка проявить участие и поддержку, казалось, не увенчалась успехом.

Персефона закрыла глаза, и воспоминание о его невесомом прикосновении к ее пальцам болезненной вспышкой пронеслось в уме. Будь он нежен с ней – будь их брак таким, о котором Персефона всегда мечтала, – это касание могло бы показаться ласковым. Вместо этого оно стало мучительным, почти терзающим. В тот миг ей хотелось взять его за руку, но она знала: сделай она это, и лишь сильнее откроется чувствам, которые в итоге причинят ей боль.

– Мне не дает покоя мысль, что Лайнусу здесь было бы неуютно, – Персефона постаралась, чтобы в голосе не отразилась буря ее эмоций. – Я пыталась решить, как мне следует поступить.

– Ты хочешь поселить мичмана Королевского флота в детской? – спросил Адам.

– Он всего лишь ребенок, – она направилась к двери, мимоходом коснувшись пальцами столешницы.

– Тринадцатилетний юноша не совсем ребенок, – возразил Адам. – Тем более после двух лет службы на флоте.

Она не хотела этого слышать. В ее воображении Лайнус все еще оставался маленьким мальчиком, ласковым ребенком, которого она учила читать и писать, братом, который заново научил ее играть в бирюльки. Она не была готова признать, что он так сильно изменился. Мысль о встрече с маленьким Лайнусом вызывала у нее необъяснимую тревогу. Насколько он стал другим?

– Значит, мне стоит выбрать для него другую комнату? – Персефона попыталась придать голосу безразличие, которого не чувствовала.