Текст книги "В Поисках Персефоны (ЛП)"

Автор книги: Сара М. Иден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Адам взглянул на свои ладони. Кровь забилась в каждую складку кожи, окрасив их во все оттенки – от бледно-розового до почти черного. Он смотрел на них в каком-то мрачном оцепенении, не в силах отвести глаз.

– Вам станет легче, когда смоете это, Ваша Светлость, – мягко сказала девушка. – Сердце любого человека заболит, когда увидишь кровь своей жены.

Он кивнул и молча подошел к умывальнику. Адам погрузил руки в теплую, спокойную воду. Красные нити закружились, затуманивая прозрачность. Одной воды было мало. Адам взял полотенце – единственное чистое во всем доме, как ему показалось – и принялся тереть.

Сердце любого человека заболит.

Адам не мог представить, что это чувство можно описать как-то иначе. Сам он вышел из этой передряги невредимым, и все же он чувствовал боль – внутреннюю, ноющую боль.

Адам взглянул на Персефону. На ее лице застыло выражение крайнего страдания. Тихие стоны вырывались у нее из горла, пока горничная кропотливо зашивала раны. Адам помнил эту боль – ощущение, когда тебя сшивают заново. Это была боль, наслоившаяся на боль. Он годами не

позволял себе думать о тех временах – о жестоких операциях и долгом, мучительном восстановлении.

Адам тер и споласкивал руки снова и снова, пока кожа не покраснела – теперь уже не от крови, а от его неистового усердия. Но тщетно: каждая линия, каждая крохотная морщинка на ладонях оставались неестественно темными, а под ногтями все еще виднелись бурые следы.

Понадобится время, чтобы окончательно отмыться, хотя Адам не верил, что когда-нибудь сможет выкинуть из головы образы последних нескольких часов.

– Адам... – донесся до него приглушенный стон. Он быстро вытер руки и бросил таз с мутной, розовато-рыжей водой.

Он сел рядом с Персефоной и сжал ее пальцы в своих. Слеза скатилась по кончику ее носа. Адам нежно смахнул ее.

– Она скоро закончит? – с трудом выговорила Персефона.

– Скоро, – прошептал Адам. Она словно немного расслабилась, почувствовав его поддержку. Адам не думал, что она вообще что-то видит сквозь заплывший глаз. Ее боль, должно быть, была почти невыносимой.

– Адам?

– Да, дорогая? – Дорогая? Адам на мгновение замер, пораженный тем, как естественно это слово сорвалось с его губ.

– Пожалуйста, останься со мной, – прошептала Персефона. Он не знал, что подтолкнуло его к этому порыву, но он наклонился и легонько поцеловал ее в лоб, задержавшись на мгновение дольше необходимого.

«Если и ты останешься со мной», – едва шевельнул он губами, не произнося ни звука.

Он оставался рядом, пока горничная не затянула последний стежок и не обернула ногу Персефоны чистыми полосками льна.

Через несколько минут они сидели на скамейке у изножья её кровати, Персефона прижималась к нему, свернувшись и уткнувшись в его грудь, а он обнимал ее. Служанки меняли постельное белье – то, что было, оказалось безнадежно испорчено кровью, водой и бренди. С тем же успехом она могла бы прилечь на кушетку в своей гостиной, но Адам не пожелал об этом и слышать. За те несколько минут, что он держал ее, Персефона уснула.

Наблюдение за ее сном стало его привычкой за последние два месяца. Но никогда еще он не смотрел на нее так пристально, как сейчас. Она была бледной, в синяках и явно страдала от боли. Пока не приедет хирург из Хоика или лекарь из Сифтона, они не узнают, сломана ли лодыжка. Только время поможет сойти отеку с лица. А что, если в раны попала инфекция? Заражение крови может развиться быстро.

Нет, Адам покачал головой. Он вылил столько бренди, что хватило бы очистить раны целому армейскому полку. Но будет ли этого достаточно? Он ведь не медик.

– Ваша Светлость?

Он поднял взгляд на горничную.

– Ее Светлости нужно переодеться в чистую ночную сорочку.

– Разумеется. – Адам наклонился к жене. – Персефона. – Легкий толчок, и она зашевелилась. – Персефона? Она посмотрела на него, ее взгляд был туманным от усталости и смятения. – Твоя горничная собирается тебя переодеть. Было бы лучше, если бы ты проснулась.

Она кивнула, но все еще казалась далекой, полусонной. Адам взглянул на свою одежду, покрытую пятнами крови и грязи.

– Мне тоже нужно переодеться.

Персефона приподнялась и слабо улыбнулась. Она кивнула, но взгляд её оставался отрешенным, словно она всё ещё была во власти сна.

– Мы позаботимся о ней, Ваша Светлость, – сказала горничная. Краем глаза Адам заметил, как другие служанки согласно кивают.

– Пошлите за мной, если ей что-нибудь понадобится, хорошо?

– Конечно, – отозвались те. Служанки смотрели на него в упор, как на влюбленного мальчишку, расплываясь в приторных улыбках и глядя на него чересчур понимающими глазами. Адаму внезапно стало ужасно не по себе.

– Постарайся отдохнуть, – бросил он Персефоне и, настороженно поглядывая на женщин, вышел так быстро, как только позволяло его достоинство.

32.

Управляющий Фалстоуна, мистер Хейворт, ждал в кабинете Адама, когда тот вошел туда спустя несколько минут после того, как сменил окровавленную одежду. Бартон сообщил ему, что управляющий желает поговорить с ним.

– Надеюсь, у тебя есть новости относительно стаи. – Адам не стал тратить время на приветствия и прошел прямиком к своему столу.

Хейворт кивнул, комкая в руках шляпу. Он сел, когда Адам жестом разрешил это.

– Мы с сыном последние несколько дней объезжали леса Фалстоуна. Ваша Светлость, там видны следы браконьерства. И весьма масштабного.

– Значит, стае стало трудно находить дичь?

– Они расширяют свои охотничьи угодья, – подтвердил Хейворт.

– Даже в самые суровые зимы они не нападали на всадников и не приближались к воротам замка, – заметил Адам. – Сегодня же они сделали и то, и другое.

Хейворт снова кивнул в своей характерной манере. Это не всегда означало «да», обычно он лишь подтверждал, что услышал сказанное.

– То, что они становятся агрессивнее, особенно по отношению к людям, дурной знак для диких зверей.

– Поверь мне, Хейворт, я это прекрасно осознаю.

– Ваша Светлость, у меня есть предложение, как оттеснить стаю обратно в чащу.

– Излагай свое предложение.

– Сначала нужно пресечь браконьерство. Гвардейцы вдоль дорог помогли бы делу и, возможно, не подпустили бы стаю к воротам.

– Если только волки просто-напросто не сожрут этих гвардейцев, – парировал Адам.

– Несколько приманок выманят их обратно в лес. На северной стороне больше дичи. Как только стая поймет это, они там и останутся.

– И как же нам заставить их это понять?

– С помощью запаха, – ответил Хейворт. – У волков острый нюх.

В этой идее было здравое зерно. Гончих ведь тоже натаскивали по следу.

– Пожалуй, стоит попробовать, – согласился Адам. – Разумеется, в лесу Фалстоуна стоят два коттеджа арендаторов, а также твой собственный дом. Найди путь в обход них.

– Конечно, Ваша Светлость.

– Джон Хэндли, Ваша Светлость, – объявил от двери Бартон. Адам поднял глаза. Джон чувствовал себя в высшей степени неловко. Он сумел уйти от стаи нападающих волков, ведя под уздцы хромую лошадь, и при этом даже не побледнел, но стоило ему оказаться в одной из жилых комнат замка, как он, казалось, был готов лишиться чувств.

– Входи, Джон. – Адам заговорил тоном, не терпящим возражений. Тот сделал шаг-другой внутрь, но остался стоять у самой двери, низко опустив голову. – В чем дело? – спросил Адам.

Джон ни за что бы не пришел в замок и не позволил бы проводить себя в кабинет – да и Бартон не привел бы его сюда, – если бы его весть не была срочной.

– Атлас, Ваша Светлость, – пробормотал Джон.

– Что с Атласом?

Неужели раны коня уже оказались смертельными? Персефона будет безутешна. Адам и сам почувствовал щемящую боль в груди. Он видел, как Атлас защищал Персефону в том лесу. Без сомнения, он спас ей жизнь.

– Кажется, я знаю... У меня есть догадка, почему стая напала именно на него.

– Помимо того, что он оказался в лесу в разгар зимы?

Джон кивнул.

– Что тебе удалось узнать?

– Мы как раз обмывали его раны, Ваша Светлость, и никак не могли не почуять запах... престранный, надо сказать.

– Запах? – Это было более чем загадочно.

– Да вроде как... ну, точь-в-точь как от шмата бекона.

– Бекона? – Хейворт эхом повторил недоуменный вопрос Адама.

– Да, Ваша Светлость. И я вот думаю, не потому ли волки набросились на Атласа. Они не тронули ни меня с моей лошадью, ни вас с Зевсом. Не по-настоящему, если учесть, как рьяно они наседали на Атласа. Ее Светлость могла тоже пропитаться этим запахом, и вот почему стая заинтересовалась ею, хотя и не так сильно, как Атласом.

– Ты говорил о запахах, Хейворт. – Адам посмотрел на своего управляющего. – Может ли запах бекона служить приманкой?

Хейворт подтвердил это кивком.

– Каким образом лошадь могла пропахнуть мясом? – спросил Адам у Джона.

– Все, что мне в голову приходит: кто-то из конюхов плохо помыл руки после завтрака или, может, сунул кусок бекона в карман, чтоб съесть попозже, да и запачкал коня или седло, или еще что вроде того. – Акцент Джона всегда становился грубее, когда тот был расстроен. Неряшливость персонала должна была вывести из себя человека, который так гордился своими конюшнями.

– Это могло бы объяснить слабый запах. Но ты, кажется, даешь понять, что он был сильнее.

Джон вскинул руки в жесте растерянного недоумения. Было очевидно, что он не в силах полностью это объяснить.

– Прорывалась ли стая за стены? – спросил Адам.

– Нет, Ваша Светлость, – ответил Джон. – Они постояли за воротами какое-то время, а потом ушли обратно в лес.

– Это хороший знак, Ваша Светлость, – вставил Хейворт. – Похоже, они не стали агрессивнее. Просто искушение было слишком велико.

– Поговори со своими людьми, – распорядился Адам, обращаясь к Джону. – Выясни, как это произошло. Если это имело отношение к нападению, я не хочу, чтобы подобная ошибка повторилась.

– Слушаюсь, Ваша Светлость. – Джон поклонился и поспешно покинул комнату.

Следом ушел и Хейворт, пообещав через день представить Адаму подробный план по борьбе со стаей. Адам уперся локтями в стол и потер лоб кончиками пальцев. Неужели что-то столь простое, как плохая привычка мыть руки после завтрака, могло привести к

такому кошмару? Это казалось маловероятным. Сколько раз сам Адам отправлялся на прогулку, съев на завтрак почки или ветчину? Не было никакой гарантии, что он мыл руки достаточно тщательно, чтобы полностью истребить малейший аромат. И все же стая никогда не нападала на него.

Он переплел пальцы и положил подбородок на сложенные руки, размышляя. В одном Джон был прав: стая определенно интересовалась Атласом больше, чем кем-либо другим. Даже Персефона, оказавшаяся в самой гуще схватки, получила больше травм от падения, чем от волков, хотя все могло измениться в один миг, если бы не подоспел Адам.

Стая вернулась в лес. Адам внезапно вспомнил об этом. Он тут же вскочил и направился к дверям кабинета. Он вышел на лестничную площадку первого этажа. У парадной двери должен был находиться либо Бартон, либо лакей. Там был лакей.

Адам на мгновение задумался, прежде чем вспомнил имя мужчины.

– Джозеф.

Тот поднял взгляд.

– Передай Бартону, что я хочу, чтобы он послал за мистером Джонсом в Сифтон. – Если стая больше не представляла угрозы, следовало пригласить лекаря.

Лакей Джозеф поклонился и ушел передать поручение.

– Адам? – послышался голос матери, странно придушенный и надломленный. Он обернулся и увидел ее: она стояла у дверей малой гостиной, сжимая в руках скомканный платок, а на глазах ее были настоящие слезы.

Слезы? Адам никогда не видел мать плачущей. Ни разу в его жизни.

– Что случилось? – В его голосе просквозила тревога.

– Могу я поговорить с тобой? Пожалуйста. – Куда делся ее снисходительный тон? Она обратилась к нему почти так, словно он был взрослым мужчиной.

Адаму стало не по себе. Он осторожно вошел в гостиную, не сводя с матери настороженного взгляда. Она вела себя странно: дергалась, нервничала.

– Возможно, тебе стоит присесть, – предложил Адам.

– Прости меня, Адам. Я знаю, ты хотел, чтобы я помогла с Персефоной. – Она, казалось, побледнела еще больше. – Я уверена, что подвела тебя. Ты, должно быть, так разочарован... – Ее голос сорвался. Мать сделала несколько судорожных вдохов.

– Сядь, матушка. – Адам взял ее под локоть и подвел к креслу.

Она слабо улыбнулась ему.

– Иногда ты так похож на своего отца, – произнесла она с затуманенным взором, – того добрейшей души человека.

Глаза Адама, должно быть, стали вдвое больше. Мать никогда не сравнивала его с отцом. До этого момента он не мог бы даже предположить, сочла бы она подобное сходство положительной или отрицательной чертой.

– Ты в порядке, матушка? – Адам наблюдал за ней с растущим беспокойством.

– О... – Она махнула рукой, хотя ее лицо было воплощением смятения. – Я надеялась, что ты никогда не узнаешь о моем самом постыдном изъяне.

– Изъяне?

– Я не умею вести себя с больными, Адам. Я становлюсь невыносимой. Всегда была такой и остаюсь сейчас. – Она вытерла глаза. – Даже когда я была ребенком, и кто-то из моих братьев или сестер простужался, я доводила нашу бедную няню донервного срыва своей суетой. Моя мать всегда говорила мне, что все изменится, когда я сама стану матерью – что проснется некий материнский инстинкт.

Адам совершенно запутался. Мать явно нуждалась в утешении.

– У Персефоны было много крови. Я не виню тебя за то, что ты оказалась не готова к такому.

– Я только усугубила ситуацию, я знаю! – Она снова вскочила и начала мерить комнату быстрыми, рваными шагами, утирая лицо дрожащей рукой. – Я всегда была моим собственным проклятием.

– Всегда? – Адам застыл, пораженный. Мать, эта икона самообладания, сейчас казалась натянутой струной, готовой вот-вот лопнуть. Она выглядела настолько хрупкой, будто могла лишиться чувств от любого звука.

«Бедная женщина»... Адам лишь тяжело вздохнул.

– Второй хирург и вовсе выставил меня, отправил на два дня к священнику, – выдавила она сквозь рыдания, так что конец фразы потонул в слезах. – Изгнана... выброшена из собственного дома. От моего бедного мальчика.

– Погоди. – Адам замер. – Выставил? Второй хирург?

– Я уверена, что сделала только хуже. Я так нервничала, так переживала во время первой...

– Первой операции? – уточнил Адам.

Она кивнула и продолжила:

– И мне не становилось лучше. Напротив, становилось только хуже. Следующие хирурги требовали, чтобы я уехала еще до их приезда. И... и... – Она почти зарыдала. – Я была рада уехать. Счастлива! Что я за мать такая, если в подобную минуту помышляю лишь о бегстве? Это же против самой природы...

Мать упала на диван, громко рыдая. Адам тоже сел. Значит, всякий раз, когда она уезжала перед его операциями, она делала это по просьбе – нет, по требованию хирургов, если только ее рассказ не был преувеличен. Неужели ее поспешные отъезды действительно объяснялись непереносимостью вида больных?

Она всегда возвращалась, когда он уже шел на поправку, когда все трудности и опасности оставались позади. Но ведь были и другие случаи, когда она покидала Фалстоун, никак не связанные с болезнями, операциями или травмами. По крайней мере, он так это помнил. Возможно, у него просто было расстройство желудка или простуда, о чем он не сохранил воспоминаний. Адам не мог припомнить, чтобы отец болел в то время.

– Ваша Светлость? – вежливо спросил чей-то голос из дверного проема. Неужели никто в этом доме не понимает, что он занят важными мыслями? Каждые несколько минут, казалось, кто-то требовал его внимания.

– Что еще? – огрызнулся он.

Молоденькая горничная в дверях отпрянула. Адам узнал ее – ту самую, что подавала ему свежую воду, чтобы отмыть руки, и поддерживала добрым словом, пока он оказывал помощь Персефоне.

– Ее Светлость спрашивает вас, – сказала горничная. – Она кажется встревоженной.

Адам вскочил на ноги прежде, чем она закончила первое предложение.

– Извини меня, матушка, – бросил он, пересекая комнату.

Маленькая горничная стояла у двери, когда Адам проходил мимо, глаза ее были опущены, а на лице читалась обида.

– Прости, что накричал на тебя, – сказал Адам, сам с трудом веря, что извиняется перед кем-то, а уж тем более перед горничной. – У меня был очень тяжелый день.

– Благодарю вас, Ваша Светлость, – тихо ответила она.

– Благодаришь? – переспросил Адам, направляясь к лестнице на второй этаж, горничная следовала за ним.

– За извинение, – пояснила она. – Я знаю, вы не обязаны, и, наверное, вам даже не положено этого делать.

Адам пожал плечами.

– Наверное, нет.

– Знаете, вы совсем не такой, каким вас считают люди.

– И какой же я? – спросил Адам, уже начиная жалеть о том, что на миг забыл о своей обычной суровости.

– О вас отзываются как о человеке грозном и холодном, но на деле… я никогда не видела, чтобы мужчина так заботился о жене, как вы о Ее Светлости. И вы извиняетесь перед тем, кто, по идее, ниже вашего внимания. Это не то, чего люди ждут от герцога Килдера.

– Тогда, быть может, ты будешь так любезна и сохранишь это в тайне от широкой публики? – Его тон немного смягчился, а настроение даже улучшилось после этого короткого разговора.

– Слушаюсь, Ваша Светлость, – горничная присела в реверансе, когда они достигли двери в малую гостиную Персефоны. – Если и вы не скажете миссис Смитсон, что я тут болтала с вами, вместо того чтобы исчезнуть, как мне велено.

– Как тебя зовут? – спросил Адам.

– Фанни Хартли, Ваша Светлость.

– Хартли? Джеб Хартли...

– Мой дядя по отцу.

– Я сохраню твой секрет, Фанни Хартли, если ты сохранишь мой.

Она улыбнулась той самой кривоватой улыбкой, которая, казалось, была у всех Хартли.

Войдя в комнату, Адам застал Персефону бодрствующей. Она сидела в постели, что несказанно его удивило. У неё было полное право на слабость, право забыться сном на долгие дни, но она не стала. В это мгновение Адам понял: он понятия не имел, какая сила скрыта в этой женщине.

Ее взгляд заставил его замереть на месте. Она выглядела обеспокоенной, даже испуганной. Адам присел на край ее кровати. Когда это место успело стать его любимым?

– В чем дело, Персефона?

– Я тут вспоминала свою прогулку, – тихо проговорила она.

– Наверняка это может подождать, пока ты окончательно не поправишься. – Он позволил своим пальцам дюйм за дюймом подобраться к ее руке. Ему хотелось взять ее за руку, но он не осмеливался коснуться ее, помня, как она отстранилась в прошлый раз.

– Там были странные вещи, Адам.

Он коснулся ее пальцев кончиками своих. Она, казалось, не заметила.

– Вещи, которые я сначала приняла просто за нелепицу, но... – Она пошевелилась, поморщившись от резкой боли, должно быть, в ноге. – Но их слишком много для простых совпадений.

– Что ты имеешь в виду? – По ее тону Адам понял, что Персефона говорит совершенно серьезно.

– То, что случилось сегодня, – сказала она. – Я не верю, что это было случайностью.

33.

Тот факт, что Адам, казалось, мгновенно ей поверил, встревожил Персефону еще сильнее. Она втайне надеялась, что ее подозрения были лишь следствием сильного удара по голове или, возможно, пронзительной боли в ноге.

– Расскажи мне об этих совпадениях, – Адам посмотрел ей прямо в лицо, не выказывая ни тени неловкости.

– Джон не подсаживал меня в седло, – произнесла она. – Обычно конюх дожидается его распоряжений, но в этот раз всё было иначе. Джон выглядел озадаченным, однако не проронил ни слова. И… я знаю, это прозвучит нелепо, но тот грум, что помогал мне… от него пахло… ну, совсем как…

– Беконом? – закончил за нее Адам. Он выглядел встревоженным.

– Откуда ты узнал?

Адам поднялся с кровати. Персефона пожалела об этом. До этого он касался ее пальцев, и этот жест был несказанно утешительным и приятным – именно в этом она нуждалась в ту минуту. Лишь вчера вечером он говорил ей, что ему ему все равно, куда она идет и что делает. Но когда он касался ее так нежно и трепетно, она не могла не думать, что он не совсем равнодушен к ней.

– Это был слабый аромат? – лицо Адама застыло в выражении глубокой сосредоточенности.

– Нет, – она поморщилась, вспомнив тот удушливый, почти отвратительный запах, окутавший её, едва она ступила на приступку для верховой езды. – Сперва я решила, что этот человек помогал в коптильне или, быть может, угодил в лужу жира на кухне. Аромат был настолько едким, что я продолжала ощущать его даже…

– ... во время скачки.

– Именно.

– Что-нибудь еще необычное? – Адам принялся мерить комнату шагами.

Персефона с трудом сглотнула. Ее подозрения росли. Что-то произошло, что-то преднамеренное. Ей была невыносима мысль о том, что кто-то задумал причинить ей боль.

– Атлас никогда не пугается, – сказала она. – Прогулка была спокойной, ничто не предвещало беды. Но едва я чуть сдвинулась в седле, как он сорвался в бешеный галоп. Это просто немыслимо для него. Я всё думаю и думаю о том, что всё это... было подстроено.

– Весьма вероятно, – пробормотал Адам.

Персефона не сводила глаз с Адама, пока он мерил комнату беспокойными шагами. Весь его облик свидетельствовал о том, что в его душе нет и тени покоя. Внезапно его черты застыли, приняв выражение глубокой сосредоточенности.

– Грум, который помогал тебе сесть в седло, часто тебе прислуживает?

– Изредка.

– Ты знаешь его имя?

Персефона покачала головой. Раньше это не казалось странным, но сейчас – да. Она знала имена всех в конюшне, кто регулярно помогал ей.

– У него на шее повязан зеленый платок, – вспомнила она вслух. – Никто из остальных такого не носит.

– Джон Хэндли будет знать, кто это, – Адам сел на край кровати Персефоны, лицом к ней.

– Ты собираешься поговорить с ним? С тем грумом, я имею в виду?

– Если он приложил к этому руку, я намерен сделать гораздо больше, чем просто поговорить.

Мысль о том, что Адам ввяжется в схватку с потенциальным убийцей, заставила ее содрогнуться.

– Но что, если он опасен?

– Нет никого опаснее герцога Килдера.

– Должна ли я буду говорить с ним? – она сжалась при мысли о встрече лицом к лицу с тем, кто мог намеренно подстроить ее падение.

– Разумеется, нет. Я не позволю ему и на несколько графств приблизиться к тебе снова.

Персефона всегда мечтала выйти замуж за человека, который снимет с ее плеч бремя забот. Папа никогда не отличался стойкостью духа в суровые минуты. Его мысли вечно витали в далеком прошлом, не оставляя места заботам дня сегодняшнего. Адам же в этом смысле был разительным контрастом отца – его присутствие дарило опору, которой ей так не хватало.

– Спасибо, Адам, – она улыбнулась ему.

Он улыбнулся ей в ответ. Сердце ее совершило кувырок в груди.

– Как твоя нога? – спросил он.

– Болит ужасно, – пульсация усилилась при одном лишь упоминании о ране.

– А голова? – его глаза переместились на рану, о которой он говорил.

Она поморщилась. В голове стучало, хотя боль была не такой сильной, как в ноге.

– Глаз все еще припух. Ты что-нибудь им видишь?

– Немного, – ответила она.

Он снова провел пальцами по ее руке. Она замерла, боясь пошевелиться. Если Адам осознает, что касается ее, он, вероятно, отстранится, а ей не хотелось, чтобы он прекращал.

– Похоже, лихорадки у тебя нет, – проговорил Адам, изучая её с такой сосредоточенностью, что Персефона ощущала этот взгляд почти физически, словно он незримо касался её лица. Никогда

прежде чужой взгляд не казался ей столь осязаемым, пронзая её насквозь с пугающей и в то же время томительной остротой.

Он оказался ближе к ней, чем минуту назад.

– За мистером Джонсом уже послали, – сказал Адам. – Он, без сомнения, даст тебе лауданум от боли.

– Это было бы кстати.

Он придвинулся еще ближе, склоняясь к ней.

– И он осмотрит твои раны – посмотрит, правильно ли они заживают.

Она не смогла вымолвить ни слова в ответ.

– Он скажет нам, когда ты сможешь снова встать на ноги.

Голос Адама понизился до едва различимого шепота. Их разделяло всего дюйм или два. Она видела, как его взгляд скользнул к ее губам. Неужели он жаждет того же, что и она? Неужели он тоже томится по хотя бы самому мимолетному поцелую? Сердце ее бешено колотилось, выбивая хаотичный ритм в ушах. Он не отстранялся, не отводил глаз. Почему он просто не поцелует ее, вместо того чтобы так мучить?

– Возможно, я поправлюсь к балу, – пробормотала она, когда больше ничего не пришло на ум.

Адам, казалось, очнулся.

– К балу, – повторил он, с трудом обретая самообладание. – Быть может. Вполне возможно.

Адам поднялся на ноги, тряхнув головой, словно желая прогнать наваждение. Он рассеянно направился к двери.

– Я пойду поговорю с тем грумом прямо сейчас.

– Ты будешь осторожен, Адам?

Он оглянулся. Мгновение он просто стоял, неподвижно глядя на нее. Затем кивнул и молча вышел из комнаты.

***

Адаму нужно было слишком о многом подумать. Необъяснимое, слезное признание матери. Вспыхивающие воспоминания о той отчаянной скачке сквозь лес с Персефоной на руках. Мысли о волчьей стае. О беконе. Он никогда прежде не тратил и секунды на думы о беконе, а теперь размышлял о нем во всех подробностях.

Его мысли неслись вскачь, пока он шел к конюшням. Джеб Хэндли вышагивал рядом с ним.

– Как поживает Ее Светлость? – спросил Джеб с искренним беспокойством в голосе.

– Учитывая то, через что ей пришлось пройти, она держится хорошо.

Джеб понимающе кивнул.

– Комната больного всегда была испытанием для Ее Светлости.

Адам остановился и посмотрел на него.

– Ты говоришь о матери?

– Так точно, – сказал он так, будто это было очевидно. – А как поживает ваша жена? – невозмутимо продолжил Джеб.

– Она страдает от боли, но идет на поправку. Ты говоришь, у моей матери были трудности в комнате больного?

– Да уж. Даже вид разбитого носа заставлял ее пошатываться. Старый герцог так и не смог убедить ее, что в этом нет ее ужасной вины.

Почему никто никогда не говорил ему об этом?

– Вы, кажется, решительно настроены куда-то попасть, – заметил Джеб, когда они снова двинулись в путь.

– В конюшни, – буркнул Адам в ответ, все еще раздумывая над тем, что узнал сегодня. – Мне нужно поговорить с одним из грумов.

– С каким именно?

– Я не знаю его имени. Он носит зеленый...

– Зовет себя Джимми, – ответил Джеб прежде, чем Адам успел закончить описание. – Новенький. Тихий такой. Держится особняком.

– Есть идеи, где мне найти этого Джимми?

Джеб указал своим колючим подбородком вперед:

– А вот и мой Джон. Он должен знать.

Они направились к Джону Хэндли, который занимался своими обязанностями, несмотря на ужасы минувшего дня. На него всегда можно было положиться.

– Чем могу быть полезен, Ваша Светлость? – спросил Джон.

– Я ищу человека из твоего штата. Джимми.

– Тот, что с зеленым...? – Джон указал на свою шею.

Адам кивнул.

– Он должен быть где-то здесь, – Джон окинул взглядом загон. – Он попал в какую-то беду, Ваша Светлость?

– Он помогал Ее Светлости сесть в седло сегодня утром, и она говорит мне, что от него разило беконом – слишком сильно, чтобы это было случайностью.

Напряжение пробежало по телу Адама при мысли о том, что кто-то намеренно причинил вред его жене.

– Значит, нарочно? – взгляд Джона стал заметно острее.

– Именно это я и намерен выяснить.

Если это окажется правдой, человек дорого за это заплатит. Джон стремительно направился к конюшням, вглядываясь в лица работников. Адам не отставал от него, его челюсти сжимались все сильнее с каждым шагом.

– Мы ищем Джимми! – крикнул Джон группе конюхов поблизости.

– Давненько его не видали, – ответил один из них.

– А я видел, – отозвался другой. – Минуту назад, позади конюшни. Вещи в мешок складывал, точно вам говорю.

Глаза Джона встретились со взглядом Адама, и он понял, что у того возникла та же мысль. Джимми намеревался улизнуть незамеченным. Никто не убегает от Опасного Герцога Килдера безнаказанно.

– Вон он, Фалстоун! – Джеб ткнул узловатым пальцем в сторону загона.

И верно: человек с небрежно повязанным на шее зеленым платком быстро двигался вдоль дальнего края конюшен. Он шел, опустив голову.

– Джимми! – окликнул его Джон.

Человек поднял голову. В то же мгновение Адам узнал его – грум был не кем иным, как трактирщиком из «Вепря и Кинжала».

Гнев Адама вспыхнул мгновенно.

– Смит!

Человек тут же бросился наутек. Адам не колебался ни секунды.

– Держите его! – взревел он, обращаясь к конюхам.

Все работники сорвались с места, бросившись в погоню. Беглец направился к главным воротам замка Фалстоун, намереваясь, без сомнения, скрыться в лесу за ними.

Там его будет труднее найти. Адам бежал изо всех сил, подгоняемый яростью. Он собственноручно свернет этому мерзавцу шею!

– А что, если волки вернутся? – успел спросить Джон, пока они оба преследовали цель.

– Он пытался убить мою жену, – бросил Адам. – Если волки не разорвут его на куски, это сделаю я.

Никто из конюхов не был к воротам ближе, чем Смит. Он бы добрался до них, и никто бы его не остановил. Несколько помощников садовника наблюдали за происходящим в явном замешательстве. Они были меньше Смита, но у них было свое оружие. Лопаты, кирки и топоры – весьма эффективное средство.

– Остановите его! – закричал Адам.

В дальнейших указаниях они не нуждались. Бренча своим инструментом, они на полной скорости помчались к выходу, преграждая Смиту путь. Смит метнулся в сторону, меняя направление. Ему не выбраться за стены замка. Он был в ловушке. Смит миновал внешние сады, пробегая вдоль каменных стен. Следующей на его пути была молочная. Кто знает, что он сделает с девушками, работающими там, если представится случай. Отчаяние делало человека непредсказуемым и, следовательно, крайне опасным.

Адам взмахнул рукой конюхам, следовавшим за ним по пятам, указывая налево.

– Половина из вас – отсекайте его, пока он не добрался до молочной. Остальные – прямо за ним! – скомандовал Адам. Он махнул садовникам, все еще охранявшим выход: – Часть из вас перекройте ему путь назад, не дайте вернуться.

Все подчинились приказу без колебаний. Адам вместе с Джоном рванул напрямик через сады, перемахивая через живые изгороди и низкие ограды. Смит остановился, увидев, как маленькая армия из конюшни окружает его, но он не мог отступить – садовники преградили ему путь.

Адам настиг его. Одного удара хватило, чтобы кровь брызнула из разбитого носа. Он схватил его за плечи и прижал к толстой каменной внешней стене.

– Как долго эта мразь работает в конюшнях? – спросил он Джона.

– Около месяца.

– Его настоящее имя, – Адам еще сильнее прижал его к безжалостному камню, – мистер Смит. Он бывший владелец трактира «Вепрь и Кинжал», который был закрыт, потому что...

– Потому что Высокородный Герцог Килдер не на шутку распсиховался, – сострил Смит с сальной ухмылкой.

Адам переместил руку на горло мужчины, сжав его достаточно крепко, чтобы тот притих, но не нанося увечий.

– Потому что ты мошенник и вор.

– Ваша знать привыкла, что может отбирать последнее у любого честного труженика, стоит ей только захотеть.