Текст книги "В Поисках Персефоны (ЛП)"

Автор книги: Сара М. Иден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Гарри пожал плечами:

– Потому что я знаю, что на самом деле ты не хочешь моего отъезда. Адам не удостоил его ответом, лишь окинул взглядом, полным ироничного недоверия.

– И как долго ты пробудешь в Хоике? – спросила Персефона, помня, что герцогини не боятся поддерживать беседу.

– Полагаю, это означает, что ты желаешь моего возвращения? – Гарри выглядел искренне тронутым.

Персефона мельком взглянула на Адама. Ей не хотелось расстраивать его или давать новый повод думать, что она ему не пара.

Адам быстро скользнул по ней взглядом и тут же отвернулся.

– Гарри вернется независимо от того, что ты ответишь, – сухо обронил он. – Он из тех друзей, что никогда не исчезают надолго.

Персефона едва заметно улыбнулась. Адам назвал Гарри своим другом, хоть и сделал это в своей обычной ворчливой манере. Она гадала, осознал ли он сам, что сорвалось с его губ.

Гарри, похоже, заметил: он подмигнул Персефоне, словно говоря: «Я же говорил».

– Надеюсь, это был лишь непроизвольный нервный тик, – проворчал Адам, сосредоточенно изучая содержимое своей тарелки.

– Совершенно неконтролируемый, – улыбка Гарри противоречила его словам.

– Вот и славно. Иначе я мог бы подумать, что ты подмигиваешь моей жене.

– И в таком случае тебе пришлось бы вызвать меня на дуэль. Как жаль, что завтра утром я уезжаю.

– Ты хотел сказать: «Как хорошо, что я уезжаю», – поправил его Адам, принимаясь за говядину.

– Напротив, – непринужденность Гарри никуда не делась. – Я бы с удовольствием принял твой вызов. Выжить на дуэли с самим печально известным герцогом Килдером – это придало бы человеку определенный вес в обществе.

– А кто сказал, что ты выживешь?

Гарри ничуть не обеспокоился:

– Неужели ты подстрелишь джентльмена, которого только что назвал другом?

– Я никогда не называл тебя этим приторным словом, – пробурчал Адам.

– И теперь ты используешь жаргон? – с притворным удивлением спросил Гарри. – Ты хорошо себя чувствуешь, Адам?

Персефоне показалось, что она услышала тихое: «Заткнись, Гарри».

На этом разговор прервался: Гарри выглядел чрезвычайно довольным собой, Адам – мрачнее обычного. Персефона наблюдала за ними, совершенно не понимая правил этой игры и чувствуя себя лишней.

– Ваша Светлость, – голос Бартона нарушил тишину, когда в столовую внесли последнюю перемену блюд. Он положил визитную карточку по правую руку от Адама. Персефона слегка вытянула шею. Она сидела слишком далеко, чтобы разобрать имя, но увидела, что уголок карточки загнут. Посетитель в замке Фалстоун?

– Куда ты его определил? – напряженная челюсть Адама не сулила гостю ничего хорошего.

– В гостиную, Ваша Светлость.

– Он, без сомнения, прибыл с багажом, – раздражение Адама было более чем очевидным.

– С весьма внушительным багажом, Ваша Светлость, – подтвердил Бартон.

– На улице идет снег, Бартон? – спросил Адам.

– Никак нет, Ваша Светлость.

– Тогда вышвырни его вон. – Адам швырнул карточку на стол.

– Его экипаж был нанят в пути, Ваша Светлость. Он уже уехал.

– Пусть идет пешком. – Адам был совершенно серьезен.

«Он не может выставить человека в ночь», – подумала Персефона.

– Слушаюсь, Ваша Светлость. – Бартон отвесил поклон и повернулся к двери.

Персефону охватила паника.

– Бартон! – окликнула она его.

– Слушаю, Ваша Светлость. – Бартон обернулся и склонил голову.

– Кто этот гость в гостиной? – Краем глаза она видела, что Адам смотрит на неё. Если бы не ошеломление на его лице, он выглядел бы разгневанным.

«Не бойся», – напомнила она себе.

– Мистер Гордон Хьюитт, Ваша Светлость.

– Почему ты так против мистера Хьюитта? – спросила Персефона, поворачиваясь к мужу.

Адам тут же отвел взгляд и промолчал. Она посмотрела на Гарри в надежде на объяснение.

– Мистер Хьюитт имел наглость оказаться предполагаемым наследником титула, – Гарри ответил ей понимающим взглядом.

– Он член семьи? – ужаснулась Персефона.

– К сожалению, – пробормотал Адам.

Персефона замерла в нерешительности. Она не могла представить, как можно выставить родственника за дверь. И всё же Адам был непреклонен.

«Не бойся».

– Адам, так ли необходимо мистеру Хьюитту покинуть Фалстоун именно сегодня? – Она постаралась скрыть дрожь в голосе.

– Очевидно, ты с ним не знакома. – Тон Адама так и брызгал сарказмом.

– Будет ли это столь обременительным, если он останется на одну ночь? – Персефона заставила себя продолжить. – Ты с тем же успехом можешь велеть ему уехать завтра утром.

В комнате воцарилась тяжелая тишина. Она сжала руки на коленях, чтобы унять дрожь. Никогда еще мужчина не пугал её так сильно, но она была полна решимости не показать этого. Адам забарабанил пальцами по столу; его губы были сжаты в узкую линию. Она не могла понять, разгневан он или раздумывает.

Может, Гарри ошибся? Может, проявления смелости вызывают у Адама не уважение, а лишь осуждение?

«Что я наделала?» – мысленно спросила Персефона. Гарри и Бартон, казалось, ничуть не беспокоились, словно скверное настроение Адама было делом обыденным. Что, как признала Персефона, скорее всего, так и было.

– Прекрасное предложение, Персефона, – внезапно произнес Адам. – Полагаю, Хьюитт оживит замок в отсутствие Гарри. – Он повернулся к другу. – Как долго ты пробудешь в Шотландии?

– Около двух недель. – На лице Гарри заиграла озорная усмешка.

Адам кивнул, словно одобряя.

– Бартон. – К нему вернулась его обычная властность. – Помести Хьюитта в Оранжевую спальню.

Бартон поклонился и вышел. Гарри фыркнул, пытаясь сдержать смех.

– Он и двух недель там не продержится.

– Продержится, – настоял Адам. – Но будет проклинать каждую минуту. Западная башня лишь немногим уютнее подземелий.

– Мне даже жаль, что я этого не увижу, – признался Гарри.

– Больше Хьюитт сюда не приедет, – решительно кивнул Адам. – И уедет отсюда, попискивая, как котенок.

Персефона почти пожалела о своем вмешательстве, видя, какое удовлетворение доставляет Адаму мысль о предстоящих страданиях мистера Хьюитта. Казалось, она сделала только хуже.

***

На следующее утро, когда Персефона вошла в комнату для завтрака, там уже были двое джентльменов. Один из них Адам, а второй незнакомец.

– Персефона. – Адам поднялся ей навстречу. – Подойди, познакомься с нашим кузеном, мистером Хьюиттом.

Она осторожно подошла к мужу, который протянул ей руку.

– Персефона, позволь представить тебе мистера Гордона Хьюитта из Йоркшира, старшего сына двоюродного брата моего отца. Хьюитт, это моя жена, герцогиня Килдер.

Потрясение на лице мистера Хьюитта было невозможно скрыть, как и самодовольную усмешку на той стороне лица Адама, что была видна Персефоне.

– И как давно вы сочетались браком? – спросил мистер Хьюитт после того, как Адам сам наполнил тарелку Персефоны и усадил её – по собственному настоянию – прямо рядом с собой.

– Первого числа этого месяца.

Персефона принялась с преувеличенным интересом изучать свой тост.

– Простите, что не присутствовал, – сказал Хьюитт. – Боюсь, мое приглашение затерялось на почте.

– Какая трагедия, – с явным сарказмом отозвался Адам.

– И откуда вы родом, Ваша Светлость? – спросил Хьюитт.

– Из Шропшира. – Вся её решимость быть храброй куда-то испарилась, голос звучал тихо и неуверенно. Она была в замешательстве. Очевидная неприязнь Адама к кузену сбивала с толку, но еще больше её поражала внезапная внимательность мужа.

Мистер Хьюитт, казалось, был очень доволен ответом.

– Родня моей матери живет в Уэльсе, так что я часто проезжал через Шропшир. Пожалуй, это самое красивое из всех графств.

Персефона улыбнулась:

– Согласна, хотя мое мнение ужасно предвзято.

– Предвзято, возможно, – ответил Хьюитт с доброй улыбкой, – но совершенно справедливо.

В памяти Персефоны промелькнули образы родного дома, и она невольно вздохнула.

– Я буду скучать по реке Северн. – Она впервые призналась в этом вслух.

Хьюитт был само сочувствие:

– Опасаюсь, что через месяц-другой вы начнете скучать и по мягкому климату Шропшира.

– Мягкому? В Шропшире погода бывает весьма суровой.

– Бывает, – согласился Хьюитт. – Но в Фалстоуне она сурова всегда. Особенно зимой.

– Вы часто здесь бываете? – Персефона начала проникаться симпатией к легкой манере общения гостя.

– На самом деле, нет. – Он выглядел немного смущенным. – Я бывал здесь несколько раз юношей. Но за последние десять лет – лишь однажды.

– Всего однажды? – Это казалось странным для предполагаемого наследника.

– Да. После того как смерть другого кузена сделала его первым в очереди на титул. – Адам произнес это с явным неодобрением.

Хьюитт покачал головой:

– Моя семья перестала бывать в Фалстоуне после смерти отца. Он был нашей единственной связью с родом Бойсов, и мы сочли, что было бы слишком самонадеянно наносить визиты без него.

Это признание нашло отклик в её душе.

– Моя матушка скончалась, когда я была маленькой, и мы теперь тоже редко видимся с её родней.

– Именно так, – кивнул Хьюитт.

– Ты планировала сегодня снова поехать верхом? – прервал их Адам. В его голосе уже не было того налета любезности, лишь обычная резкость.

– Да, собиралась. – Хотя мышцы всё еще ныли после вчерашнего, Персефона была полна решимости продолжить.

– Я провожу тебя до конюшни. – Это прозвучало, скорее, как приказ.

«Не бойся», – велела она себе.

– Благодарю.

– Вы ездите верхом, Ваша Светлость? – спросил Хьюитт.

– Искренне на это надеюсь, – ответила она.

Адам издал звук, похожий на подавленный смешок. Персефона обернулась к нему с улыбкой, надеясь увидеть ответную. Она заставила его рассмеяться, и он должен был это оценить. Но Адам не выглядел ни весёлым, ни довольным. Он был таким же, как всегда: безразличным, со следами презрения во взгляде.

Персефона подавила вспышку уныния, напомнив себе: он рассмеялся. Почти. И она показала ему свою смелость. Он по-прежнему не смотрел на неё прямо, разве что украдкой. И она не до конца доверяла той внезапной дружелюбности, что прозвучала в его голосе, когда она только вошла. Но он рассмеялся.

Адам подал ей левую руку, и она приняла её, вставая из-за стола.

– Мистер Хьюитт. – Она кивнула на прощание.

– Ваша Светлость. Был рад знакомству.

Адам не проронил ни слова, пока вел её из замка через сады к леваде. Джон Хэндли уже ждал их. Два конюха вывели Зевса и Атласа. Персефона про себя улыбнулась иронии этих имен.

– Атлас вчера хорошо себя вел? – спросил Адам без предисловий.

– Ты имеешь в виду, не пытался ли он меня сбросить?

– Пытался? – В голосе Адама прозвучало беспокойство.

Неужели ему не всё равно?

– Он вел себя безупречно, – ответила Персефона. – Хотя, вероятно, ему было смертельно скучно.

– Значит, через заборы ты не прыгала?

Это была шутка?

– Только через маленькие, – она последовала примеру Гарри, ответив остротой. – Сегодня утром мы возьмемся за внешнюю стену.

Снова это подозрительное откашливание. Как бы ей хотелось, чтобы он улыбнулся! В её доме улыбки были обычным делом. В этот миг Персефона поняла: она

хочет не только уважения Адама. Она хочет увидеть его счастливым. Но она понятия не имела, как этого добиться.

– Ты останешься посмотреть, как я пытаюсь удержаться в седле? – постаралась она спросить как можно непринужденнее.

– Зевс не вынесет столь степенного времяпрепровождения, – ответил Адам.

– Степенного? Прыжки через стену? – Она надеялась, что он оценит юмор. Он не оценил.

– Приятного урока, – вот и всё, что он сказал.

Мгновение спустя Адам уже был в седле и проезжал через огромные кованые ворота Фалстоуна. Персефона начинала понимать: цели, которые она поставила перед собой в этом браке, будет нелегко достичь. Оставалось лишь надеяться, что они вообще достижимы.

12.

– Я не травил портвейн. – Адам и Хьюитт сидели в тягостном молчании за обеденным столом на следующий вечер после прибытия незваного гостя. – Он и вправду весьма недурен.

– Да, разумеется. – Хьюитт нервно откашлялся и дрожащей рукой поднес бокал с красной жидкостью к губам.

Адам с трудом удержался, чтобы не закатить глаза. Как этот человек вообще мог быть его родственником? Он совершенно бесхребетный.

– Превосходно, – прохрипел Хьюитт, по-видимому, крайне удивленный тем, что всё еще жив.

В явной попытке угодить хозяину, Хьюитт опрокинул в себя всю порцию залпом и тут же зашелся в мучительном приступе кашля.

– Я... – Он закашлялся, исказив лицо от боли. – Это было... – Он несколько раз прочистил горло. – Превосходно. – Хьюитт смахнул слезу. – Просто превосходно.

– Да. – Адам кивнул, отпивая из своего бокала умеренными глотками и наблюдая за кузеном так, словно не произошло ничего из ряда вон выходящего.

– Что привело тебя в Фалстоун? – Адам поставил бокал и устремил на родственника свой тяжелый взгляд.

Хьюитт слегка побледнел. Трус.

– Моя... моя матушка. – Его голос сорвался, хотя он был на несколько лет старше Адама. – Она предложила мне заехать по пути назад в Йоркшир.

– Если только ты не возвращался через Шотландию, я сильно сомневаюсь, что Фалстоун был тебе «по пути».

Хьюитт снова откашлялся. Вид у него был такой, будто он не прочь выпить еще бокальчик, пусть даже ценой нового приступа кашля.

– Я так и сказал матушке. – Хьюитт дернул себя за галстук. – Но она была уверена, что вы не станете возражать.

Без сомнения, она также не возражала бы, если бы Хьюитт прибрал к рукам парочку вещиц, чтобы увезти их домой своему многочисленному семейству.

– Как тебе твои покои? – Адам оперся локтями о стол, сцепив пальцы и положив на них подбородок. Он не сводил глаз с лица Хьюитта. Под этим пристальным досмотром тот начал ежиться. Люди всегда выдают больше, чем планировали, когда чувствуют себя не в своей тарелке. – Оранжевая спальня... она... очень... – Хьюитт, наконец, подобрал слово: – Тихая.

– Тихая?

Хьюитт отвел взгляд. В Оранжевой спальне и впрямь могло быть очень тихо – ведь это была самая удаленная из пятидесяти с лишним гостевых комнат замка.

– Из неё открывается прекрасный вид, – добавил Адам.

Окна этой комнаты выходили на задний двор Фалстоуна, где всё еще возвышались остатки вполне пригодной виселицы и позорного столба. Адам гадал, узнал ли Хьюитт то, что увидел из окна.

– Да, – тихо ответил Хьюитт.

Адам поднялся.

– Давай присоединимся к Её Светлости в гостиной.

Адам нахмурился, ведя гостя за собой. Хьюитт семенил в паре шагов позади. Этот человек остался таким же идиотом, каким был в свой прошлый визит, разве что на этот раз воздержался от подсчета стоимости своих будущих приобретений. Вероятно, потому, что оценивать было уже нечего.

Лакей распахнул двери гостиной, извещая Персефону об их прибытии. Она взглянула на дверь, и улыбка тронула её лицо, хотя это не была та ослепительная улыбка, которую она подарила Гарри накануне утром. Адам ощутил необъяснимый укол сожаления.

– Боюсь, мы мало что можем предложить вам в качестве развлечения, – сказала Персефона, обращаясь к Хьюитту. – Я не сильна в музыке, да и собеседница из меня не самая блестящая.

Эти извинения раздосадовали Адама. Ей не следовало извиняться перед Хьюиттом. Это он был незваным гостем, помехой. Ему полагалось бы лепетать и пресмыкаться, готовому сбежать в полном сокрушении от одного её присутствия. Ведь появление Персефоны в Фалстоуне, насколько знал Хьюитт, означало конец всем надеждам его семейства на наследство Килдеров.

– В таком случае нам стоит просто побеседовать о Шропшире, Ваша Светлость. – Большая часть неловкости Хьюитта улетучилась. – Вы должны знать, что лишь на этой неделе я проезжал через ваше родное графство.

– Неужели? – Глаза Персефоны расширились от явного удовольствия. – И как вам Шропшир? – Она жестом пригласила Хьюитта сесть в кресло возле софы.

Безмолвно бросая вызов и Хьюитту, и Персефоне – попробуйте только уставиться на меня, – Адам сел прямо рядом с женой. Он пытался делать вид, что захвачен обсуждением лесов и дикой природы, однако обнаружил, что его взгляд, который он намеревался переводить с одного собеседника на другого, постоянно возвращается к жене.

Он не видел её такой оживленной за все три недели её пребывания в Фалстоуне. Гарри иногда удавалось вызвать искорку в её глазах, но под влиянием Хьюитта она словно расцвела. Адаму это совсем не понравилось.

– Оба мальчика служат на «Триумфаторе», – рассказывала Персефона Хьюитту.

– Вместе?

– Полагаю, дедушке пришлось прибегнуть к паре былых связей, – сказала Персефона. – Лайнус был так юн, когда они уходили. Нам всем было спокойнее от мысли, что Эвандер будет рядом с ним.

– Сомневаюсь, что Эвандер намного старше.

Персефона покачала головой:

– Ему было двенадцать.

– Маловат для службы во флоте, – признал Хьюитт.

– Слишком мал, чтобы я могла быть спокойна.

Впервые Адам услышал тревогу в её голосе. Она и раньше говорила о братьях, но никогда с таким чувством. Почему Хьюитт удостоился таких откровений, в то время как он, её муж, получал лишь сухие факты о её жизни и семье?

«Потому что так и должно быть», – напомнил себе Адам. Он ни от кого не ждал доверия.

– Значит, они сейчас в Атлантике?

Персефона кивнула:

– Недалеко от Испании, насколько мне известно.

– Сейчас в той части света неспокойно.

– Не напоминайте мне, – вздохнула она. – Я тревожусь о них почти беспрестанно.

– Но ведь они есть друг у друга, – Хьюитт сочувственно улыбнулся. – И, если мои сведения о моряках верны, они найдут преданных товарищей среди экипажа.

– Да, спасибо. – Персефона ответила ему улыбкой. – Это немного успокаивает.

Улыбка Хьюитта стала шире, пока его глаза не встретились со взглядом Адама. В то же мгновение она исчезла. Так-то лучше.

***

Хьюитт гостил в Фалстоуне уже три дня, и лишь невероятное усилие воли удерживало Адама от того, чтобы придушить этого человека. Оставаясь с герцогом наедине, тот подобострастно сутулился, но в присутствии Персефоны вновь обретал душевное равновесие. Адам высматривал признаки влюбленности, но не находил их ни с той, ни с другой стороны – что было крайне удачно для Хьюитта. Иначе он бы быстро убедился, что не все слухи о герцоге Килдере были преувеличением.

Несмотря на их зарождающуюся дружбу, непринужденность Персефоны и Хьюитта не давала Адаму покоя. Он убеждал себя: будет невозможно заставить Хьюитта возненавидеть присутствие Персефоны, если она ему так нравится. Хьюитт должен видеть в ней угрозу – единственного человека, способного лишить его наследства. И тогда, когда Хьюитт будет в самом глубоком унынии, Адам выставит его вон, зная, что тот больше не вернется.

В присутствии Хьюитта Адам старался садиться рядом с Персефоной при каждой возможности. И, к своему удивлению, находил, что это вовсе не в тягость. Время от времени она одаряла его одной из своих великолепных улыбок или смеялась от души, и Адам ловил себя на том, что почти улыбается ей в ответ.

Он стал искуснее в выборе места, усаживаясь так, чтобы к его прекрасной невесте была обращена лишь неповрежденная шрамами сторона лица. Пару раз Адам ловил себя на мысли: почему он так упорно скрывает от неё свои шрамы? Он не прятал их с самого детства. Еще тогда он решил, что не позволит уродству запугать его, не даст другим использовать свою боль как оружие. Но с того мгновения, как он увидел Персефону в часовне Фалстоуна, он не желал – практически не мог – дать ей повод для отвращения. И она не выказывала его. Пока что.

***

За обедом, на третий день пребывания, Хьюитт уже не давился портвейном. По крайней мере, в этом он преуспел. Однако днем он поспешно ретировался из гостиной, стоило Адаму достать дуэльные пистолеты. Тот всего лишь собирался их почистить.

«Трус», —с улыбкой вспомнил Адам.

Войдя в гостиную, Адам первым делом поискал глазами Персефону. Она не улыбнулась ему, как в прошлые два дня. Она сидела, склонившись над листом бумаги.

Адам напрягся. Неужели она раздобыла еще одну карту? Он пересек комнату, полный решимости не позволить Хьюитту увидеть, как она изучает план собственного дома. Подойдя ближе, он понял, что бумага исписана мелким почерком – письмо.

Персефона заметила его и подняла глаза. Они были полны слез, которые уже катились по лицу. Она перевела взгляд с Адама на Хьюитта, точно моля о чем-то, но о чем – Адам не мог понять. Внезапный прилив сочувствия сковал его. Он не желал привязанностей, не хотел чувствовать сострадание или тревогу.

Первым заговорил Хьюитт:

– Силы небесные! Что, ради всего святого, случилось?

– Произошло сражение. – Голос Персефоны дрожал.

Её братья. Адам почувствовал, как внутри всё сжалось.

– Неделю назад, – прошептала она.

«Двадцать первое октября», —подсчитал Адам в уме.

– Близ мыса Трафальгар. – Слова давались ей с трудом. – «Триумфатор» понес тяжелые потери.

– А что твои братья? – Хьюитт задал вопрос, который вертелся на языке и у Адама.

Слезы потекли еще быстрее, подбородок задрожал.

«Нет», – подумал Адам, садясь рядом с ней на софу и не зная, что делать.

– Эвандер погиб.

13.

Семь дней прошли как в тумане из горя и слез с тех пор, как пришло известие о гибели Эвандера при Трафальгаре. В той же битве пал и великий адмирал Нельсон. По предварительным подсчетам, число погибших превышало четыре сотни, а раненых было втрое больше. Имя Эвандера значилось в первом же списке павших, достигшем Лондона, один из дядей папы прислал весточку в Шропшир и ей самой, едва прочитав его. Судьба Лайнуса оставалась неизвестной.

В памяти Персефоны Лайнус запечатлелся таким, каким был в день отъезда: он изо всех сил старался казаться храбрым, но в глазах его застыли страх и предчувствие беды. Силы небесные, он был совсем ребенком, всего одиннадцати лет от роду. Столько же сейчас Дафне. Как она могла позволить ему уйти в море?

И теперь он остался совсем один, лицом к лицу с ужасами войны, и, скорее всего, на его глазах погиб брат.

Персефона сидела в том уголке сада, куда пришла на следующий день после свадьбы, чтобы выплакать свое горе. Казалось, ей следовало бы плакать и сейчас, но сил на слезы больше не осталось. Она пришла сюда не ради рыданий, а в поисках уединения.

С той ночи, когда пришла весть об Эвандере, она на каждом шагу сталкивалась с участливым мистером Хьюиттом и ставшим еще более молчаливым Адамом. Обоими она была сыта по горло. Всё, чего ей хотелось на самом деле – это быть со своей семьей.

Персефона закрыла глаза, стараясь не видеть тусклого света приближающейся зимы. Папа, должно быть, вне себя от горя. Она почти сама вырастила Эвандера с шестилетнего возраста, после смерти матушки. Боль пронзила её. Она даже не могла вообразить, что чувствует отец, потерявший ребенка.

Сестры, верно, совсем растеряны, ведь ни одна из них не умела понимать их вечно витающего в облаках родителя. Когда его разум был чем-то обременен, он становился совершенно недосягаемым. Лишь она знала, как достучаться до него в такие минуты. Но сейчас она была слишком далеко.

А Лайнус? Неужели Лайнусу некому помочь?

Тень упала на лицо Персефоны. Она чуть приоткрыла глаза. Перед ней стоял Адам, мрачный как обычно, с длинным узким свертком под мышкой.

– Добрый день, Адам, – слабо произнесла Персефона. Ей не хотелось ничьего общества.

– Прости за беспокойство. – Адам, казалось, прочел её мысли. Он указал на сверток.

– Это пришло для тебя, и я хотел кое-что объяснить.

– Объяснить?

Адам протянул ей сверток, его губы были сжаты в суровую линию. Она взяла его и положила на колени. Адам выглядел всё более неловко. Желваки на его челюсти заиграли, взгляд метался от свертка к почти голому розовому кусту – он делал всё, чтобы не смотреть на неё.

– Присядь, пожалуйста, Адам. – Эта просьба удивила её саму.

– Мне и так хорошо, – буркнул он.

На мгновение она хотела уступить, но в итоге решила проявить характер.

– Я прошу об этом не ради твоего удобства, Адам, а ради своего собственного. У меня нет ни малейшего желания задирать голову, пока ты нависаешь надо мной.

Он удивленно приподнял бровь, но после секундного колебания присел на каменную скамью рядом с ней. Персефона и не осознавала, насколько она мала, пока Адам не занял место рядом. Их плечи соприкоснулись – скамья была настолько узкой, что контакта было не избежать, – и это прикосновение оказалось на удивление приятным. Ей нужно было почувствовать присутствие другого человека. Ей нужно было ощутить, что она не одна.

– Я сел, как ты и просила. Теперь ты откроешь коробку?

Она узнала этот властный тон. Почему он так поступает? Раздает приказы там, где можно просто попросить? Она присмотрелась к нему внимательнее. Как обычно, он не смотрел на неё, она видела лишь его левое ухо и линию челюсти. Всё его поведение кричало о неловкости. Если бы она не знала его лучше, она бы подумала, что Адам смущен или даже робок. Но ни одно из этих определений не подходило тому Адаму, которого она знала.

– Ты сказал, что хочешь объясниться по поводу посылки, – напомнила ему Персефона, продолжая искать причину его беспокойства в выражении его лица.

– Сначала открой, – пробормотал он.

«Силы небесные, он и вправду смущен!» – Персефона отогнала эту странную мысль и потянула за бечевку.

Адам постукивал ладонью по колену, его челюсть напряглась, пока он пристально изучал очередной куст. Не просто смущен, а еще и на нервах. Что же там такое?

Персефона и сама заволновалась. Она развернула бумагу. Внутри была какая-то одежда. Она провела пальцем по тому, что походило на воротник, но сквозь перчатки трудно было разобрать ткань. Она стащила перчатку с правой руки и снова коснулась синей материи.

Шерсть, решила она, но самая мягкая шерсть, которую ей когда-либо доводилось трогать.

– Я заказал это еще до того, как ты надела траур. – Голос Адама звучал почти сердито, но Персефоне послышалась в нем досада. – Она должна была быть черной или хотя бы серой. Учитывая обстоятельства.

– Ты заказал это для меня? – Персефона погладила наряд, всё еще пораженная его мягкостью, но еще больше – этим неожиданным жестом.

– Ты не можешь ездить верхом без надлежащей амазонки. – Адам заговорил тем самым тоном, от которого она обычно чувствовала себя не слишком сообразительной.

Она перевела взгляд на него и стала внимательно наблюдать. Он мельком взглянул на костюм, а затем отвел глаза вправо. Его руки беспокойно двигались, тело было напряжено, словно он был готов в любую секунду сорваться с места и убежать. Он говорил небрежно, но выглядел совсем не так. Его облик и его голос явно не соответствовали друг другу. Почему она не замечала этого раньше? Это что-то новое или она просто была невнимательна?

– Амазонка, – тихо повторила Персефона, касаясь воротника и пуговиц, в которых узнала последний писк моды. (Афина целыми неделями перед свадьбой изводила её восторгами над свежим выпуском «La Belle Assemblée»).

– Должно быть, ты очень веришь в мои способности к верховой езде. Пока что я проявляю себя весьма посредственной ученицей.

– Вчера у тебя получалось гораздо лучше, – возразил Адам, всё еще глядя в сторону.

Персефона позволила себе едва заметную улыбку. Он наблюдал за ней. Она и понятия не имела.

– Я думаю, это идеальный цвет, – сказала она. – Пусть она не черная, но это очень глубокий синий, почти черный. Я смогу носить её, когда время траура истечет. Эвандер... – её голос дрогнул. – ...был очень практичным мальчиком для своих лет, он бы одобрил.

– Сапоги придется подождать подольше, – заметил Адам.

– Ты заказал еще и сапоги?

– Твои домашние туфли едва ли подходят для конюшни. – По его тону можно было предположить, что он только что закатил глаза, хотя из-за повернутой головы она этого не видела.

– Я же не в тапочках езжу, – в её голосе прозвучал намек на смех. Она не улыбалась целую неделю. Как её грубому, вечно недовольному мужу удалось вызвать у неё смех?

– Почти в них. Тебе нужны настоящие сапоги для верховой езды. Они должны прибыть на следующей неделе. Роджерс из Йорка пришлет шляпку. Перчатки едут из Лондона, так что неизвестно, сколько это займет времени.

– Перчатки из Лондона? – У Персефоны никогда не было вещей, сделанных в столице. Даже её подвенечное платье шила модистка неподалеку от Шропшира.

– Роль хороших перчаток трудно переоценить. – Адам довольно резко поднялся.

– Я не знаю, что и сказать, Адам, – прошептала Персефона. Её рука коснулась ткани амазонки, но глаза были прикованы к нему.

– Нет нужды говорить что-либо. – Он сжал кулаки. – Я лишь хотел объяснить, почему она не того цвета.С этими словами он ушел – лоб нахмурен, челюсти сжаты.

Персефона покачала головой, не веря своим глазам. Она бы никогда не подумала, что Адам решит заказать ей амазонку, не говоря уже о сапогах, перчатках и шляпке. А потом еще и даст себе труд объяснять, почему он не учел её внезапный траур. В любом другом мужчине это было бы сочтено за обходительный жест. С Адамом же это было верхом непостижимости.

Она подняла рукав и прижала мягкую шерсть к щеке. Ему было не по себе, это уж точно. И хотя никто бы ей не поверил – она и сама себе верила с трудом, – он выглядел совершенно смущенным. Герцог Килдер, который, если верить слухам и её собственным наблюдениям, ни в грош не ставил окружающих, чувствовал себя неловко из-за того, что его уличили в доброте.

Беспокойство, которое он так явно пытался скрыть, напомнило Персефоне её сестру Дафну. Та тоже начинала дергаться в присутствии людей. Но Дафна была болезненно застенчива.

– Силы небесные, – прошептала Персефона. Неужели этот гневный, резкий, отчужденный мужчина на самом деле лишь скрывает собственную робость? Это казалось абсурдным, и всё же...

– Адам! – крикнула она, прижимая амазонку к себе и поспешив по тропинке вслед за ним. – Адам!

Она увидела его всего в нескольких футах от входа в сад. Он остановился и оглянулся через плечо. Она смогла разглядеть самый край шрамов на его правой щеке – Адам, как обычно, стоял к ней левым боком.

«Смущен», – подумала она, покачав головой. Почему она не видела этого раньше? В нем была, как минимум, капля застенчивости – она готова была поставить на это тысячу фунтов, а то и больше.

– Адам, – выдохнула она, слегка запыхавшись от бега. Он не ответил, лишь наблюдал за ней с тем самым отчужденным выражением лица, в искренности которого она начала сомневаться.

– Спасибо тебе, Адам, – быстро сказала она. – За амазонку. Я...

Адам покачал головой.

– Она была тебе нужна. – Он отмахнулся от её благодарности. – Никакой герцогине не пристало разъезжать по округе, сверкая лодыжками.

«Значит, благодарность заставляет его чувствовать себя неловко? Как интересно», – подумала Персефона, глядя, как Адам идет к дому. «Очень интересно».

***

В тот вечер за ужином и позже в гостиной Персефона не сводила с Адама глаз. Он вел себя как обычно, ни намека на недавнее замешательство. Почему? Неужели только она заставляет его чувствовать себя не в своей тарелке? Или дело было в самом подарке? Возможно, она неверно истолковала его настроение.