Текст книги "В Поисках Персефоны (ЛП)"

Автор книги: Сара М. Иден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

– Мой отец – ученый. Он особенно увлекается греческой мифологией.

– Очевидно, чересчур увлекается, – заметил герцог. – Остальные ваши братья и сестры страдают тем же недугом?

– В каком смысле «недугом»? – Персефона отказалась признавать его очередное пренебрежительное замечание в адрес дорогого папы.

– Какие еще абсурдные имена ваши родители дали остальным членам семьи? – Его тон ясно давал понять, что её умственные способности не произвели на него впечатления.

– Афина чуть младше меня. Эвандеру четырнадцать. Лайнусу тринадцать. Дафне к концу года исполнится двенадцать. Самая младшая – Артемида.

– Упасите нас Боги от недалеких ученых, – буркнул герцог.

Артемида наверняка назвала бы герцога «ворчуном» – это было одно из её любимых слов. Персефона еще никогда не встречала человека, которому оно подходило бы больше.

Она наблюдала за ним, пока они въезжали в густой лес, где единственным просветом в стене деревьев была дорога.

– У вас есть второе имя? – спросил герцог так, будто сомневался в самой возможности его наличия.

Персефона подавила ироничную улыбку.

– Есть.

– Полагаю, надеяться на что-то обыденное не приходится, – он всё так же не смотрел на неё.

– Ифигения, – произнесла Персефона.

Голова герцога мгновенно повернулась к ней. На его лице отразилось шокированное недоверие – именно этого она и ожидала.

Он впервые смотрел на неё в упор, и Персефона едва удержалась от ответного пристального взгляда. Вся правая сторона его лица, от линии волос и почти до самого уголка глаза, была покрыта паутиной шрамов – не ужасающих и не пугающих, но таких, которые невозможно не заметить.

– Персефона Ифигения? – произнес герцог почти с изумлением, и это было отнюдь не лестное изумление. Он уже снова отвернулся к пейзажу. – Неужели никто и никогда не называл вас как-то иначе?

– Только «мисс Ланкастер».

– Что ж, я не могу называть вас так, – ответил герцог с явной иронией. – Видимо, мне придется смириться с «Персефоной».

– Похоже на то. – Персефона была в замешательстве.

Ей еще не доводилось встречать никого, кто был бы похож на герцога Килдера. Он был груб и не слишком общителен, и всё же в его манере говорить чувствовались ум и остроумие, которые интриговали. А еще были эти шрамы... Глядя на них, невольно задавалась вопросом, как он их получил, и хотелось узнать его историю поближе.

– Вы, разумеется, будете называть меня Килдер.

– Я не буду называть вас Килдером, – почти сразу ответила Персефона.

– Все называют меня Килдером. – Даже в профиль было заметно, как напряглись его челюсти.

– Килдер? – Персефона покачала головой. – Это звучит так, будто вы кого-то убили.

Губы герцога, казалось, дернулись на долю секунды, прежде чем он снова принял безучастный вид.

– Вы бы, без сомнения, предпочли Агамемнона или Аполлона, или что-то в этом духе.

– Мой папа – определенно. – Тень улыбки коснулась её губ. Значит, у него есть чувство юмора. Она видела, как он едва не улыбнулся. Возможно, герцог не так уж и вспыльчив, а его скверное настроение вызвано тем же волнением, с которым Персефона боролась всё утро.

– И как же вы предлагаете называть меня? – нетерпеливо спросил герцог.

Она вспомнила его имя, прозвучавшее во время церемонии.

– Адам? – предложила Персефона.

– Никто не называет меня Адамом.

– Никто? – Она едва могла в это поверить. Наверняка семья и близкие друзья так и делают.

– Гарри называет, – признал герцог, хотя и явно неохотно.

– Гарри?

– Друг, – отрывисто ответил он. – Тот, кто позволяет себе слишком много вольностей.

Путь продолжался в молчании. Герцог, казалось, был поглощен созерцанием окрестностей, и Персефона решила последовать его примеру.

Несмотря на то, что утро уже близилось к полудню, в лесу было сумрачно: сквозь густые кроны пробивалось совсем мало света. Казалось, они покинули солнечный мир и въехали в прекрасный тоннель, где вечнозеленые деревья перемежались с кустарником, являя взору все мыслимые оттенки зеленого.

«Как далеко тянется этот лес?» – думала она. – «Какие звери в нем обитают?»

Персефона представляла себе затерянное в чаще кристально чистое озеро или, быть может, бурную реку. Ей хотелось столько всего узнать, но она не решалась спрашивать. Пока она не поймет герцога лучше, Персефона не могла быть уверена, что её распросы будут встречены благосклонно, не говоря уже о том, что она получит на них ответ.

Экипаж свернул на дорогу, которую Персефона запомнила еще утром. Лес внезапно расступился, открывая поляну. Посреди нее возвышалась мощная каменная стена с зубцами, высотой не менее десяти футов, с огромными железными воротами. За этой крепостной стеной лежал замок – точь-в-точь такой, какие дети видят в книжках со сказками: башни с развевающимися на прохладном ветру геральдическими флагами, турели и бойницы, которые теперь были застеклены витражами.

Миновав внешнюю стену, они проехали мимо конюшен и огородов. Затем нырнули под сводчатую арку внутренней стены и миновали регулярные сады.

«И теперь я хозяйка всего этого», – с изумлением подумала Персефона. Изумление быстро сменилось тревогой, когда открытое ландо остановилось прямо перед домом, который теперь стал её собственным.

– Четырнадцатый или пятнадцатый век, – сказал папа утром, когда Персефона с сестрами, разинув рты, рассматривали высокие стены. Персефона тогда не особо вслушивалась в его объяснения о том, как он определил возраст замка. Она просто смотрела во все глаза – точно так же, как и сейчас.

Четыре внешние башни замка возвышались над ней, соединенные друг с другом и с донжоном – центральным крылом – узкими переходами на высоте нескольких этажей, поддерживаемыми каменными арками. Это было величественно, пугающе и гораздо масштабнее того, на что она рассчитывала.

Лакей в красно-золотой ливрее (цвета флагов) встретил экипаж и опустил подножку. Герцог вышел первым и обернулся к ней. Персефона заметила, что он старается держать изувеченную сторону лица отвернутой.

Герцог протянул ей руку. Бросив нервный взгляд на ряд безупречно одетых слуг, а затем на ошеломляющую резиденцию перед собой, Персефона подавила страх и вложила свою руку – та слегка подрагивала – в ладонь мужа. Он помог ей спуститься, по-прежнему не глядя на неё и держа лицо вполоборота.

«Из этого ничего не выйдет», – сказала себе Персефона. Она никогда не была хозяйкой ничего, кроме своего родного дома, который не заполнил бы и одного этажа любой из башен этого замка. Она не была создана для той жизни, на которую сама себя обрекла.

Герцог взял её под руку и со всем достоинством и аристократической уверенностью повел к замку. Персефона взглянула на него, надеясь на хоть какой-то знак поддержки. Она увидела, как его взгляд на мгновение скользнул по ней, прежде чем снова устремиться вперед.

– «Адам» подойдет, – произнес герцог, не оборачиваясь. А затем, словно вдогонку, добавил: – Персефона.

Начало казалось совсем не похожим на сказку, но иного ей дано не было.

4.

– Что ты сотворил с Джоунсом? – спросил Гарри, наблюдая за тем, как управляющий, понурив голову, трусливо ретируется из библиотеки.

– Я дал ему расчет, – отозвался Адам.

– Снова?

Адам не ответил. Он сидел в своем любимом кресле, устремив неподвижный взгляд на ревущее в камине пламя.

– В который раз ты увольняешь беднягу? – Гарри опустился в кресло напротив. Он всегда вел себя в библиотеке Адама как дома – бесцеремонность, которая обычно доводила хозяина до белого каления.

Адам пожал плечами:

– В шестой. Или в седьмой. И всякий раз он уползает прочь, точно распоследний трус.

– Надеюсь, на сей раз обошлось без дуэльных пистолетов?

– Я никогда не наставлял пистолет на Джоунса, – сухо отрезал Адам.

Гарри посмотрел на него с сомнением.

– Ну, быть может, я разок-другой приставил шпагу к его горлу, – нехотя добавил Адам, – но ему не грозило никакой реальной опасности.

– А он об этом знал? – Гарри иронично вскинул бровь.

– Полагаю, он пребывал в плену заблуждений, – Адам небрежно откинул голову на спинку кресла и вытянул ноги в сапогах на банкетку. – Ума не приложу, почему.

– Возможно, это как-то связано с твоей репутацией, Адам, которая весьма далека от безупречной. Ходят слухи, что на твоем счету немало проткнутых насквозь господ.

– Слухи приписывают мне и не такие подвиги, – Адам закатил глаза.

– Например, дуэль прямо на полу Палаты лордов, – подхватил Гарри.

– Нелепо.

– Или что ты выбил пулей пистолет из рук противника, не задев его самого даже царапиной.

Адам кивнул:

– Это было дважды.

– А еще – что ты одолел в схватке самого Джентльмена Джексона [2].

[2] «Джентльмен Джексон» – это прозвище Джона Джексона (John Jackson), известного английского боксёра конца XVIII – начала XIX века.

При этом воспоминании Адам улыбнулся. Тот поединок принес ему истинное удовлетворение.

– И разбил в кровь нос Пойзенби прямо на балу, – Гарри тоже улыбался, он лично присутствовал при том памятном происшествии.

– Я его сломал, – поправил Адам.

– А то, как ты покинул Палату Лордов в самый разгар речи Аддингтона?

– Человек нес несусветную чушь, – буркнул Адам.

– Этот «человек» был премьер-министром, – напомнил Гарри.

Адам лишь пожал плечами. После его внезапного ухода из Палаты, газеты еще несколько недель смаковали этот скандал. Но это того стоило.

– И после этого ты удивляешься, почему Джоунс ждет худшего всякий раз, когда ты в дурном расположении духа, – губы Гарри тронула ироничная усмешка.

– Переживет.

– Мне даже неловко спрашивать... – начал было Гарри.

– Тогда не спрашивай, – перебил его Адам.

Но Гарри, как всегда, пропустил предупреждение мимо ушей:

– Почему ты выставил его вон на этот раз?

– Судя по всему, он лишился рассудка.

– Вот как?

– Почему тебя это так занимает, черт возьми?

– Ты неисчерпаемый источник загадок, – парировал Гарри.

– Позволь узнать, что именно заставило тебя усомниться в умственных способностях управляющего?

– Он дал мне совет...

– О, – Гарри понимающе покачал головой.

– ...который оказался поразительно глупым, – закончил Адам.

– Столь же глупым, как сидеть в библиотеке с приятелем в собственную первую брачную ночь? – В глазах Гарри блеснула лукавая искра. – Ибо это, Адам, уровень идиотизма, далеко выходящий за рамки обычного скудоумия.

Адам плотно сжал челюсти. Он волен проводить свою брачную ночь там, где ему заблагорассудится.

– Я выстоял в церкви, вынес свадебный завтрак и пережил бесконечный обед в обществе целого выводка моих новых своячниц.

– Они на тебя глазели? – спросил Гарри, ничуть не смущенный ледяным взглядом, которым пронзил его друг. – Их можно понять, знаешь ли. Учитывая, что их никто не предупредил.

– Мне следовало написать им письмо? – Адам не скрывал сарказма. – Полагаю, в брачное предложение нужно было добавить постскриптум: «К слову, мое лицо изуродовано, и вам придется лицезреть это изо дня в день до конца своих дней. Надеюсь, сие обстоятельство вас не смутит».

– Пожалуй, не в таких выражениях, – у Гарри хватило дерзости произнести это едва ли не со смехом. – Я имел в виду скорее нечто вроде: «Должен упомянуть, что я частенько бываю не в духе и, по всей видимости, буду срываться на вас по всяким пустякам. И было бы куда лучше, если бы вы приехали в Фалстоун на день-другой раньше, дабы хорошенько разглядеть меня, прежде чем всё это станет бесповоротным». Знаешь, это была бы весьма здравая мысль.

– Может, мне еще следовало заказать миниатюру для нее?

Гарри кивнул:

– Непременно. В правый профиль. А в придачу составить список всех циркулирующих о тебе слухов, пометив, какие из них правдивы, а какие преувеличены, какие ложны, но правдоподобны, а какие – сущий вздор.

Губы Адама едва заметно дрогнули в улыбке.

– Боюсь, найдется немного слухов, которые можно назвать «сущим вздором».

– Она должна была знать это заранее, – наставительно произнес Гарри. – Так было бы честно.

– Могу тебя заверить, она тоже не была со мной откровенна.

– Неужели? – оживился Гарри. – Забыла упомянуть о чем-то важном? О тайном муже? О лишней конечности?

– Ее зовут Персефона, – Адам произнес это имя со всем причитающимся весом. К его удовлетворению, Гарри выглядел ошарашенным. – Мужчина имеет право знать такие вещи о своей будущей жене. Персефона Ифигения. Какая несусветная глупость наречь так ребенка!

– И ты коротаешь брачную ночь в кресле, потому что у родителей твоей супруги оказались слишком специфические вкусы в выборе имен? – Гарри недоверчиво покачал головой. – Начинаю подозревать, что Аддингтон – не единственный джентльмен в Англии тугой на соображение.

Адаму не понравился этот намек.

– В этой комнате хранятся мои пистолеты, имей в виду.

– Я что, похож на труса? – последовал дерзкий ответ.

Угрозы Адама никогда не производили на Гарри должного впечатления. Невыносимо.

– Мне довелось вкратце побеседовать с твоей новоиспеченной супругой, Адам. Она очаровательна. Быть может, излишне тиха, но это и понятно, учитывая, какой переворот произошел в ее жизни. Признаюсь честно, я ожидал увидеть кого-то... скажем так, не первой свежести и с лицом унылым, как дождливый вторник.

– Я тоже, – проворчал Адам.

– Но она прелестное создание, – продолжал Гарри. – Молода и весьма недурна собой...

Он внезапно осекся и внимательно посмотрел на друга. Адам ответил ему свирепым взглядом, вызывая того на очередной философский комментарий. И Гарри, верный себе, не заставил себя ждать:

– Ты ожидал увидеть отчаявшееся существо, дурнушку, не способную вызвать и тени интереса. А вместо этого невеста оказалась более чем миловидной. – Гарри покачал головой. – Полагаю, это не совсем то, на что ты рассчитывал.

Адам отвернулся к камину, плотно сжав губы. Он не удостоит этот выпад ответом. Его женитьба – это его личное дело, и ничье больше.

– Итак, из-за того, что она молода, красива и, кажется, наделена добрым нравом, бедная девочка сидит наверху в одиночестве, гадая, чем она провинилась, а ты здесь предаешься мрачным думам. Адам, ты просто набитый дурак.

– За такие слова мне следовало бы вызвать тебя на дуэль.

– Вызывай, – отозвался Гарри. – Но только не сегодня. Я чертовски устал.– Он поднялся на ноги. – Потребуй сатисфакции завтра, будь так добр. К слову, я, вероятнее всего, выберу пистолеты. Уж очень хочется воочию узреть этот твой хваленый трюк с выбиванием оружия из рук.

– Мне следовало бы засадить тебя в подземелье, – проворчал Адам, когда Гарри направился к выходу.

– Именно так и поступи, – согласился тот, уже стоя в дверях. – Какой смысл владеть подземельем, если в нем никто никогда не томится?

– Вели собрать вещи и убирайся на рассвете, – потребовал Адам, хотя приказ его прозвучал довольно вяло.

– И что же, теперь я должен уйти отсюда понурым и побежденным? – Гарри обернулся на пороге. – Боюсь, эта роль удастся мне куда хуже, чем Джоунсу.

– Не паясничай.

Гарри улыбнулся:

– Доброй ночи, Адам.

– Доброй ночи. – Самонадеянный наглец.

– И еще, Адам…

– Ну что еще? – огрызнулся тот.

– Дай бедняжке шанс, – произнес Гарри. – Не ее вина, что она оказалась пределом мечтаний любого мужчины. Полагаю, она даже сумеет стать порядочной мегерой, если ты ее об этом очень попросишь.

В ответ Адам запустил в него книгой.

Хохот Гарри еще долго эхом отдавался в пустом коридоре, пока он шел к комнате, которую неизменно занимал во время своих визитов.

– Ума не приложу, зачем я продолжаю его приглашать, – пробормотал Адам.

У Гарри была раздражающая привычка совать нос в дела Адама. Его ничуть не отталкивала внешность друга, и он лишь посмеивался над любыми угрозами в свой адрес. Более того, он был именно тем типом джентльмена, которых Адам обычно избегал: непринужденный в обществе, хорош собой, уверен в себе. Будь он при этом еще и дураком, Адам бы его презирал. А так – он и сам не понимал, почему до сих пор не питает к нему неприязни.

Однако сегодня Гарри задел его за живое. Адам поймал себя на том, что думает о Персефоне – какое нелепое имя. Вероятно, она и впрямь гадает, куда он запропастился. Хотя, скорее всего, она лишь рада, что избавлена от его общества. У него уж точно не было намерения навязывать ей себя.

Адам с трудом поднялся из кресла. Приходилось признать – он устал. И перспектива провести остаток ночи в кресле, каким бы удобным оно ни было, более не прельщала его. Он тихо вышел из библиотеки и поднялся по лестнице, мимо гобеленов, старинного оружия и столиков с памятными вещицами, накопленными поколениями Бойсов.

Камердинера он отослал сразу же, предпочтя самостоятельно избавиться от свадебного облачения. В этот момент парадная одежда казалась ему почти удушающей.

«Джоунсу следовало соображать лучше», – в сотый раз за день подумал он. Адам предельно ясно изложил свои требования. Ему нужна была та, кто отчаянно нуждается в деньгах. Та, у кого нет иных перспектив. Та, кто будет благодарна судьбе даже за мужа-чудовище.

А Джоунс выбрал Персефону Ифигению Ланкастер.

Адам негромко выругался. Так он «насолил» мистеру Гордону Хьюитту... Молодая и хорошенькая жена не захочет иметь с Адамом ничего общего.

Глаза его невольно остановились на двери, соединяющей его спальню с покоями новой герцогини.

«Звучит так, будто вы кого-то убили....»

При воспоминании о ее словах Адам почти улыбнулся. Он сразу понял о чем она говорит – что его фамилия была созвучна со словом «киллер». Она и впрямь вызывало подобные мысли, хотя прежде никто не осмеливался сказать ему об этом в лицо.

Вдобавок ко всему, девушка оказалась умна. Умна, остроумна и прекрасна. И теперь они были связаны друг с другом навеки.

5.

– Я не хочу уезжать!

Персефона узнала полный муки голос Артемиды, и сердце её болезненно сжалось. Она обернулась к массивным дубовым дверям замка Фалстоун: там Афина тщетно пыталась силой усадить младшую сестру в ожидающий экипаж.

– Позволь, я поговорю с ней, – Персефона мягко отстранила Афину и взяла крохотную ладошку восьмилетней девочки в свою. – Давай немного пройдемся.

Артемида шмыгнула носом и кивнула. Персефона повела её вниз по каменным ступеням к гравиевой дорожке. Отец, казалось, всё понял без слов и велел кучеру повременить. Сестры сошли с тропы на мягкую траву, окружавшую парадные сады. Когда они удалились достаточно далеко, чтобы их не могли видеть из экипажа, Персефона опустилась на колени прямо на землю , не заботясь о том, что может безнадежно испортить наряд, подаренный ей супругом, и заглянула девочке в глаза.

– О, милая моя, – она коснулась лица сестры. – Ты плачешь.

– Он не может заставить тебя остаться здесь! – Артемида в отчаянии бросилась Персефоне на шею.

Под этим «он» малютка, без сомнения, подразумевала Адама. Ребенку было не по силам осознать, почему сестра, ставшая ей почти матерью, должна навсегда покинуть родной дом. В горле у Персефоны встал горький ком. Она крепко прижала к себе девочку, быть может, чуть сильнее, чем следовало.

– Никто не неволит меня, драгоценная моя, – Персефона изо всех сил старалась, чтобы голос её не дрогнул. – Теперь замок Фалстоун – мой дом. Но я обещаю писать тебе письма и, быть может, под сургучную печать буду вкладывать золотую гинею [3]. – Эта хитрость не заставила Артемиду разжать объятия. – Мы будем навещать друг друга. Ты приедешь ко мне, и мы вместе исследуем этот замок.

[3] В прошлые века сургучная печать сама по себе служила защитой от вскрытия и подтверждением авторства. Если же автор вкладывал под сургуч настоящую золотую монету (особенно гинею – главную золотую монету Великобритании XVII–XIX веков), это означало: Высочайший статус послания. Документ имеет исключительную важность. Финансовую гарантию. Письмо могло содержать секретный приказ, вексель или завещание, а монета выступала залогом того, что обязательства будут выполнены.

– Он не позволит, – упрямо буркнула Артемида.

– Разумеется, позволит. Нас ждут великие приключения. Быть может, здесь найдется комната в высокой башне, где мы будем сочинять чудесные сказки, как делали это дома.

– Обещаешь? – Артемида икнула, сдерживая рыдания.

– Обещаю.

– Но кто же станет заботиться обо мне, когда тебя не будет рядом? – Девочка отстранилась и вытерла щеки тыльной стороной ладони.

– Полагаю, папа наймет гувернантку для тебя и Дафны, – Персефона старалась говорить ободряюще. Теперь отец мог себе это позволить, и она молилась лишь о том, чтобы он об этом не забыл. – А когда вы будете в Лондоне, у Афины появится достойная компаньонка.

– И ты навестишь нас там?

– Непременно.

Едва слышный шорох заставил Персефону обернуться. Поодаль стоял Адам. Он наблюдал за ними с выражением глубокой задумчивости, в которой, однако, сквозило то самое усталое нетерпение, что не сходило с его лица весь вчерашний день. Персефона заставила себя вновь сосредоточиться на сестре: девочке сейчас было нужнее её тепло.

– Персефона? – позвала Артемида.

– Да, милая?

Девочка протянула руку и коснулась её щеки – жест, привычный ей с младенчества, словно ей жизненно необходим был этот телесный контакт.

– А кто же станет заботиться о тебе?

Ком в горле увеличился десятикратно, к глазам подступили жгучие слезы. Персефона вновь привлекла Артемиду к себе и крепко обняла.

– Будешь ли ты счастлива, даже если нас нет рядом? – спросила малышка, уткнувшись лицом в плечо сестры.

– Разве ты когда-нибудь видела меня несчастной? – ответила вопросом на вопрос Персефона.

В ответ сестра прижалась к ней еще сильнее.

– Тогда и я буду счастлива, – решительно провозгласила Артемида. Она отстранилась, и её личико приняло столь суровый вид, что это казалось почти комичным. – Но если я не уеду сейчас, то снова расплачусь, а я больше не хочу.

– Давай пообещаем друг другу не плакать, – предложила Персефона.

Артемида кивнула, закусив всё еще дрожащую губу.

– До скорой встречи, – сказала Персефона. – Слушайся папу.

– Обещаю.

– Я люблю тебя, сокровище мое.

– И я люблю тебя, Персефона, – голос девочки всё же предательски дрогнул. – Ты... ты самая лучшая мама, какая у меня когда-либо была.

Она в последний раз обвила руками шею сестры, а затем внезапно отпрянула и бросилась к экипажу. Персефона медленно поднялась и пошла следом. Остановившись на краю лужайки, она махала рукой до тех пор, пока карета не скрылась под аркой внутренней стены. И лишь когда семья исчезла из виду, Персефона позволила одинокой слезе скатиться по щеке, а за ней – и другой.

– Я полагал, ты не станешь плакать, – раздался мужской голос совсем близко.

В своем горе она совершенно забыла об Адаме.

– Артемида сейчас тоже плачет, я в этом уверена, – Персефона смахнула влажные дорожки с глаз.

– К чему же тогда было давать обещание? – По голосу Адама она догадалась, что он закатил глаза, хотя и не обернулась к нему.

– Чтобы облегчить её боль, – ответила Персефона. – Если бы сестра знала, что я плачу, это разбило бы ей сердце.

– Но ты-то знаешь, что она плачет, – заметил Адам, по-прежнему стоя у неё за спиной. Персефона не помнила, когда в последний раз вела беседу в столь странном положении.

– Я знаю её лучше, чем она меня.

– Ах, ну разумеется. «Самая лучшая мама».

Зачем только Артемида это сказала? Персефона могла вынести любую муку, но не напоминание о том, что её разлучили с девочкой, которую она считала собственной дочерью. Она растила её с первого дня жизни. Они никогда не расставались.

Внезапно вся тяжесть содеянного – её согласия на предложение Адама – обрушилась на неё. Она пошла на это почти исключительно ради блага семьи. Но лишь сейчас до неё дошел истинный смысл этой жертвы: она должна их отпустить. Она оставила Артемиду.

Слезы хлынули с пугающей быстротой.

– Я потеряла свое дитя, – сорвался с её губ мучительный шепот.

Персефона понимала: если она не обуздает чувства в это мгновение, её захлестнут рыдания. Но для этого ей нужно было остаться одной, вдали от опустевшей дороги и холодных стен замка.

Она обернулась к Адаму, намереваясь пробормотать извинения и просить дозволения удалиться, прежде чем сбежать. Но его и след простыл. В своем смятении она не услышала, как он ушел. Он не проронил ни слова на прощание.

Горло сжало от немого крика. Отчаянно не желая позорить себя перед слугами, которые то и дело сновали возле замка, и понимая, что не успеет добежать до своей комнаты – ей все еще было трудно ее найти, – Персефона бросилась прочь. Она бежала так быстро, как только позволяли ноги, сквозь разрыв в живой изгороди, в самую глубь парадных садов.

Она петляла по тропинкам, пока дыхание не перехватило, а силы не иссякли. В укромном уголке, среди кустов, которые весной наверняка будут усыпаны цветами, она нашла небольшую каменную скамью. Персефона опустилась на неё, закрыла лицо руками и сделала то, чего не позволяла себе со дня смерти матери. Она зарыдала так горько и неистово, словно сердце её действительно готово было разорваться в груди.

***

Очнувшись, Персефона в первое мгновение не могла понять, где находится. Она заставила себя открыть глаза, хотя их немилосердно жгло. Каменную скамью, на которой она лежала, свернувшись калачиком, окружали живые изгороди и густые заросли. Было зябко.

Обрывки воспоминаний вихрем пронеслись в её затуманенном сознании, восстанавливая события утра. Семья уехала. Она в отчаянии искала прибежища в саду.

«Должно быть, я уснула», – подумала Персефона. Когда она начала выпрямляться, суставы отозвались протестующей болью. Ей отчаянно хотелось снова закрыть глаза, они ныли и пульсировали, как и голова. Она совсем забыла, каким изнуряющим может быть состояние после долгого и бурного плача.

Персефона глубоко вздохнула, обхватив себя руками, чтобы унять дрожь: легкий холод пробирался даже сквозь пелиссу. Должно быть, она устала куда сильнее, чем полагала, раз сумела уснуть на каменной скамье. Впрочем, в последнее время ей редко удавалось выспаться, а прошлая ночь и вовсе выдалась бессонной.

Она ждала Адама – ведь это была их брачная ночь. Час шел за часом, но он так и не явился. Не зашел даже для того, чтобы просто пожелать ей доброй ночи. Она надеялась, что он хотя бы на это найдет в себе силы.

Персефона просидела в своей спальне до тех пор, пока часы не пробили час ночи. Из-под двери, ведущей в спальню Адама, пробивался мерцающий свет. И всё же она ждала. В конце концов свет погас, и в доме воцарилась тишина. Сидя у окна, она не сводила взгляда с его двери. Когда часы пробили два, она наконец легла в постель, чувствуя себя совершенно отвергнутой и бесконечно одинокой.

– Ты не из тех, кто сдается, Персефона Ифигения Ла... Бойс, – строго сказала она себе. – Для этого просто нужно время. Расправив плечи, Персефона поднялась, стараясь не обращать внимания на пульсирующую боль в висках. – И больше никаких слез, – приказала она своему отражению в мыслях.

В своей семье Персефона всегда была неисправимой оптимисткой. С ранних лет она верила, что в любой беде есть проблеск надежды. Они потеряли мать, но обрели Артемиду. Братья ушли в море, но стали сильными и уверенными в себе – куда более, чем если бы остались дома. Она вышла замуж за совершенного незнакомца, который, казалось, и знать её не желал, но... но... Но, как она сурово напомнила себе, теперь у неё был собственный дом и надежда, что со временем Адам станет ей хотя бы другом, а быть может – когда-нибудь – и добрым мужем.

Поднявшись с тем достоинством, какое только позволяли затекшие конечности, Персефона отряхнула юбки, с горечью заметив, в какой беспорядок пришел её наряд. Она укоризненно покачала головой:

– И я еще удивляюсь, почему муж не ищет моего общества.

Немного больше внимания к своему облику и попытка стать привлекательной явно не могли повредить делу.

Персефона двинулась по садовой тропе, сосредоточенно развивая эту мысль. Что еще она могла предпринять, чтобы изменить положение? Ей никогда не узнать Адама, если они не будут разговаривать. Сам он явно не спешил делать первый шаг. Персефона никогда не отличалась излишней смелостью, но она по крайней мере знала, как поддержать беседу.

Спустя несколько минут блужданий и пары неверных поворотов, Персефона наконец добралась до входа в сад. Оказалось, она проспала дольше, чем думала. Небо уже подернулось сумерками, а воздух стал ощутимо холоднее.

Сгорая от стыда за свой помятый вид, Персефона поднялась по каменным ступеням к парадным дверям замка Фалстоун. Дверь распахнулась еще до того, как она успела постучать.

– Ваша Светлость, – произнес дворецкий Бартон. Его лицо не выразило ни малейшей тени удивления при виде её облика.

– Благодарю вас, Бартон, – ответила Персефона со слабой улыбкой. Сил на любезности почти не осталось.

Она пересекла просторный вестибюль, всё еще подавленная его величием.

«Мне никогда не стать здесь своей», – уныло подумала она.

Куда делась та решительная герцогиня, которой она вообразила себя в саду? Усталость, казалось, лишила её всякой воли. Голова пульсировала при каждом шаге, глаза снова жгло, а ноги подкашивались.

Персефона начала подниматься по широкой лестнице, мечтая лишь о том, чтобы прилечь хотя бы на несколько минут. На площадке второго этажа она столкнулась лицом к лицу с матерью Адама.

– Добрый ве... – приветствие вдовствующей герцогини оборвалось на полуслове. – Хорошо ли ты себя чувствуешь, дитя мое?

– Я лишь немного утомилась.

– Разумеется, – с сочувствием отозвалась та. – Вчерашний день был долгим и утомительным.

Персефона кивнула.

– Не беспокойся об ужине, дорогая, – распорядилась вдовствующая герцогиня. – Я велю прислать поднос в твою комнату. Отдыхай.

– Благодарю вас.

Со слабой улыбкой она прошла мимо свекрови. Ей пришлось лишь раз ошибиться дверью, прежде чем она нашла свою комнату. Она даже не стала звонить горничной, чтобы та помогла ей раздеться, а просто упала на кровать прямо в платье.

Слезы снова подступили к глазам, но Персефона заставила их отступить. С неё довольно. Она выплакала всё. Отдохнув за ночь, она найдет в себе силы встретить будущее.

6.

– Я же велел тебе собирать вещи и проваливать, – проворчал Адам, когда Гарри неспешной походкой вошел в кабинет.

– Ты также обещал сегодня вызвать меня на дуэль, – парировал Гарри. – Но так и не вызвал. Я всегда знал, что ты меня боишься.

– Я решил, что пристрелю тебя прямо в постели. – Адам уставился на стеклянные двери, ведущие в сад, хотя в этой почти безлунной ночи разглядеть что-либо было трудно. – Ступай спать и дай мне спокойно зарядить пистолеты.

– Твоя матушка обмолвилась, что новая герцогиня сегодня вечером плохо себя чувствует, – Гарри, как обычно, был совершенно нечувствителен к угрозам. – Есть соображения, что именно она имела в виду?

Он явно полагал, что Адам знает точный ответ. И Адам действительно догадывался.

Утром он добрую четверть часа простоял у этих самых дверей, глядя на садовую нишу за живой изгородью, где Персефона сидела, закрыв лицо руками. Он видел, что она плачет. И это его задело. Весьма сильно, если уж быть честным.