Текст книги "В Поисках Персефоны (ЛП)"
Автор книги: Сара М. Иден
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)
Персефона смахнула вновь подступившие слезы. Боль от потери брата была еще острой. Каждое упоминание об Эвандере рождало тревогу за Лайнуса.
«Я пока не знаю, милая, когда ты сможешь навестить меня в Фалстоуне. Здешняя зимняя погода очень непредсказуема. Возможно, весной или после окончания лондонского Сезона. Воображаю, как великолепно лето в Нортумберленде».
Артемида просто не могла приехать сейчас. Перепады настроения Адама в сочетании с растерянностью и обидой самой Персефоны разрушили бы любые иллюзии ребенка о счастье сестры.
Что еще могло бы успокоить Артемиду?
«У меня есть собственная лошадь, его зовут Атлас. Он очень большой, но удивительно смирный. Я езжу верхом почти каждый день и становлюсь всё увереннее в седле. Адам купил мне особенную амазонку, самую красивую из всех, что я видела. И скоро мне пришлют из Лондона сапоги для верховой езды».
Персефона нахмурилась. Разве всем домашним не станет легче, если они будут верить (пусть и ошибочно), что она прекрасно устроилась? Одной заботой меньше.
«В последнее время у нас бывают гости. Весь этот месяц Фалстоун не пустует. Ты же знаешь, как я привыкла к общению с соседями, поэтому мне приятно наслаждаться местным обществом».
Персефона поморщилась от этой колоссальной натяжки. Визиты мистера Хьюита и Гарри вряд ли можно было назвать «наслаждением обществом». Боясь потерять решимость, она быстро закончила письмо.
«Здесь чудесные сады, я обязательно покажу их тебе, когда ты приедешь. Пиши скорее. Я скучаю. Передай Афине, Дафне и папе, что я их очень люблю. Слушайся гувернантку и не переживай из-за замков с привидениями. Когда мы встретимся, мы
вдоволь начитаемся подобных историй. Люблю тебя, моя дорогая маленькая Артемида. Твоя любящая сестра, Персефона».
Она откинулась на спинку стула, чувствуя себя опустошенной.
«Прости мне эту ложь, – беззвучно взмолилась она. – Но я не могу сделать сестру несчастной».
***
– Гарри был дерзок, как обычно, когда я видел его час назад, – заметил Адам за ужином, когда подали рыбу. – Полагаю, это верный признак выздоровления.
Персефона кивнула. Она нервничала. Она пыталась привести себя в порядок, но черного цвета было не избежать. Если именно траурный гардероб делал ее «нелепой», она ничего не могла с этим поделать.
Адам, похоже, исчерпал запас тем для разговора. Ужин продолжался в тишине. Как бы ее родные восприняли эти неловкие трапезы в Фалстоуне? Как бы она описала их в своем лживом письме?
«Мы вполне освоились и часто проводим тихие вечера в компании друг друга».
Ложь тяжелым грузом лежала на душе, но Персефона знала: она никогда не скажет семье правду.
– Сегодня я получила письмо от сестры, – нарушила она тишину.
– От которой из них?
Ей захотелось замолчать. Почему он так часто кажется безучастным к ее словам?
– От Артемиды, – тихо ответила Персефона.
– От самой младшей?
Адам был сосредоточен на еде. Но, как отметила про себя Персефона, он хотя бы запомнил, кто такая Артемида.
– Да.
Адам продолжал есть.
Сделав вид, что он проявил интерес, она продолжила:
– Ей не нравится новая гувернантка, но без особых причин. Боюсь, ее тяготит бесконечный траур в доме. Она снова просится в гости к нам.
Персефона заметила, как Адам напрягся. Очевидно, он не хотел приезда Артемиды.
– Я предложила ей весну или лето, – добавила она.
Адам ответил лишь неопределенным «хм». Не слишком обнадеживающе. Видимо, планам Артемиды исследовать башни Фалстоуна не суждено было сбыться.
– Разумеется, ничего конкретного мы не планировали, – Персефона постаралась скрыть разочарование в голосе.
Она увидит родных в Лондоне, напомнила она себе. А это всего через пять месяцев.
Пять месяцев. Она сдержала вздох. Как ей выдержать почти полгода в такой невыносимой тишине и одиночестве?
20.
– Что это за адский шум? – проворчал Адам, застыв на площадке второго этажа.
– Полагаю, Ваша Светлость, это можно назвать оживленной беседой, – ответил Бартон с совершенно бесстрастным лицом. Однако Адам не упустил иронической нотки в его голосе. Прежде Бартон ни разу не позволял себе даже малейшего отступления от безупречных манер, подобающих дворецкому.
– И кто же, – Адам выделил каждое слово ледяным тоном, – в ответе за всю эту «оживленную беседу»?
В холле эхом отозвался звонкий девичий смех. К таким звукам в этих стенах Адам не привык. Он удивленно вскинул бровь.
Бартон откашлялся, и в этом звуке послышалось едва сдерживаемое веселье.
– Миссис Пойнтер.
– Без сомнения, викарий тоже здесь, – отрезал Адам.
– Вне всяких сомнений.
Снова этот сухой юмор. Что, во имя всего святого, вселилось в этого человека?
– Ты сегодня хорошо себя чувствуешь, Бартон? – Адам искренне задался вопросом, не повредился ли старик рассудком. Дворецкому было никак не меньше шестидесяти. Он служил лакеем в Фалстоуне, когда Адам был еще мальчишкой, и получил повышение, пока Адам грыз гранит науки в Харроу.
– Уверяю Вас, Ваша Светлость, я чувствую себя лучше, чем когда-либо за последние годы. – Нечто во взгляде Бартона подсказывало, что за этими словами кроется глубокий смысл.
Снизу вновь донесся переливчатый смех.
– Такое чувство, будто Фалстоун наводнили певчие птицы, – пробормотал Адам.
В этот момент миссис Смитсон, экономка, в сопровождении лакея и двух горничных, достигла дверей гостиной. Лакей нес огромный серебряный поднос, уставленный изысканными пирожными, а сама миссис Смитсон величественно несла серебряный чайный сервиз.
– Целый чайный стол? – Адам был ошеломлен увиденным. Он не видел ничего подобного в Фалстоуне с тех пор, как его матушка съехала из родового поместья. – Для четы Пойнтеров? – Такой прием казался излишне пышным для столь скромных визитеров.
– Полагаю, кухарка была необычайно взволнована возможностью снова приготовить чайный стол, Ваша Светлость, – ответил Бартон. – Прошло немало времени. – В его словах слышался немой укор. Бартон, как никто другой, знал, какой порядок подобает поддерживать в Фалстоуне.
– Каким образом викарий и его супруга оказались в гостиной? – Адам заговорил тем самым «герцогским голосом», который он отточил еще в детстве. Тот ни разу его не подводил – разве что с Гарри, но Гарри был исключением из всех правил. – Я не припомню, чтобы отменял распоряжение сообщать всем гостям, что меня «нет дома».
– Викарий просил аудиенции у Ее Светлости. Когда я поднес Ее Светлости карточку мистера Пойнтера, мне показалось, она была готова бегом спуститься по лестнице – так она была рада визитерам.
Адама укололо мимолетное чувство вины. Если Бартон исправно давал гостям от ворот поворот, значит, Персефона тоже томилась в одиночестве. Возможно, она и впрямь жаждала общества. Перед мысленным взором Адама возникла гостиная Фалстоуна, битком набитая местной знатью, любопытной и едва выносимой. Нет, этого допустить нельзя.
– Давно здесь Пойнтеры? – спросил Адам, медленно спускаясь по лестнице, пока Бартон следовал за ним.
– Всего несколько минут, Ваша Светлость.
– Нескольких минут – это больше, чем дозволено большинству, – напомнил Адам, обращаясь скорее к самому себе.
Фалстоун был его домом, и правила здесь устанавливал он. Давно было объявлено: никаких визитов, никаких приемов, никаких торжественных чаепитий для соседей, чья вежливость – лишь маска для желания поглазеть и утолить жажду сплетен.
– Будьте любезны, со сливками, – донеслось до Адама, едва он вошел в комнату.
Персефона наполнила чашку викария и подала ее ему. Мистер Пойнтер заметил появление Адама и улыбнулся. Только он – ну, и еще, пожалуй, Гарри – мог осмелиться на улыбку, зная, что нарушил одно из незыблемых правил Адама. Тот ответил ему предостерегающим взглядом.
– Ты хочешь чаю, Адам? – спросила Персефона, заметив его.
– Нет, – отрезал он, не в силах скрыть раздражение.
Персефона безмятежно улыбнулась ему в ответ и положила кусочек лимонного кекса на тарелку гостя. В ее поведении было что-то новое, но Адам никак не мог понять, что именно.
– Рад видеть Вас снова, Ваша Светлость, – любезно произнес мистер Пойнтер.
– Сомневаюсь.
Мистер Пойнтер улыбнулся так, будто был несказанно чем-то заинтригован. Миссис Пойнтер, напротив, казалось, была на грани обморока.
– Какова истинная причина вашего присутствия здесь? – Адам навис над викарием, сжав губы в суровую линию.
– Обычный светский визит, разумеется.
– Разумеется? – повторил Адам с явным сомнением. – И когда это за те пятнадцать лет, что вы служите здесь, замок Фалстоун принимал посетителей?
– Ни разу, Ваша Светлость. – Казалось, беседа доставляла викарию истинное удовольствие.
– И что же, сударь, натолкнуло вас на мысль, будто порядок вещей изменился?
– Выдача желаемого за действительное? – рискнул предположить мистер Пойнтер с едва скрываемой усмешкой.
– В замке Фалстоун не будет никаких визитеров, – отрезал Адам, сама мысль об ордах ротозеев заставила его голос посуроветь. – Ни сегодня, ни в будущем.
– Значит, Фалстоун не принимает, Ваша Светлость? – осведомился мистер Пойнтер так непринужденно, словно спрашивал о погоде. – Или это вы не принимаете?
– Это одно и то же.
– Простите мне мою дерзость, но это вовсе не так. – Мистер Пойнтер поднялся и прошел мимо него к Персефоне. Адам провожал его взглядом и вдруг осознал, что изменилось.
Персефона только что была светлее, живее. Теперь же аура печали, окутывавшая ее в последнее время, вернулась.
– Приходите сно... – Персефона осеклась на полуслове, ее глаза тревожно метнулись к Адаму, а затем обратно к викарию. – Благодарю вас за... – Она снова замолчала. С разочарованным видом она, наконец, вымолвила: – Увидимся в воскресенье.
Мистер Пойнтер посмотрел на нее с глубоким сочувствием.
– Улыбнитесь, дитя.
Персефона послушалась. Но улыбка не должна выглядеть так несчастно.
– Подождите, – проворчал Адам, раздосадованный собственной внезапной уступчивостью. – Можете допить свой чай. – И, проклятье, Персефона выглядела так, будто вот-вот расплачется, а она не плакала уже несколько дней. – Кухарка обидится, если поднос вернется нетронутым.
Он ожидал, что мистер Пойнтер ухмыльнется. В нем было достаточно от Гарри, чтобы поступить именно так. Викарий выглядел заинтригованным, возможно, даже немного удивленным, но не ухмыльнулся. Словно он и не подозревал, что именно делает, уходя столь картинно. Миссис Пойнтер замерла, наполовину поднявшись, ее спина неловко изогнулась над темно-красной обивкой софы.
– Пожалуй, вам стоит попробовать эти прекрасные кексы. – Мистер Пойнтер совершенно непринужденно вернулся на место, которое он оставил подле своей жены. – Или чашечку чая.
– Глоток бренди был бы полезнее, – пробормотал Адам.
– Сядь, дорогая, – сказал мистер Пойнтер жене, словно Адам ничего не произносил. – И обязательно попробуй лимонный кекс. Восхитительно.Персефона, не теряя ни секунды, с вежливой улыбкой предложила тарелку с ломтиком похваленного кекса жене викария.
– Благодарю вас, – пробормотала она, и голос ее сорвался. Адам едва ли не жаждал услышать ее нелепое щебетание. Всякий интерес к людям у него пропадал в ту самую минуту, когда они начинали содрогаться в его присутствии.
Персефона подошла к Адаму.
– Ты уверен, что не хочешь чаю?
Адам покачал головой. Он до сих пор не верил, что допустил подобное.
– Я не знала, Адам, – прошептала Персефона. – Если ты хочешь, чтобы они ушли…
– Пусть допивают чай. – Он поражался собственной непоследовательности. Она дала ему идеальный шанс выставить Пойнтеров вон, но когда Персефона вознаградила его безумие сияющей улыбкой, Адам почти обрадовался.
– Я была уверена, что мое общество никому не интересно, – едва слышно продолжала она. – Я и помыслить не могла, что ты просто не пускаешь гостей на порог.
– Вероятно, они изначально и не приходили. – Адам сам удивился тому, как охотно обсуждает сложившуюся ситуацию. Какое ему дело до того, что Персефона думает о правилах? Но это было совершенной ложью. Он хотел, чтобы она поняла, хотел, чтобы знала: ее не отвергали. Это был странный порыв для него, но он продолжил: – Каждая семья в округе знает, что Фалстоун закрыт для посетителей.
Персефона тихо произнесла:
– Но ведь я могла бы сама навещать соседей.
У Адама мгновенно все сжалось внутри.
– Нет. Тогда им придется наносить ответный визит. Я не допущу, чтобы Фалстоун наводнили толпы людей.
Персефона замялась, в ее глазах отразилась целая буря эмоций.
– Разумеется. Благодарю, что позволил им остаться. Мне было очень приятно.
Адам почувствовал себя сущим чудовищем. Было очевидно, что ее смирение далось ей нелегко. А почему бы ей не желать общества? Ей незачем было избегать встреч. Он же, напротив, точно знал, каково это – когда на тебя глазеют и шепчутся за спиной. Звери в королевском зверинце лондонского Тауэра ничем не превосходили Адама, когда дело доходило до роли зрелища для бессердечных и любопытных.
– Разумеется, ты должна нанести миссис Пойнтер ответный визит, – внезапно уступил Адам. – Насколько я слышал, она регулярно принимает у себя полграфства.
– Значит, так я смогу познакомиться с соседями? – Тон Персефоны оставался осторожным.
– Если ты этого хочешь.
Улыбка вернулась на ее лицо. Адаму пришлось приложить усилие, чтобы не улыбнуться в ответ. Он знал, как ужасно выглядит его лицо в такие моменты.
К тому времени как Пойнтеры откланялись, у Адама не осталось ни малейшего желания улыбаться. Они быстро освоились, чувствуя себя совершенно непринужденно. Если они питали какие-либо мысли о возвращении, их ждало горькое разочарование. Миссис Пойнтер успела засыпать Персефону всеми местными сплетнями. О миссис Такой-то ходили слухи, что она снова в тягости, а миссис Такой-то, поговаривали, переделывает свою гостиную во французском стиле, и не было ли это ужасно непатриотично. Адам умирал от скуки. Однако ее последняя реплика заставила его поморщиться:
– Ах, как бы мне хотелось увидеть вас на наших балах, Ваша Светлость! Разумеется, по истечении положенного срока траура. Должна заметить, что наш округ не видел герцога и герцогини Килдер на своих балах уже более тридцати лет.
В этот момент Адам был готов собственноручно выставить женщину за дверь. Он достаточно проявил гибкость. Но танцевать не собирался.
21.
– И миссис Эдкок тоже выросла в Шропшире, – рассказывала Персефона Гарри. Они сидели в малой гостиной после обеда, спустя неделю после того памятного визита четы Пойнтеров в Фалстоун. Гарри, хоть всё еще не вполне оправился от недуга, уже окреп настолько, чтобы составлять компанию ей и Адаму за столом и совершать небольшие прогулки по дому в течение дня.
– Ты знакома с миссис Эдкок? – вмешался в разговор Адам. Голос его прозвучал отнюдь не приветливо.
– Мы встретились в доме викария. – За минувшую неделю она дважды совершила поездку в три мили. Во время ее первого визита там присутствовало лишь несколько дам из округи, но сегодня днем ее приветствовали уже более дюжины леди. – Она любезно пригласила нас на ужин.
Лицо Адама в мгновение ока потемнело, словно перед грозой.
– Она, казалось, и сама ждала, что я отклоню приглашение, – поспешно добавила Персефона. – Так что мне не составило труда ответить отказом.
Он немного смягчился.
Персефона старалась не выдать своего разочарования. В доме Ланкастеров было принято разделять трапезу с соседями. Ей не хватало этого простого человеческого общения, не хватало ощущения, что рядом есть друзья.
– Кто еще был у викария? – осведомился Гарри.
Благодарная за ту нотку одобрения, что прозвучала в его вопросе, Персефона воодушевилась.
– Миссис Милстон с дочерью. Леди Хеттершем.
Адам пробормотал на это что-то нечленораздельное.
«По крайней мере, он слушает», – подбодрила себя Персефона.
– И мисс Гринберро.
Дверь гостиной отворилась, прервав список, который Персефона только начала перечислять. Вошел Бартон, в руках он держал привычный серебряный поднос, на котором белело довольно пухлое письмо.
«От Артемиды? Или, быть может, от папы?»
Персефона с замиранием сердца следила за его приближением. Однако Бартон остановился подле Адама.
Значит, письмо не из дома. Персефона попыталась скрыть досаду, но разочарование было слишком острым. Чем дольше длилась разлука с семьей, тем сильнее была тоска.
– И какого ты мнения о нашей местной старой деве? – спросил Гарри.
На мгновение Персефона замешкалась, но тут же поняла, что речь идет о мисс Гринберро.
– Она была очень тихой, так что я не успела составить о ней суждения. – Седина мисс Гринберро так живо напомнила Персефоне ее бабушку, что она заранее прониклась к этой леди симпатией.
– Персефона. – Адам прервал их беседу, протягивая ей письмо.
– Это мне?
– Адресовано мне, – ответил он. – Но оно объяснит другое письмо.
– Другое письмо?
Адам почти уронил послание Персефоне на колени, и лишь тогда она заметила, что за листом качественного пергамента скрывается второе, запечатанное письмо. Она начала с открытого листка.
«Ваша Светлость,
Лорд Бархэм, Первый лорд Адмиралтейства, передал мне Ваши изыскания касательно двух мичманов на борту «Триумфатора». Как капитан судна, я приложу все усилия, чтобы предоставить Вам искомую информацию.
Мичман Эвандер Ланкастер, как Вам уже известно, скончался от ран, полученных при Трафальгаре, и, как и большинство павших в то время, был упокоен на кладбище Гибралтара подле своих боевых товарищей. Мичман Лайнус Ланкастер…»
Персефона затаила дыхание. Сколько дней и ночей она провела в ожидании вестей о Лайнусе! Поиски ее дяди не дали плодов. Она то представляла его сгинувшим в пучине, то терзаемым тяжкими ранами. Теперь неизвестности пришел конец, и это пугало ее.
– Читай же, Персефона. – Адам, очевидно, заметил ее замешательство. Она ждала от него нетерпения, но в голосе его не было и тени раздражения. – Это не дурные вести.
«... Мичман Лайнус Ланкастер получил лишь легкие ранения в той битве и остается на борту «Триумфатора». Разумеется, ему будет предоставлен увольнительный билет на берег, когда мы вернемся в порт. Наш штурман начал давать молодому Ланкастеру уроки, так как обнаружил у юноши природную склонность к морской математике.
Адмиралтейство известило меня, что если мичман Ланкастер пожелает оставить службу и вернуться к семье, ему будет дозволено сделать это с получением почетной отставки из Королевского флота. Однако, если он решит остаться, мне также сообщили, что по завершении положенных шести лет службы для него будет выкуплен чин лейтенанта.
Прилагаю краткое послание от Ланкастера его сестре, Герцогине Килдер.
Рад был оказать подобную услугу Вашей Светлости и остаюсь Вашим покорным слугой,
Капитан Грегори Хэттфилд, линейный корабль «Триумфатор».
Персефона жадно схватила запечатанное письмо, лежавшее у нее на коленях. Она вгляделась в почерк, но не узнала его. Эвандер всегда писал за двоих. Неужели это действительно рука ее младшего брата? Того самого, которого она уже оплакала в своем сердце?
Она прижала письмо к груди, борясь с подступающими слезами. Она не плакала уже целую вечность.
– Ты же обещал, что новости добрые, – услышала она тихий голос Гарри, обращенный к Адаму.
– О, так и есть! – поспешно воскликнула Персефона. – Я просто... о, я совершенно потрясена. Видишь ли, мой брат Лайнус жив и здоров.
Гарри тепло улыбнулся ей:
– Это воистину прекрасная новость.
– Боюсь, я разрыдаюсь как маленькая девочка, едва примусь за чтение, – проговорила Персефона с невольным смешком. Шок от того, что она держит в руках весточку от Лайнуса, словно он вернулся из небытия, лишил ее всякого самообладания. Она поднялась, не выпуская письма из рук. – Прошу меня простить, я бы предпочла остаться наедине с собой.
Гарри и Адам встали из почтения к ней. Только тогда Персефона заметила, что письмо капитана Хэттфилда соскользнуло на ковер. Она поспешно подняла его.
– Прости, Адам, – проговорила она, чувствуя, что улыбается как последняя дурочка. – Я уронила твое письмо.
Он коротким жестом пресек ее извинения:
– По правде говоря, оно более принадлежит тебе, чем мне.
В то мгновение до нее дошел весь смысл случившегося. Адам сам написал в Адмиралтейство, разыскивая ее братьев. Как он узнал, что ее дядя потерпел неудачу? Что заставило его взять на себя этот труд? Сам Первый лорд Адмиралтейства снизошел до участия в этом деле – и всё лишь затем, чтобы этот бесценный клочок бумаги в итоге оказался в её руках.
Адам не выносил благодарности, Персефона знала это. Но она не могла промолчать. Радость, чистая и звонкая, переполняла ее.
– Это, несомненно, самый добрый поступок, который кто-либо совершал ради меня. – Слова срывались с ее губ слишком пылко, но она не могла иначе. Гарри, проявив завидную деликатность, отошел к окну, давая им возможность объясниться. – Благодарю тебя, Адам. – Она не дала ему перебить себя. – Благодарю от всего сердца.
Ей хотелось кружиться и смеяться, как в детстве после удачной игры. Тогда папа подхватывал ее на руки и со смехом требовал поцелуя за свое поражение.
В эту минуту Персефону захлестнуло то же чувство безграничной признательности к человеку, который так часто казался холодным и безучастным. Оказалось, это не так. Он позаботился о ней. Он написал это письмо, и оно вернуло ей надежду.
– Спасибо, – прошептала она еще раз, сделала шаг к нему и запечатлела легкий поцелуй на его левой щеке, невольно коснувшись рукой его груди.
Она почувствовала, как лицо обдал жар, но ни на секунду не пожалела о своем порыве. Ей нужно было, чтобы он понял: его доброта спасла ее.
Облегченно вздохнув от того, что он не оттолкнул ее, Персефона робко улыбнулась и собралась уходить, мечтая поскорее запереться в своих покоях с письмом Лайнуса.
Однако она не успела сделать и шага. Адам вдруг потянулся к ней и с какой-то отчаянной решимостью притянул ее обратно к себе.
И поцеловал. Это не было вежливым жестом – это был поцелуй, подобного которому она не могла вообразить в самых смелых грезах. Глубокий, властный и совершенно неожиданный.
Персефона была уверена: если бы Адам целовал ее так в самую лютую стужу, она не почувствовала бы холода. В этом поцелуе было тепло, обещание защиты и нечто такое, что заставило ее сердце пропустить удар.
Так же внезапно Адам отпустил ее и отступил. Он выглядел почти испуганным собственной смелостью.
– У тебя это очень хорошо получается, – сорвался с губ Персефоны шепот. Придя в ужас от собственной откровенности, она попятилась к двери. – Я... пожалуй, пойду... прочту письмо.
– Да, это было бы разумно, – голос Адама звучал глухо и отстраненно.
Персефоне не нужно было повторять дважды. Она почти выбежала из гостиной, чувствуя, как кружится голова.
Внезапно ей стало ясно, почему ее подруга Гарриет три года назад позволила Джорджу Сэнфорду целовать себя в саду. И совсем не удивительно, думала Персефона, прижимая ладони к пылающим щекам, что спустя пару месяцев они обвенчались. Если Джордж целовал Гарриет так же, как Адам только что поцеловал её, то чудо уже то, что бедняжка Гарриет нашла в себе силы внятно ответить «да» на его предложение.
***
Адам тяжело опустился в кресло, стоило двери за Персефоной закрыться. Что, во имя всех святых, на него нашло? Он поцеловал ее. Без видимой причины, просто потому, что не смог удержаться. Он и сам не понимал, откуда взялось это неистовое желание.
Хотя нет, понимал. Она поцеловала его первой. Никто не целовал его так со времен детства, со времен старой нянюшки. Но почему ее нежный жест вызвал в нем такую бурю? Адаму не нравилось терять контроль. Если он не найдет объяснения этому безумству, он может совершить его снова.
– Я только что поцеловал Персефону, – пробормотал он, окончательно сбитый с толку.
– Я заметил.
Адам метнул в Гарри суровый взгляд.
– Тебе следовало проявить такт и смотреть в окно. – Ну почему Гарри всегда оказывается свидетелем его позора?
– Полагаю, Персефона тоже это заметила, – Гарри и не думал смущаться. – И это, мой друг, весьма кстати. Если бы она не почувствовала твоего поцелуя, мне пришлось бы усомниться в твоих способностях.
– Заткн...
– Знаю, знаю: «Заткнись Гарри». – Тот весело рассмеялся.
Адам начал раскаиваться в затее с письмом почти сразу, как отправил его. Если бы этот никчемный дядя Персефоны хоть немного постарался, Адаму не пришлось бы вмешиваться. Но это не объясняло, зачем он пообещал Адмиралтейству выкупить для Лайнуса чин лейтенанта. С его покровительством мальчик мог бы далеко пойти.
Это было разумно. И всё же Адам не находил оправдания своей вовлеченности.
– Персефона была несказанно рада письму, – прервал его мысли Гарри.
«Да», – нехотя признал Адам, подавляя мимолетную улыбку. Радость на ее лице стоила всех хлопот.
– Судя по тому, как ты торжественно вручил ей конверт, это была не записка от тайного воздыхателя с приглашением в беседку?
– Это письмо от ее брата.
– От того самого, что числился пропавшим?
– Нет, Гарри, – ядовито отозвался Адам. – Это послание с того света, от покойника. Разумеется, от младшего!
– Какой суровый тон для разговора с тем, кто едва не отдал богу душу. С тем, кто покорно считал ворон за окном, пока ты вовсю любезничал с собственной женой.
– Ты и глаз не сводил с нас, и никакой опасности для твоей жизни не было. Если бы я хоть на миг поверил, что обычная простуда способна тебя доконать, я бы самолично окунул тебя в озеро при первой же метели.
– Освежающее купание – это чудесно, – кивнул Гарри.
Ну почему этот негодяй никогда не принимает его слова всерьез?
– Смею предположить, судя по тому, как пылко тебя благодарили, вести о брате прибыли не без твоего участия.
– В минуту слабости я отправил пару строк, – буркнул Адам.
– И зная тебя, ты обратился прямиком к Первому лорду Адмиралтейства, – рассмеялся Гарри. Но тут же стал серьезнее. – Не так ли? И это дало плоды. Даже флот Его Величества склоняет голову перед герцогом Килдером.
– Это попахивает изменой, Гарри.
– Но это чистая правда. Письмо от герцога Килдера может перевернуть мир. – Гарри выглядел в высшей степени довольным. – По крайней мере, оно в мгновение ока закрыло «Вепрь и Кинжал». Слышал, старина Смит был вне себя от ярости.
– Он негодяй, – отрезал Адам. – Человек, который берет золотой за лист бумаги и чернила с умирающего, а потом не дает ему даже воды, не заслуживает права держать трактир.
– Говорят, он рвал и метал, когда по указу судьи его заведение прикрыли, – добавил Гарри.
Адам лишь пожал плечами. Мистер Смит был далеко не первым человеком, чью жизнь он превратил в кошмар.
– Как я и сказал, – улыбнулся Гарри, – Ваша Светлость может управлять страной одним лишь щелчком пальцев.
Адам не стал бы произносить это вслух, но Гарри был прав. При желании Адам мог бы влиять на исход войны с Францией сильнее, чем Корона и весь Парламент. Но забот у него хватало и в стенах собственного дома.
Например, жена, целовать которую, как выяснилось, было несказанно приятно. Этого осложнения он не предвидел. Он планировал оставаться столь же холодным и безучастным к ней, как и ко всему остальному миру.
Он чувствовал себя загнанным в угол. Он не знал, почему поцеловал ее, и не представлял, что делать дальше. Кроме одного – держаться от нее как можно дальше.
22.
Вся его выдержка пошла прахом.
В ту ночь волчья стая завыла рано. То ли Персефона, чья нервозность при этих звуках передалась и ему, разбередила его чувства, то ли волки подошли к замку ближе обычного. Вой звучал громче, чем прежде. И сама Персефона теперь тоже была ближе. Лишь несколько мгновений назад она прокралась в спальню на цыпочках. После привычного шепота: «Адам?», она поспешила к кровати и забралась на нее куда быстрее, чем в прошлые ночи.
Снаружи раздался особенно зловещий вой. Адам услышал, как Персефона тихонько застонала.
– Они воют всё громче, – прошептала она самой себе.
Именно по этой причине он и решил держаться подальше от своей жены. Слыша тревогу в ее голосе, Адам чувствовал непреодолимый соблазн протянуть руку и коснуться ее. Он поймал себя на мысли: не станет ли ей менее страшно, если он возьмет ее за руку? Но он тут же отогнал это искушение. Она, верно, выбежала бы из комнаты так быстро, как только несли бы ее ноги.
Адам почувствовал, как кровать качнулась – Персефона сменила положение. Она часто ворочалась во сне. Поначалу это раздражало его, но последние пару ночей он ловил себя на том, что просыпается, если она долго не шевелится. Он подсматривал за ней, убежденный, что она покинула комнату, но неизменно находил ее в ворохе одеял. Тогда он лежал и смотрел на нее, желая удостовериться, что она всё еще дышит.
Это лишь доказывало, что он лишается рассудка. Только идиот мог всерьез опасаться столь маловероятного исхода.
– Спасибо за письмо, Адам, – прошептала Персефона. Он понял, что она повернулась к нему лицом. Обычно она этого не делала.
Ему так хотелось открыть глаза. Зачем? Ведь он твердо решил соблюдать дистанцию. А какую большую дистанцию может соблюсти человек, нежели притвориться крепко спящим?
– Лайнус кажется счастливым, – продолжала Персефона, ее голос не поднимался выше шепота. – Он не упомянул Эвандера, и это меня немного беспокоит. Он всегда избегал расстраивающих его тем. Но он пообещал писать и дальше.
Почему Персефоне было легче разговаривать с ним, когда он спал?
– Надеюсь, Лайнус напишет папе. Он и девочки тоже будут за него волноваться.
Адам почувствовал, как она снова шевельнулась, и ворох одеял коснулся его руки. Та дистанция, которую он намеревался сохранять, стремительно исчезала.
– Спасибо, Адам, – повторила она. – Я знаю, тебе не нравится, когда я благодарю тебя за то, что ты делаешь, но я действительно очень признательна.
Казалось, после этих слов Персефона устроилась поудобнее – беда была лишь в том, что устроилась она вплотную к нему.
В какой момент Персефона начала пахнуть лавандой? И в какой момент Адам вообще узнал, как пахнет лаванда?
Вскоре Персефона начала издавать те самые звуки, что свидетельствовали о глубоком сне, Адам открыл глаза. Она была всего в нескольких дюймах от него.
Лаванда. Адам тряхнул головой. Он и подумать не мог, что станет замечать подобные вещи. Или то, что прядь волос Персефоны упала ей на лицо. Должно быть, это ужасно ее раздражало.
О чем он только думал? Персефона спала. Она даже не заметила бы этих волос.
Однако Адам, казалось, не мог замечать ничего другого. Даже в тусклом сиянии углей в камине ее волосы, казалось, мерцали. Осторожно, медленно он протянул руку и коснулся пряди. Мягкая. Адам убрал волосы с ее лица.
Она действительно была слишком хороша, чтобы быть замужем за ним. Жалела ли она, что приняла его предложение? Он надеялся, что нет.
Она сказала, что ей понравилось целоваться с ним.
