Текст книги "В Поисках Персефоны (ЛП)"

Автор книги: Сара М. Иден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Персефона почувствовала, как к щекам прилил румянец – ей нечасто доводилось слышать подобные грубоватые выражения.

– Кажется, это безнадежное дело. Интересно, почему Джон продолжает пытаться?

Лютик попыталась лягнуть Джона, которому удалось уклониться от мечущихся копыт.

– Безнадежных дел не бывает, Ваша Светлость, – произнес он, глядя ей прямо в глаза. Лицо его было изрезано глубокими морщинами, но взгляд оставался на удивление

ясным. – Для каждого создания в этом мире найдется тот, кто мог бы его спасти. Нужно только попытаться.

Почему у Персефоны возникло чувство, что она упускает что-то жизненно важное в этом крайне странном разговоре?

– Так Лютик больше боится или злится?

– Боится. – Человек кивнул с нажимом. – Годы жизни в страхе.

– Я думала, вы сказали, что она здесь всего несколько месяцев.

– Раньше всё иначе было. – Мужчина снова повернулся к загону. – Не кидалась на каждого встречного. Дружелюбная была.

– Что же случилось? – Откуда он так много знал о Лютике? Сопровождал ли он лошадь от прежних владельцев?

– Сломили. Оставили в одиночестве. – Мужчина навалился на забор, наблюдая за тем, как человек и животное испытывают друг друга на прочность. – Она выбрала нападать первой. Чтобы больше никто не смог сделать больно.

– Это трагично.

Джон стоял к беспокойному созданию ближе, чем несколько минут назад, приближаясь медленно и осторожно – так, как он делал это неделями.

– Истинно так.

На этом разговор закончился. Они вдвоем молча стояли рядом, наблюдая, как Джон и Лютик оценивают друг друга. Странная пара, что и говорить. И те двое в загоне, и эти двое наблюдающих.

«Для каждого создания в этом мире найдется тот, кто мог бы его спасти. Нужно только попытаться».

Персефона оглянулась на своего спутника. Это казалось абсурдно философским замечанием для человека, который на первый взгляд производил впечатление бедняка, отягощенного невежеством, которое, к сожалению, неизбежно сопутствовало нищете.

– Джон делает успехи с Лютиком.

Персефона так быстро обернулась на звук голоса Адама, что почувствовала, как теряет равновесие. Он протянул руку и придержал ее.

– Из-за снега земля скользкая, – сказал Адам тихо и как-то натянуто. Его руки на кратчайший миг задержались на ее талии.

Персефона могла лишь кивнуть. У него был взгляд, который она хорошо знала, но никогда раньше не видела на его лице. Она помнила, как этот взгляд преследовал ее в зеркале утром после смерти матери. Повитуха передала ей ребенка, Артемиду, и в тот момент она поняла, что потеряла нечто глубокое. Больше, чем просто мать – она потеряла детство.

В тот день она впервые забрала волосы наверх – то, что большинство девочек не сделали бы еще несколько лет. Глядя на свое отражение, Персефона помнила, как ее поразила суровость собственного выражения лица, эта боль, страх и неуверенность.

– Ты в порядке? – прошептал ей Адам, явно в полном замешательстве.

Персефона могла лишь смотреть на него в ответ. Она знала это выражение в его глазах. Неужели оно было там всегда? Как она могла упустить нечто столь знакомое?

«Что с тобой случилось?» – безмолвно спросила она.

– Пожалуй, холод для нее чрезмерен, – предположил человек, о котором Персефона почти забыла. – Сегодня лютый мороз.

– Возможно, ты прав, Джеб. – Адам кивнул. Он, казалось, слегка улыбнулся ей, почти ободряюще. – Я вернулся с намерением проводить Ее Светлость до замка.

– В самом деле? – тихо спросила Персефона, все еще изучая эти глаза, в которые, как ей казалось, она никогда по-настоящему не заглядывала прежде.

– Моя мать обучила меня кое-каким манерам, прежде чем исчезла. – Адам пожал плечами, предлагая ей руку.

Мгновенная напряженность в его взгляде говорила о многом. Персефона вложила свою руку в его локоть, мысли ее неслись по кругу. Исчезла? Персефона видела мать Адама на свадьбе. Она определенно никуда не исчезала. Что он имел в виду?

– Хорошая чашка горячего чая согреет ее, – сказал Джеб.

Адам кивнул ему.

– Доброго дня вам, Фалстоун, – бросил Джеб на прощание и снова повернулся к Джону и Лютику.

Адам увел Персефону от загона к внутренней стене и тропе, ведущей обратно к замку.

– Фалстоун? – в замешательстве спросила Персефона.

– До смерти отца я был лордом Фалстоуном, – ответил он, и беспокойство в его голосе усилилось. – Титул учтивости.

– Джеб знал тебя тогда?

Адам ответил едва заметным кивком.

– Он провел в Фалстоуне почти всю свою жизнь. Много лет был главным садовником.

– А теперь?

– Ревматизм, – ответил Адам. – Он все еще присматривает за живой изгородью. И время от времени помогает сыну в конюшнях.

– Джону, – сказала Персефона, и на нее внезапно снизошло озарение: фамильное сходство, его знания о Джоне и лошадях. Джеб был отцом Джона.

– Остался ли в Фалстоуне кто-то ещё из прежних слуг? – спросила она, хотя все её помыслы были лишь об Адаме. Что сталось с его матерью? Какая беда выжгла его взгляд, оставив лишь пустоту? Эта боль никуда не исчезла, она лишь таилась за маской безучастия, которую Персефона лишь теперь, с замиранием сердца, начала приподнимать.

– Миссис Смитсон начинала здесь простой горничной, – Адам шел подчеркнуто прямо, чеканя слова с тем ледяным бесстрастием, за которое его обожали бы в лучших лондонских гостиных. – С тех пор минула целая вечность. Что же до Бартона, он служит в Фалстоуне по меньшей мере столько же, сколько я живу на свете.

Адам мог сколько угодно казаться безразличным – Персефона больше не доверяла своему умению разгадывать его жесты или тон, – но сама она, без сомнения, была охвачена самым живым интересом. Бартон, дворецкий, знал Адама всю его жизнь. Как и Джеб. И, вероятно, миссис Смитсон.

Если кто и понимал эту загадку, за которую она вышла замуж, так это они. Но как можно подойти к собственным слугам с таким вопросом?

«Извините, не могли бы вы растолковать мне, что за человек мой супруг?» – Это звучало просто нелепо.

Персефона украдкой взглянула на Адама. Его взгляд был устремлен строго вперед. Она шла слева от него, именно так, как он, по её подозрению, и рассчитывал. Она неизменно оказывалась по левую руку. Его шрамы, в этом она не сомневалась, были ключами к его душе, такими же, как и то необъяснимое замечание о матери.

Ей отчаянно требовался кто-то, кто помог бы истолковать это. Но она доберется до сути, в этом была уверена. Глубоко внутри она чувствовала: разгадать этот шифр для неё теперь жизненно важно.

25.

У матери был талант подбирать слова. Судя по письму этой уважаемой дамы, имя Адама повторяли на все лады в каждой столичной гостиной. На сей раз «избранные десять тысяч» решили развлечься, строя догадки по поводу его недавней женитьбы.

«Говорят, Персефона уже покинула тебя».

– Спасибо, матушка, – пробормотал Адам, бросая её письмо на стол.

Очевидно, она полагала, что Адаму не хватает злобных сплетен общества. В отличие от неё, Адам предпочитал держаться как можно дальше от Лондона и оставаться в глуши так долго, как только мог себе позволить. Лишь дела в Парламенте вынуждали его бывать в столице.

Отец жадно проглатывал первые письма, которые мать присылала в Фалстоун после своего переезда в Лондон. Адам наблюдал за тем, как он читает, затаив дыхание и надеясь, что отец вот-вот скажет: она возвращается. Спустя полгода Адам перестал надеяться, а отец начал попросту сжигать письма, даже не распечатывая.

– Нам без нее лучше, – говорил ему отец. – Она нам здесь не нужна.

Они вдвоем ни от кого не зависели. Адам все дни напролет ходил за отцом тенью, узнавая угодья Фалстоуна до последнего вершка. Он узнал, где высаживают молодые леса, как, в зависимости от сезона, перемещается волчья стая, где стоят коттеджи арендаторов и кто в них живет. Он выучил имена всех слуг и знал, какие семьи служили в Фалстоуне из поколения в поколение. Отец учил его быть герцогом, исполнять свой долг.

Ни он, ни его отец не нуждались ни в единой душе, кроме друг друга. А потом отец умер.

В семь лет Адам стал герцогом Килдером. Мать приехала в Фалстоун на похороны и казалась искренне опечаленной. Она осталась лишь на то время, что потребовалось няне Робби, чтобы собрать личные вещи Адама, и помахала платком, когда дорожная карета Фалстоуна повезла мальчика в Харроу.

Адам потер глаза, откидываясь в кресле, которое неизменно занимал, когда оставался один в своей библиотеке. Он не мог унять воспоминания, которые вовсе не желал воскрешать в памяти.

В первые недели Харроу стал для него сущей пыткой. Отец был мертв всего месяц. Адам носил черную траурную повязку на рукаве синей куртки и, подавленный горем, удерживался от слез лишь тем, что кусал внутреннюю сторону щек до крови. В те первые месяцы он привык к металлическому привкусу крови во рту.

Но к чему он так и не смог привыкнуть, чего никак не ожидал – так это пристальных взглядов и шепотков. Он знал, что его лицо изуродовано шрамами, знал, что сделали с ним хирурги. Но в Фалстоуне никто не глазел на него. В Фалстоуне это никого не заботило, за исключением матери и её вечного: «мой бедный мальчик».

– Не жалей его, Гарриет, – настаивал отец всякий раз, когда мать называла Адама своим излюбленным прозвищем. – Адам – будущий Килдер. Он должен научиться держать удар.

Джеб Хэндли и отец рано начали его обучение, обучая его драться на заднем дворе Фалстоуна. Харроу предоставил массу возможностей применить эти навыки. Благодаря своему неоспоримому тону и властной осанке – еще одному оружию, перенятому у отца, – а также умению подкреплять угрозы делом, другие мальчики быстро научились верить слову герцога Килдера.

Сверстники оставили его в покое, и в своем одиночестве Адам думал о Фалстоуне, об отце и изо всех сил старался не думать о матери. Его изоляция продлилась ровно два семестра и внезапно закончилась в тот день, когда группа старших мальчишек решила поколотить тощего паренька, который был гораздо младше их.

Адам видел их жертву и раньше – этот мальчишка всегда казался слишком маленьким, слишком беззащитным. Несмотря на то, что врагов было больше, а сам он был щуплым, парень защищался с решимостью, которой Адам не мог не восхититься. И он вмешался в драку. Самому Адаму было всего семь, но ход сражения изменился в то же мгновение, как он вступил в бой. Весь Харроу знал, что он не считает нужным драться по правилам: для него не существовало запретных приемов или неприкосновенных частей тела. Он был неумолим и порой свиреп.

К концу первого года в Харроу Адаму больше не нужно было драться. Он стал легендой. И у него появилась тень.

Тощий мальчишка не отходил от него с того самого дня, как Адам сломал носы двум его обидчикам и чуть не перебил руку третьему. На самом деле, Гарри – который давно перестал быть тощим – находился в библиотеке Адама в этот самый момент. Он был единственным человеком из всех, кого знал Адам, кто остался с ним.

«Говорят, Персефона уже покинула тебя».

Адам с беспокойством покосился на письмо матери, брошенное на столе. Его план заключался в том, чтобы жениться на леди, которая могла бы уехать – что она неизбежно и сделала бы, – и её отсутствие нисколько не тревожило бы его. Женщина, без которой ему было бы лучше, в которой он бы не нуждался. Но мысль о том, что Персефона может уйти, вызывала в нем чувства, далекие от безразличия. Адам резко встал и подошел к камину.

Мать оставалась в поместье годами, прежде чем переехать в столицу. Но до своего окончательного отъезда она часто пропадала. Каждый раз, когда приезжал новый хирург, матушка уезжала. Она велела ему быть храбрым, говорила, как ей жаль, а затем уезжала. Ньюкасл был одним из её любимых мест. К тому времени, когда его новые раны заживали настолько, что боль становилась терпимой, она возвращалась.

«Мой бедный мальчик» – таковы всегда были её слова приветствия.

Какая разница будет ему, если Персефона решит проводить недели и месяцы вдали от Фалстоуна? Или если она в конце концов уйдет насовсем?

Адам отошел от каминной полки и пересек комнату, направляясь к окну, выходящему в её сад. Он начал воспринимать этот сад за живой изгородью как нечто, принадлежащее Персефоне. Она проводила там много времени: читала, сидела, гуляла. Дважды он видел, как она сидела на каменной скамье в дальнем углу и плакала.

Какая разница, если она уйдет? Разница была куда больше, чем он мог предположить, когда впервые писал своё предложение о браке. Начать хотя бы с того, что он знал: он не сможет спать. И вчера он обнаружил, что ему нравится гулять с ней.

Они прошли всего лишь от конюшен до замка, но ему нравилось, что она рядом, что её рука лежит на его руке.

Она заставила его смеяться. Он до сих пор усмехался, вспоминая их ночной разговор. В воображении он видел, как они, гремя тяжелыми латами, берут окрестные земли приступом, желая обратить их в собственность Килдера. С кем еще он сможет так смеяться, если её не будет рядом?

Адам покачал головой. Нет смысла отрицать очевидное. Если Персефона уйдет, он будет скучать. Он, который никогда ни по ком не скучал, будет тосковать о ней.

Он взглянул на картину, висевшую над камином. Это был последний портрет его отца, написанный менее чем за три месяца до его смерти. Предполагалось, что это будет семейный портрет, но матушка так и не вернулась к моменту позирования. Адам знал, что она и отец обменивались резкими письмами по этому поводу. Матушка настаивала, чтобы художник изобразил Адама без шрамов. Отец стоял на своем.

И вот он здесь, Адам, которому почти семь, со шрамами, выставленными на обозрение всему миру, стоит рядом с отцом, совершенно не ведая о жестоком ударе, который вскоре нанесет ему судьба. Изображение отца приковало взгляд Адама. Скучал ли тот по матери? Глядя в прошлое с высоты взрослого опыта, Адам понимал: отец скучал.

– Адам?

Он резко обернулся на звук голоса. Персефона стояла в дверях, сжимая в руках письмо.

– У тебя найдется минутка?

Адам ответил кивком, ощущая нелепую неловкость. Когда в голове роится столько противоречивых мыслей о ком-то, внезапное появление этого человека сбивает с толку до крайности.

Персефона вошла в комнату, и Адам почувствовал, как участился его пульс. В последнее время она часто действовала на него так, и он не мог найти этому объяснения. Казалось, будто она заставляет его нервничать. Никто и никогда не заставлял его нервничать.

– Какая чудесная комната, – сказала Персефона, оглядываясь. – Миссис Смитсон пропустила её, когда проводила мне экскурсию. Кажется, я никогда здесь не была.

– Сюда никто не заходит. – Адам почувствовал необъяснимое раздражение, вторжение в его личное пространство выбило его из колеи.

– О. – Она отступила назад. Адам подумал, не было ли это непроизвольным инстинктом, ведь она, казалось, едва осознавала собственное отступление. – Значит, я мешаю?

Это была идеальная возможность отослать её прочь, вернуть себе последнее убежище. Она уже захватила его спальню. Однако он поймал себя на мысли, что не хочет, чтобы она уходила. Он не видел Персефону весь день, а время уже перевалило за полдень.

Джон сказал ему, что на Атласе всё еще нельзя ездить верхом. Чем занималась Персефона все утро, когда её привычная прогулка была отменена? Он гадал, как она проводит время, о чем думает. Для него это было странное чувство – думать о другом человеке так много, как он думал о ней.

– Нисколько, – услышал он собственный ответ. Он даже жестом пригласил её войти.

Персефона подошла к креслам у камина, всё еще озираясь по сторонам. Почему его библиотека так заинтриговала её? Адам изучал её так же пристально, как она комнату. Он сам выбирал каждый предмет мебели. Он сам решал, где будет висеть каждая картина. Понравилось ли ей? Одобрение прежде никогда не заботило его.

Внезапная вспышка памяти перенесла его на двадцать лет назад.

– Очень хорошо, сын. Очень хорошо. – Это сказал отец, глядя на рисунок Фалстоуна, который набросал Адам. Он работал над ним несколько дней, отчаянно стремясь передать каждую деталь. Это «очень хорошо» было именно тем, что он хотел услышать, в чем отчаянно нуждался. Отец, как вспомнил Адам, всегда был тем единственным человеком, на чье одобрение он мог рассчитывать.

Адам отогнал воспоминание и заметил, что Персефона пристально смотрит на портрет над камином. Он почувствовал беспокойство, нервозность. Возможно, художнику и впрямь стоило закрасить шрамы. На портретах её детства, вероятно, изображены розовощекие херувимы, какими обычно предстают дети.

– Кто это рядом с тобой, Адам? – спросила Персефона, склонив голову набок, словно желая рассмотреть картину получше.

– Мой отец. – Он подавил желание подойти и встать рядом с ней.

– Я так и подумала. Ты очень на него похож.

– В самом деле? – Никто никогда не говорил ему этого прежде.

– Очень похож, – подтвердила она. – У вас одинаковые глаза. И есть что-то очень схожее в линии рта и форме лица. И, конечно, у вас обоих темные волосы.

– Полагаю, сходство есть. – Адам подошел ближе, выискивая общие черты.

– А нос у тебя матери. – Персефона перевела взгляд с портрета на самого Адама. – Я заметила это, когда впервые увидела вас двоих вместе.

Об этом сходстве ему тоже никто не упоминал. Впрочем, его и матушку редко видели вместе. Он сомневался, что многие вообще замечают его нос, глядя на всё остальное.

– Ты похож на него в чем-то еще? – Персефона снова взглянула на картину.

– На отца?

Она кивнула.

– Надеюсь на это, – ответил Адам тише, чем намеревался.

Когда Персефона восприняла этот ответ как знак, чтобы обратить на него свои испытующие карие глаза – почему он раньше не замечал, что они карие? – Адам сменил тему.

– Ты хотела о чем-то поговорить?

Он резко отошел в сторону. Но расстояние, как выяснилось, не помогало. Он ощущал её присутствие каждой клеточкой тела так же остро, как когда стоял рядом.

– Да. – В её голосе снова зазвучал энтузиазм. – Я получила письмо от Афины.

Афина. Старшая из сестер Персефоны. Ей было семнадцать или восемнадцать, если Адам правильно помнил.

– Им сообщили, что «Триумфатор» войдет в порт в последнюю неделю ноября и Лайнусу дадут три недели берегового отпуска. Разве это не чудесно? – Она широко

улыбнулась, и её глаза засияли так, как не сияли с самого дня свадьбы. Её лицо преображалось, когда она говорила о семье. Он начал всерьез задаваться вопросом, счастлива ли она в Фалстоуне хоть немного. – «Триумфатор» швартуется в Ньюкасле. Если Лайнус пришлет весточку о прибытии, я могла бы повидаться с ним до того, как ему придется ехать в Шропшир.

– Повидаться? В Ньюкасле? – Адам напрягся.

– Это ведь не так далеко.

«Ньюкасл совсем недалеко, мой бедный мальчик».

– Я бы уехала не больше чем на день или два.

«Я вернусь прежде, чем ты успеешь соскучиться».

– Конечно, я бы хотела и проводить его тоже, а это значит – вернуться туда снова, когда «Триумфатор» будет выходить в море.

«Я знаю, что только недавно вернулась, но у матушки всегда столько забот в разъездах».

– Ты не поедешь. – Даже произнося эти слова, Адам слышал, как в его памяти эхом отзывается его собственный детский голос, твердящий то же самое.

Он увидел, как Персефона побледнела, и её улыбка мгновенно погасла. В её взгляде не было ни недоверия, ни шока – только разочарование.

– Пожалуйста, Адам, – взмолилась она. – Всего на несколько дней.

Он почувствовал себя чудовищем. Он знал, какими опустошительными были для Персефоны последние недели, как она оплакивала потерю одного брата и дрожала от страха за другого. Как он мог лишить её возможности воочию убедиться, что с юношей всё в порядке?

Но что, если она уедет и не вернется? За эти годы мать находила сотни причин, чтобы продлевать свое пребывание в Ньюкасле. То же самое было и с Лондоном. В конце концов она просто не вернулась.

– Могут пройти годы, прежде чем я увижу его снова, – голос Персефоны слегка дрогнул.

– Пригласи его сюда, – выпалил Адам.

– Но ты ведь не принимаешь гостей.

Адам отмахнулся от её в высшей степени логичного аргумента. Он не принимал гостей. Так почему же он только что пригласил одного?

– В этом гораздо больше смысла, чем в твоей поездке в Ньюкасл. Лайнус может приехать сюда, прежде чем отправится к семье.

– Ты серьезно? – Персефона выглядела совершенно потрясенной.

Очевидно, она не ожидала от мужа простого проявления доброты. Удивительно, что она до сих пор не бросила его, как утверждал свет.

– Я никогда не говорю того, чего не имею в виду.

– И это не будет слишком обременительным?

– Я и сам был бы не прочь познакомиться с юношей.

– Правда? – Персефона позволила себе слабую улыбку.

– Из Лайнуса мог бы выйти неплохой паж, – Адам пожал плечами, удивляясь собственной попытке пошутить. – Хьюитт, чего доброго, рухнет замертво при первом же боевом кличе. Разумно было бы иметь замену.

Улыбка Персефоны стала шире. На мгновение показалось, что она хочет потянуться к нему. Однако этот порыв быстро угас, словно она напомнила себе, что не стоит этого делать. Адаму стало интересно, почему. Почему, если она целовала его всего несколько дней назад – дважды за сутки, – теперь внезапно держится на почтительном расстоянии?

– Спасибо, Адам, – сказала она, направляясь к выходу из библиотеки.

Адам жестом пресек благодарность. Он сделал это предложение не ради «спасибо». Он сделал это по сугубо эгоистичным причинам – чтобы она не уезжала и чтобы ему не пришлось по ней скучать.

Беда была в том, что появятся другие возможности, другие причины для её отъезда. Он не мог предотвратить их все. Он знал, что у него не всегда будут аргументы, чтобы удерживать её в Фалстоуне, и не собирался становиться её тюремщиком.

Ему нужно было сделать так, чтобы она сама захотела остаться. Но как добиться того, чтобы жена была счастлива дома и была настолько довольна своей участью, чтобы у неё не возникало потребности странствовать по стране? Адам понятия об этом не имел. В доме, где он вырос, не было ничего, что могло бы удержать его мать.

– Персефона, кажется, в добром расположении духа.

Ему не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто это сказал.

– Заходи, Гарри.

Если кто и знал толк в том, как оставаться наперекор всему, так это Гарри. И сейчас Адаму определенно требовался совет такого знатока.

26.

– И ты даже не отправишь меня собирать вещи? – Гарри опустился в свое привычное кресло. – Ты хорошо себя чувствуешь, Адам?

– Почему ты не уезжаешь? – Адам сразу перешел к делу.

– Я так и знал, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой, – Гарри вздохнул и поднялся с места, но в его глазах плясали искорки смеха.

– Сядь и ответь на вопрос, Гарри.

– Это допрос с пристрастием или всё же интеллектуальная дискуссия? – Гарри снова сел.

– Интеллектуальная дискуссия.

– Почему я не уезжаю? Честно?

– Да, честно.

Гарри пожал плечами:

– Потому что мне нравится Фалстоун.

– Почему?

– Бесплатная еда.

– Я просил честно, Гарри. – Адам уже начал сомневаться, стоило ли затевать этот разговор.

– Еда – это не то, чем стоит пренебрегать, Адам. Кухарка творит чудеса. А кроме того, Фалстоун… ну, не знаю… привычный. Уютный.

Привычный. Уютный. Адам сомневался, что Персефона описала бы Фалстоун подобными словами.

– И ты так же относишься к дому в Лондоне? Ты проводишь там немало времени. И ты несколько раз ездил со мной в Кент. И на яхте…

– Это всё-таки допрос с пристрастием, не так ли? – Гарри пронзил его взглядом. – Если ты пытаешься намекнуть, что теперь, когда ты женат, мне пора бы и честь знать, я всё пойму, Адам.

– Вовсе нет.

– Тогда в чем дело?

– Я просто хочу знать, почему ты остаешься рядом все эти годы. – Адам снова подошел к окну. Ну почему Гарри никогда не может ответить на вопрос прямо?

– Мы друзья, Адам. – Гарри произнес это так, будто истина была очевидной. – А друзья не бегут с корабля.

– Думаю, твой ответ про еду был более искренним.

– Тебе никогда не приходило в голову, Адам, что я искренне считаю тебя другом? Моим лучшим другом, если уж на то пошло.

– Из-за Харроу? – Адам уставился в окно. Ему была ненавистна мысль, что Гарри провел двадцать лет около него лишь из-за раздутого чувства долга.

– Возможно, всё началось именно так, – признался Гарри. – Ты спас мою шкуру, так что какое-то время я почти поклонялся тебе как идолу, способному отгонять злых духов, полагаю.

Адам слегка усмехнулся. В первые месяцы их дружбы Гарри и впрямь вел себя как религиозный фанатик.

Дружба. Адам повторил это слово про себя. Оно казалось правильным определением. Адам никогда не считал себя человеком, у которого бывают друзья.

У отца их было немного. У матери же, казалось, слишком много. Она вечно пропадала, навещая кого-то из них.

– Но потом ты съездил мне по физиономии за какую-то глупость, которую я сморозил…

Адам хорошо помнил ту драку, хотя уже не имел понятия, из-за чего они сцепились. Им было по восемь лет. Мальчишеская потасовка вышла яростной. Словно что-то внутри Адама надломилось. Он не сражался бы ожесточеннее, даже если бы на кону стояла его жизнь.

Гарри давал сдачи, и сильно. К тому моменту, когда их разняли – причем сам директор, – оба были в крови и в полном изнеможении. И, как Адам вспомнил с каким-то невыразимым чувством, он плакал. Рыдал, если быть точным. И не мог остановиться.

Никто, кроме Гарри и директора, не видел этого срыва. И ни тот, ни другой никогда больше не упоминали об этом.

– … и нас отчислили на время, – продолжил Гарри. – Мои родители были в отъезде, на отдыхе, так что мы оба приехали сюда. За те две недели нашего изгнания я встретил Адама Бойса. Герцог Килдер всё еще пугал меня до колик. Но Адам Бойс был просто мальчишкой, таким же, как я.

Именно тогда Гарри начал называть его Адамом. До тех двух недель наказания – которые на самом деле стали счастливейшими днями в его жизни с момента смерти отца – Гарри, как и все остальные, звал Адама Килдером, Вашей Светлостью или герцогом (он ведь был единственным герцогом в Харроу). Но за то время он стал Адамом. Адам никогда прежде не понимал, что именно вызвало эту перемену.

– Я помню, как Джеб Хэндли обучал меня тонкостям кулачного боя на заднем дворе, чтобы в следующий раз ты не отделал меня так основательно.

– Тонкостям? – сухо переспросил Адам. – Он учил тебя драться грязно.

Гарри ухмыльнулся:

– Совсем как тебя. Полагаю, когда уроки проходят в тени виселицы, которой частенько пользуются, «грязно» – это единственный выход.

– Я думал, ты грохнешься в обморок, как школьница, когда впервые увидел виселицу. – Адам хмыкнул, вспомнив тот случай.

– По крайней мере, ты не заставил меня спать в Оранжевой спальне.

Те две недели они провели в детской.

– Ты помнишь няню Робби?

– Ту, что пела ту песенку? – В голосе Гарри зазвучала улыбка. – Про мальчика, который был ростом с одуванчик или что-то в этом роде.

– Это был чертополох.

В этот момент движение внизу привлекло его внимание. Персефона гуляла в своем саду. Почему она носит это старое коричневое пальто? Уж наверняка у неё хватает карманных денег, чтобы купить себе новое. Ей следовало бы носить что-то теплое, но

модное, как одеваются леди в Лондоне. Черная ткань её дневного платья выглядывала из-под длинного пальто – вечное напоминание о её трауре.

Неужели она снова сбежала в сад, чтобы поплакать? Адам наблюдал за ней пристальнее, надеясь, что это не так.

– Так к чему этот внезапный интерес к нашему красочному детству? – спросил Гарри, подходя к Адаму.

Адам пожал плечами, глядя, как Персефона медленно бредет вдоль живой изгороди. Он видел, как её дыхание превращается в пар на морозе, даже с такого расстояния. Она, должно быть, закоченела. Нужно распорядиться на кухне, чтобы к её возвращению приготовили чайник чая или шоколад.

– Холод там стоит несусветный, верно я говорю? – заметил Гарри.

– Да.

– Должно быть, ей очень нравится этот сад, раз она остается там, когда в доме гораздо теплее, – сказал Гарри.

– Почему она остается? – пробормотал Адам себе под нос, думая вовсе не о саде.

– Если и есть на свете вещь, которую я никогда не пойму, Адам, так это женщины. Почему она гуляет по саду в такой мороз? Не знаю. Должно быть, в нем есть что-то такое, что ей по душе, что-то, ради чего стоит мерзнуть.

«Что же, – спрашивал себя Адам, – делает этот сад таким притягательным для Персефоны?»

Она выходила туда каждый день. Адам ловил себя на том, что наблюдает за её прогулками, когда ему следовало бы заниматься делами поместья. Что-то тянуло её туда день за днем. Если бы Адам смог понять, что именно, и воссоздал бы это в других частях Фалстоуна, тогда Персефона никогда не захотела бы уехать.

– Что такого женщины находят в садах? – Гарри словно читал мысли Адама.

– Понятия не имею.

– Моя мать проводила в своем саду долгие часы всякий раз, когда отца не было дома. – Гарри покачал головой. – Казалось бы, если ей одиноко, она могла бы навестить соседей вместо кустов.

– Сад заменял ей компанию? – с сомнением спросил Адам.

– Как я и сказал, в женщинах мало того, что я понимаю хотя бы отдаленно. – Гарри отошел от окна. – Персефона выглядит замерзшей, Адам, – бросил он, направляясь к выходу. – Тебе стоит пойти и согреть её.

– Согреть её?..

– Весьма дурной знак, что моё предложение привело тебя в такое замешательство, – таков был последний выпад Гарри перед уходом.

– Ни в какое замешательство оно меня не привело, – пробурчал Адам, вновь оборачиваясь к окну. Он просто не мог представить, что Персефона жаждет того внимания, на которое намекнул Гарри.

Она и впрямь выглядела замерзшей. Что же удерживало её там? Мать Гарри была одинока. Могла ли причина Персефоны быть той же?

Адам вспомнил визит викария. Она была так разочарована, когда подумала, что Адам преждевременно прекратит встречу. Она дважды в неделю ездила к Пойнтерам,

чтобы пообщаться с местными дамами. Он видел, как светлело её лицо всякий раз, когда Бартон приносил очередное письмо от её родных.

– Ей одиноко, – сказал Адам с мрачной покорностью. Он смотрел, как Персефона огибает очередной угол сада, гуляя в полном одиночестве. Изоляция была раем для Адама. Для Персефоны же она, казалось, была полной противоположностью.

«Мне нужны люди, Джозеф», – столько раз говорила мать отцу, хотя Адам годами не вспоминал об этих разговорах. «В одном лондонском квартале больше людей, чем во всем Фалстоуне».

И отец устраивал бесчисленные балы и ужины. Мать ежедневно принимала визитеров часами напролет. И всё равно она уезжала десятки раз, и всегда – когда Адам нуждался в ней больше всего. Её не было в Фалстоуне даже тогда, когда их с Гарри отчислили. За ними присматривали Джеб Хэндли и няня Робби.

Адам поднял голову и посмотрел в застывшее лицо своего отца.

– Балы не помогли, – произнес он, словно отец мог не заметить, что бесконечные развлечения не удержали мать дома. – Я…