Текст книги "В Поисках Персефоны (ЛП)"

Автор книги: Сара М. Иден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

– Я чувствовала бы себя увереннее, если бы карта была при мне на всякий случай, – сказала Персефона. – Последний день я почти не заглядывала в неё, лишь изредка проверяла путь.

– Значит, сейчас она тебе не нужна.

– Почему ты так настаиваешь? – в её голосе прорезались нотки недоумения. – Я не понимаю. Это же сущая мелочь.

– Ты пользовалась картой в своем доме в Шропшире? – спросил Адам, выведенный из себя её настойчивостью. Он привык, что ему повинуются беспрекословно. Герцогам всегда повинуются.

– Разумеется, нет.

– Если человек не знает дома, он не может считать его своим, – отрезал Адам.

– Ты хочешь, чтобы я чувствовала себя здесь как дома? – спросила она с явным сомнением.

«Чувствовала себя как дома»? Адам мгновенно озлобился, услышав эту сентиментальную чепуху.

– Я лишь хочу, чтобы ты не выделялась, – резко ответил он. – Наше положение и без того достаточно… – Он внезапно почувствовал, что теряет самообладание, что случалось с ним крайне редко. Он чуть отвернулся, и это помогло. – …нелепое, чтобы выставлять напоказ еще и изъяны.

Он услышал, как Персефона судорожно вздохнула.

– Я стараюсь, – сказала она. – Но мне нужно многому научиться.

– Так может тебе стоит заняться делом и оставить меня в покое? – Адама раздражала необходимость говорить, не глядя на собеседницу.

– Ваша Светлость? – раздался размеренный голос Бартона.

– Что еще? – огрызнулся Адам.

– Мистер Джоунс внизу. Он утверждает, что получил от вас письмо о восстановлении в должности, и желает выразить свою самую искреннюю признательность. – Бартон передал послание, не изменившись в лице.

– Передай мистеру Джоунсу: если он желает выразить признательность, пусть сделает это, убравшись отсюда подобру-поздорову.

– Слушаюсь, Ваша Светлость. – Бартон отвесил чинный поклон и удалился, без сомнения, собираясь передать ответ Адама слово в слово.

Джоунс уберется восвояси, точно напуганный кролик. Эта мысль доставила Адаму хоть какое-то удовлетворение. Он проводил Бартона взглядом, думая о сцене, свидетелем которой он не станет. Однако его внимание быстро вернулось к действительности: он понял, что Персефона всё еще стоит рядом, не сводя глаз с его лица.

Он не потерпит, чтобы на него глазели в собственном доме.

– Разве у тебя нет каких-нибудь домашних дел? – Он снова повернулся к ней спиной, направляясь к кабинету.

– О, их предостаточно, – услышал он ответ Персефоны, в котором сквозила покорность судьбе. – Мне следовало заняться ими раньше. Полагаю, это еще один мой очевидный изъян.

Хотя он сомневался, что она хотела уколоть его, слова всё равно задели. Он не собирался внушать ей, что изъян – в ней самой, имел в виду лишь их нелепый брак.

Раздались шаги Персефоны, приглушенные длинным ковром на каменном полу. Адам повернул голову и посмотрел ей вслед. Она шла с высоко поднятой головой, спина её была идеально прямой. Но, наблюдая за её уходом, Адам заметил, как Персефона обхватила себя руками за талию, и понял, что этот жест – попытка утешить саму себя.

Он не хотел причинять ей боль. Это осознание поразило его. Даже не сам факт того, что он обидел её ненароком, а сама мысль, что у него не было намерения причинить ей страдание.

– Когда, – спросил он себя в тишине, – в последний раз ты встречал человека, на которого тебе не хотелось бы немедленно наброситься?

В какой момент он стал таким слабым и уязвимым?

«Чувствам нет места в моей жизни. Никакого места. И это, —напомнил он себе, – никогда не должно измениться».

9.

«Дорогая Персефона! Мы дома всего два дня, а я уже почти умираю от скуки! Афина всё время читает модные журналы и репетирует контрдансы[4], которые у неё совершенно не получаются. Не думаю, что с такой манерой танцевать она найдет себе мужа. Ни один джентльмен не захочет жениться на той, кто скачет как корова.

[4] Контрданс (от англ. country dance – деревенский танец) – это общее название для огромной группы популярных европейских танцев, которые изначально зародились в Англии как народные, но в XVII–XIX веках покорили королевские дворы и бальные залы по всей Европе.

Папа нанял гувернантку, но она приедет только через неделю. Так что я ношусь повсюду, точно язычница (так говорит миссис Рассел), и терроризирую всю округу. Это чудесно. Жаль, что тебя нет рядом, мы бы могли проказничать вместе.

Когда мне можно будет исследовать твои башни? Ты ведь обещала. Обязаны ли герцогини держать обещания? Я часто об этом думаю.

Дафна говорит, что свой день рождения я встречу в Лондоне. Думаю, это будет весело, хотя пока не уверена. Я тебя приглашу. Если герцог захочет поехать, он тоже может, хотя он ни разу со мной не заговорил, пока я была в его замке.

Пожалуйста, напиши мне. И не забудь положить гинею под печать. Твоя сестра, Артемида».

Персефона улыбнулась – кажется, впервые с тех пор, как прибыла в Нортумберленд. Бедная Артемида: ей приходилось терпеть восторги, в которые, как легко могла представить Персефона, впадала Афина в свои романтичные восемнадцать лет при мысли о предстоящем лондонском сезоне. Афина всегда была в семье главной мечтательницей. Дафна была скромной и практичной, даже в свои одиннадцать. А за Артемидой, хоть ей было всего восемь, уже закрепилась слава любительницы драм.

– Ты сегодня в добром расположении духа.

Персефона подняла глаза на Гарри Уиндовера, который, по-видимому, вошел в гостиную, пока она читала.

– Я читала письмо от младшей сестры, мистер... – неодобрительный взгляд заставил её поправить саму себя прежде, чем фраза сорвалась с губ. – Гарри, – с улыбкой исправилась она.

– Стало быть, она пишет с добрыми вестями?

– Вообще-то, её письмо полно катастроф, – Персефона улыбнулась. – Для Артемиды – так зовут мою сестру – любая мелочь становится катастрофой. Мне было приятно вспомнить об этом.

– Ты скучаешь по семье, – сказал он это так буднично, будто в её чувствах не могло быть сомнений.

– А ты Гарри? – Персефона осторожно сложила письмо. – Скучаешь ли ты по своим близким, оставаясь здесь так долго?

– Я отношусь к Адаму как к брату, – ответил Гарри, – так что пребывание здесь для меня всё равно что жизнь в кругу семьи.

Персефона внимательно посмотрела на джентльмена, стоявшего у камина и гревшего протянутые ладони.

– Как вышло, что вы стали такими близкими друзьями?

В иное время Персефона испугалась бы собственной дерзости, но она была слишком озадачена человеком, за которого вышла замуж, чтобы сдержать вопрос.

– Тебе трудно в это поверить, потому что мы такие разные?

– И он столь враждебен к тебе.

Персефона села на софу напротив огня, чувствуя, как брови её хмурятся от замешательства.

– Адам враждебен ко всем, – Гарри пожал плечами. – Таков уж его нрав.

– Неужели он никогда не проявляет нежных чувств? – Персефона чувствовала, как сердце её падает всё ниже с каждым словом. Она лелеяла надежду, что Адам станет мягче при более близком знакомстве – что, возможно, он просто остерегается незнакомцев. Странная черта характера, признавала она, для того, кто выбрал в невесты незнакомку.

– Нежные чувства? – Гарри носком сапога подтолкнул полено глубже в огонь. – Я бы сказал, последние лет двадцать – ни разу.

– А до того? До этих двадцати лет?

– Я встретил Адама в Харроу двадцать лет назад. Понятия не имею, каким он был прежде.

– И всё же ты завязал дружбу с кем-то, кто был... был... – Как облечь это в слова? Наконец она решилась: – Враждебен?

Гарри улыбнулся. Но то была иная улыбка, не из тех, что он обычно расточал. Она была сентиментальной, нежной, в ней не было ни смеха, ни шутки.

– Адам спас мою шкуру, – произнес Гарри. – В первый год в Харроу. Я был тем еще недомерком, и другие мальчишки решили, что это веский повод для издевательств. Адам быстро их образумил.

– К Адаму они не были жестоки? – Персефона знала, какими порой бывают дети.

– Они его боялись, – ответил Гарри. – Даже тогда. И боятся до сих пор. Все боятся.

– Но ведь ему было всего семь или восемь лет, – Персефона попыталась представить ребенка возраста Артемиды, уже ставшего пугающим и жестким.

– Семь, – подтвердил Гарри. – Он и тогда был силой, с которой приходилось считаться. Единственный «первогодок» за всю историю Харроу, насколько я могу судить, который заправлял всей школой.

– Первогодок?

– Так у нас называли первоклассников, – пояснил Гарри. Он усмехнулся, точно припоминая что-то. – Кое-кто из тех мальчишек, ныне ставших взрослыми джентльменами, до сих пор вздрагивает при виде него.

– Но быть столь пугающим в столь нежном возрасте... – Это не укладывалось в голове. И не было добрым знаком. Возможно, у Адама и вовсе нет мягкой стороны.

– Всё было не совсем так, – Гарри отошел от камина и сел на софу напротив Персефоны. – Он был, и остается поныне, выдающегося ума человеком. Он наделен властностью – из тех людей, чье право распоряжаться мало кто решится оспорить. Даже в семь лет он был таким. И он не ведает страха.

– Не ведает страха? Не могу представить, чтобы кто-то был совершенно лишен страха.

– Я готов поставить на то, что во всём его теле не найдется ни унции страха, – сказал Гарри. – А если он и закрадывается к нему в душу, он подавляет его с пугающей решительностью.

– Неужели нет ничего, что могло бы напугать его? Ничего, что могло бы его смутить?

Гарри поднялся, собираясь уходить.

– Я такого не видел.

Персефона обдумывала услышанное, пока Гарри шел к двери. Человек без страха, контролирующий любую ситуацию, внушающий трепет, очевидно, всю свою жизнь... И она, всегда спокойная и счастливая в родительском доме, мечтавшая о тихой семейной жизни, стала его женой. Что заставило её поверить, будто этот брак может быть хоть отдаленно похож на тот, о котором она всегда грезила?

– Почему он никогда не смотрит на меня? – спросила она в то мгновение, когда вопрос вспыхнул в её сознании. Она тут же пожалела об этом. Персефона почувствовала, как краска заливает её лицо.

– Что ты имеешь в виду? – Гарри замер в шаге от двери.

– Не бери в голову, – прошептала Персефона, чувствуя, что щеки её пылают ярче каминного пламени.

– Нет уж. Здесь не получится «не брать в голову», – Гарри вернулся к ней. – Он никогда на тебя не смотрит?

Персефона покачала головой.

– И он отстраняется, если я сажусь рядом. В то утро за завтраком я подумала, что дело лишь в том, что я села по правую руку от него. Учитывая его... хм... – она окончательно смутилась.

– Лицо, – закончил за неё Гарри. – Мать Адама поднимает слишком много шума из-за его шрамов. Куда больше, чем следует. В Харроу, когда кто-то из мальчишек садился справа от него за обедом и начинал пялиться, Адам не двигался с места. Он заставлял пересесть того, кто на него смотрел. И они всегда подчинялись.

– Значит, дело не в шрамах? – Сердце Персефоны оборвалось. Если причиной были не шрамы, значит, причиной была она.

– Не могу сказать определенно, – Гарри выглядел искренне озадаченным.

– О... – её надежды таяли на глазах.

– Он действительно не смотрит на тебя? – переспросил Гарри.

Персефона покачала головой. Адам ни разу не удостоил её даже мимолетным взглядом. Он отворачивался почти мгновенно, стоило ей войти в комнату.

– Это странно, – заметил Гарри. – Обычно он встречает проблемы лицом к лицу.

– Значит, я проблема? – спросила Персефона едва слышным голосом.

Гарри улыбнулся:

– С моей стороны это был неудачный выбор слов.

Персефона выдавила слабую ответную улыбку.

– Возможно, Адам просто не привык к самой мысли о наличии жены, – предположил Гарри. – Он становится еще более... колючим, когда его что-то заботит.

– Значит, мне стоит дать ему больше времени? – Персефона почувствовала, как к ней возвращается капля природного оптимизма.

– Безусловно. Посмотрите на меня. Если бы я бросил Адама из-за его ворчливости, мы бы не были друзьями.

– Сколько времени ушло на то, чтобы он перестал быть колючим с тобой? – её решимость крепла вновь.

– Он и сейчас такой. Но спустя какое-то время он перестал мне вмазывать каждые несколько дней. Я счел это достижением.

– «Вмазывать»? – Персефона никогда раньше не слышала подобного выражения.

– Это просторечие. Жаргон. Означает получить кулаком в лицо.

– Силы небесные, – пробормотала Персефона.

– Адам терпеть не может, когда я использую жаргон, – Гарри озорно улыбнулся.

– Но ты всё равно это делаешь?

– Именно поэтому и делаю. Каждый раз, бывая в городе, я стараюсь подцепить новое словечко. Это доводит его до белого каления.

– Разве тебя это не беспокоит? Вдруг он и вправду исполнит одну из своих угроз?

– Не исполнит.

– Откуда такая уверенность?

– Адам ни за что в этом не признается, – сказал Гарри, – но он знает, что я не позволю собой помыкать, и, думаю, это уважает. Он продолжает попытки, но, полагаю, в глубине души надеется, что они не увенчаются успехом.

– Стало быть, он не любит людей, которые его боятся? – Персефона поднялась на ноги. Ей нужно обдумать эти новые сведения.

– Не уважает их, – поправил Гарри.

– Полагаю, это небольшая разница.

– Для Адама разница огромна, – возразил Гарри. – Адам любит свою мать.

– Но не уважает её?

Гарри решительно покачал головой.

– Матушка Гарриет – я зову её так с детства – сделала жалость к Адаму своим главным хобби.

– И ему это не по душе?

– Это доводит его до... – Гарри откашлялся и выглядел слегка смущенным. – Это его крайне раздражает.

Персефона мерила комнату шагами, голова её шла кругом от откровений, которыми поделился Гарри.

– Если Адам не хочет, чтобы люди его боялись, почему он прилагает столько усилий, чтобы добиться этого? – Ей вспомнились истории, услышанные от прислуги о бурном прошлом Адама: дуэли, драки, взрослые мужчины, доведенные до слез, падающие в обморок дамы.

– У меня есть пара теорий, – сказал Гарри. – Но Адам, буквально, убьет меня, если я изложу их тебе. Персефона обернулась к Гарри, ожидая увидеть привычную шутливую маску. Но он выглядел слишком серьезным, чтобы она могла оставаться спокойной. Он пожал плечами. – «Убьет» – это, пожалуй, сильно сказано. И всё же, мотивы Адама не та тема, которую я готов обсуждать.

– Но я так стараюсь его понять.

– Большинство людей даже не пытаются, – улыбка Гарри была полна сочувствия. – Дай ему время. У меня есть предчувствие, что вскоре у тебя появятся собственные теории на этот счет.

Он поклонился и направился к двери, но за шаг до порога остановился и обернулся.

– Он действительно никогда на тебя не смотрит? – спросил он.

Персефона покачала головой.

– Ты чем-то его задела, – Гарри слегка прищурился. – А ведь Адама ничто не способно задеть.

– Это хорошо или плохо? – внезапно встревожилась Персефона.

– Пока не знаю.

Он бросил на неё последний изучающий взгляд, кивнул и вышел.

Задела его? Не совсем та реакция, которой желала бы от мужа любая женщина.

«Но, – сказала она себе, – это значит, что он, по крайней мере, не безразличен».

Возможно, это и была та зацепка, на которой она могла строить отношения. Персефона быстро восстановила в памяти всё, что Гарри рассказал ей об Адаме.

«Не бояться. Не жалеть», – прошептала Персефона. Советов было немного, но это хоть что-то. Она постучала письмом Артемиды по ладони, кружа по гостиной.

Адам сказал тогда утром в коридоре у кабинета, что не хочет, чтобы она выглядела неуместно в замке Фалстоун, чтобы выставляла напоказ свои изъяны. Очевидно, внешняя сторона жизни тоже была для него важна.

Что ж, Персефона сможет научиться вести себя как герцогиня. Она практиковалась и могла достичь совершенства. Кроме того, каждое утро она стала проводить за туалетным столиком чуть больше времени, позволяя горничной экспериментировать с прической и нарядом. Адам ничего не говорил о её внешности, но это явно не могло повредить.

«Не бояться», – повторила себе Персефона. Она всё еще не понимала, почему он избегает её и почему не выносит её взгляда. Но с этим можно разобраться позже. У Персефоны была цель.

Если не любви, то, по крайней мере, уважения Адама она добьется.

10.

Зима пришла рано, как и предсказывал Джеб Хэндли. Шла лишь третья неделя октября, а вокруг Фалстоуна уже завывал пронизывающий ветер. Впрочем, арктическая стужа не беспокоила ни верного коня Адама, ни его самого. К несчастью, кусачий холод не смог укротить и пыл Гарри.

– Старине Джебу определенно стоит подыскать место королевского метеоролога, – заметил Гарри, когда они въезжали в главные ворота.

– Такой должности не существует.

– Если бы безумный король Георг знал о способностях Джеба, он бы велел её учредить, – настаивал Гарри.

– Если бы он услышал, как ты зовешь его «безумным королем Георгом», он бы велел бросить тебя в Тауэр.

Гарри рассмеялся. Этот человек не принимал всерьез даже государственную измену.

– Именно так, Ваша Светлость, – эхом отозвался голос со стороны загона у конюшен.

– Она сегодня малость пуглива, всё из-за холодов.

– Неужели у вас нет лошади, которая не боится мороза?

Адам резко обернулся на звук голоса Персефоны. Он почти не видел её те два дня, что прошли с их встречи у кабинета. Частично он признавал, что сам избегал её. Что-то в Персефоне заставляло его чувствовать себя не в своей тарелке.

Любая другая женщина, встречавшаяся ему на пути, либо мгновенно приходила в ужас, либо одаряла его тем скорбным взглядом, какой обычно берегут для раненых щенков или безнадежно больных детей. Персефона же, когда они оказывались рядом, выглядела просто озадаченной. Адам еще не решил, как ему следует поступить, а нерешительность была чувством, совершенно ему чуждым.

– Есть Атлас, – предложил конюх, стоявший около Персефоны. Джон, опознал его Адам. Джон Хэндли, сын Джеба. Малый знал толк в лошадях. Персефона обратилась по адресу, если желала разузнать что-то о конюшне. Мудрая девочка.

– Атлас? – с сомнением переспросила Персефона. – И кто же дал ему такое имя?

– Его Светлость, – ответил Джон, и это прозвучало почти как вопрос.

Адам был достаточно близко, чтобы заметить, как улыбка коснулась губ Персефоны.

– И Его Светлость не находит это имя нелепым? – спросила она почти насмешливо. – Учитывая, что оно греческое и мифологическое?

– Полагаю, что нет, Ваша Светлость, – отозвался Джон.

– Своего-то жеребца он назвал Зевсом. Тоже один из тех языческих богов.

Персефона была в шаге от того, чтобы рассмеяться. Быстрый взгляд на Гарри подтвердил, что и тот находит это открытие весьма забавным. Они смеялись над ним.

Адам сжал челюсти.

– Подобные имена отнюдь не нелепы для лошадей.

Персефона обернулась, услышав его голос, на её лице отразилось смущенное удивление.

«Сейчас она понурит плечи и ускользнет на цыпочках», – подумал Адам, наблюдая и выжидая. Но Персефона его удивила. Упрямо вскинув подбородок, она расправила плечи и встретила его взгляд.

– В таком случае мне лучше отправиться в лес на поиски колдуньи, которая превратит меня в лошадь, иначе я обречена провести остаток дней в состоянии совершеннейшей нелепости.

Это был сарказм, Адам понимал это. И всё же он не мог не почувствовать невольное уважение к её стойкости.

– Из тебя вышла бы прескверная лошадь, Персефона, – Адам спешился, стоя к ней спиной.

– Стало быть, в этом плане есть некие «очевидные изъяны»?

Снова колкость. Адам редко оказывался в роли мишени для критики.

– Позволь узнать, что именно привело тебя к конюшням? – Адам позволил конюху увести Зевса, а сам встал по правую руку от Персефоны.

– Я надеялась вновь попробовать сесть в седло.

Персефона наблюдала за Алиби, которая беспорядочно носилась по загону.

– И как давно ты не ездила верхом? – спросил Адам.

– Десять лет.

– Десять лет! И ты собиралась возобновить уроки на Алиби?

«Не такая уж она и умная», – заключил он.

– Никак нет, Ваша Светлость, – поспешно вмешался Джон. Подобно своему отцу, он без тени сомнения обращался к Адаму без разрешения, эта дерзость ничуть не задевала герцога. Джон подавал голос лишь тогда, когда речь заходила о деле, в котором он был знатоком. – Она не собиралась ехать на Алиби. Ее Светлость только подошла к загону и спросила, не приболела ли кобылка и отчего она так расстроена.

– Алиби – прекрасная лошадь для теплой погоды, – пояснил Адам Персефоне, надеясь удержать её от любого опрометчивого шага. Его опыт подсказывал, что люди склонны совершать невероятные глупости, когда сталкиваются с ситуациями, в которых мало смыслят. – В холод её не выпускают дальше загона.

– Я уже поняла это из слов Джона, – ответила Персефона.

Это прозвучало почти как выговор. Адам повернул голову, чтобы рассмотреть её получше. Никто и никогда не читал ему нотаций.

– Он предложил Атласа в качестве подходящего коня. И я склонна согласиться, ведь его имя мгновенно расположило меня к этому существу. Я полагаю, это жеребец, учитывая, что его тезка определенно был мужчиной.

– Еще один языческий бог? – неодобрительно спросил Джон.

– Самый настоящий язычник, – ответила Персефона с нарастающей улыбкой.

– А вас тоже назвали в честь одного из этих идолов?

– В честь богини, – кивнула Персефона. – Её похитил бог мертвых и держал в плену в подземном царстве. Греки верили, что пока Персефона томится в неволе, мир погружается в холод и тьму.

– Ох и дела, – Джон присвистнул сквозь щербинку в зубах. – И как же греки сказывали, она спаслась?

– В конце концов ей позволили уходить, но лишь на часть года. Пока она на свободе, мир видит рост, тепло и жатву. В те же месяцы, когда она возвращается в подземный мир, земля снова оплакивает её.

– Какая печальная история, – вздохнул Джон.

– Это была лишь попытка невежественных людей объяснить смену времен года, – проворчал Адам.

– А я всегда считала это очень трогательным сказанием, – возразила Персефона, явно не соглашаясь с оценкой Адама.

– То, что бедняжку украли? – недоверчиво спросил Джон.

– В этой истории так много любви. Именно любовь и горе матери возвращают Персефону к её близким. И когда она возвращается к тем, кого любит, – произнесла Персефона с выражением сентиментальной тоски на лице, – их радость столь велика, что вся земля оживает.

– Клянусь, об этом приятно поразмыслить, – кивнул Джон. – Аж жалко становится, что моим родителям не пришло в голову дать мне имя с какой-нибудь великой историей. У этих греков их, небось, целые кучи.

– Я не позволю тебе перекрещивать моих конюхов на мифологический лад, – Адам всерьез обеспокоился, что она сейчас подберет Джону новое имя.

Персефона рассмеялась – точно так же, как рассмеялся бы Гарри. Собственно, Гарри так и сделал. Он стоял по другую сторону от Персефоны. Если бы Адам не держал голову повернутой в другую сторону, он бы заметил его раньше, и внезапный взрыв смеха друга не был бы столь неожиданным.

– Глупости, Джон, – обратилась Персефона к конюху. – Библия полна Джонов, в именах которых сокрыты весьма достойные истории.

Джон, казалось, задумался над этим.

– И те истории истинная правда, – произнес он, словно обнаружив приятный бонус.

– Именно так, – подтвердила Персефона. – История моего имени может быть трогательной, но она не правдива.

И тогда Джон – обладатель щербатых зубов и изрезанного солнцем лица – улыбнулся Персефоне с таким восхищением, что Адаму стоило огромных усилий не оттаскать его за вихры. Не то чтобы бедняга был виноват... Но герцогине не следовало столь фамильярно беседовать с конюхом. Это вносило путаницу. Да и вообще, его герцогиня не должна была быть из тех дам, что внушают восхищение всем и каждому. Если бы Персефона была хоть немного похожа на то, что он ожидал, жизнь Адама не погрузилась бы так внезапно в смятение.

А Джон всё еще улыбался.

– Ты собираешься оседлать коня Ее Светлости, или мне придется сделать это самому? – прорычал Адам.

Джон мгновенно вытянулся в струнку.

– Прощенья просим, – он коснулся лба. – Атлас подойдет, Ваша Светлость?

– Подойдет! – отрезал Адам.

Джон скрылся в конюшне. Адам сделал несколько вдохов, чтобы успокоиться. Никогда прежде ему не приходилось так тяжко бороться за контроль над своими чувствами. Он всегда гордился своим ледяным спокойствием.

– Так ты и вправду собираешься снова учиться езде? – спросил Гарри Персефону.

– Если быть до конца честной, я не уверена, что мой прошлый опыт можно назвать «ездой». Наши соседи, Аптоны, иногда позволяли мне прокатиться на их пони, когда я была ребенком. Если память мне не изменяет, тому пони шел второй десяток лет, и всё, что он делал – это лениво переминался с ноги на ногу.

– Значит, ты никогда по-настоящему не сидела в седле? – Гарри был поражен.

– Обедневшие внуки едва ли менее обедневших баронов не держат конюшен, Гарри, – с ироничным смешком ответила Персефона.

Алиби выводили – вернее сказать, вытаскивали силой – из загона, а Атласа вывели из конюшни. Адам окинул мерина критическим взглядом. Персефона никогда не ездила верхом, если её описание пони было правдивым. Сегодня Атлас был спокоен, впрочем, как и всегда. Он был медлительным и степенным, больше похожим на тяжеловоза, чем на верхового коня. Именно поэтому Адам и выбрал ему имя Атлас – мерин двигался так, словно нес на плечах весь небесный свод.

Единственным недостатком Атласа был его рост. Будучи выше пятнадцати ладоней, он мог оказаться слишком велик для Персефоны, особенно учитывая её неопытность. Но Адам знал, что пони в конюшне нет, а остальные лошади, как та же Алиби, хоть и были ниже, совершенно не подходили для неумелого наездника своим нравом.

– Черт бы всё это побрал, – проворчал Адам.

Почему Персефона постоянно ставит его перед задачами, у которых нет верного решения? Он не привык заходить в тупик.

– Он смирный и надежный, Ваша Светлость, – сказал Джон Персефоне, всё еще улыбаясь, как влюбленный теленок.

Адам услышал, как Персефона сделала глубокий вдох, словно пытаясь успокоиться, прежде чем войти в загон. Неужели она нервничает? Лошади чуют беспокойство, и это передается им самим. Адам всё больше сомневался в её затее.

Атлас немного переступил с ноги на ногу, когда Персефона подошла. Она замерла, напряженно наблюдая за ним.

– Он не обидит вас, – подбодрил её Джон.

Адам гадал, пойдет ли она дальше. Вероятнее всего, Персефона сейчас откажется от всего этого и поспешит прочь. Люди, в массе своей, трусы.

– Можно мне дать ему морковку? – неуверенно спросила Персефона у Джона.

– А она у вас есть?

Она не сводила глаз с Атласа.

– Я прихватила одну из кухни, – она похлопала по карману пальто.

Наблюдая за ней, Адам понял, что Персефона одета совсем не для верховой езды. Где её амазонка? Где хлыст? Шляпка, что была на ней, не продержится и минуты, если Атлас решит пойти резвее.

«Нелепо», – пробормотал Адам, но на сей раз не отвернулся от того, что нашел абсурдным.

Что-то внутри него жаждало узнать: сядет ли она в седло? Доведет ли до конца то, что задумала?

– Пони Аптонов очень любил морковь, – пояснила Персефона.

– Быть может, бедняга так переваливался с боку на бок только потому, что его перекармливали, – хохотнул Гарри.

Персефона оглянулась на него и улыбнулась – это была первая искренняя улыбка, которую Адам видел у своей жены. Она была совершенна: прелестные, ровные белые зубы, губы, изогнутые в идеальной симметрии, никаких шрамов, искажающих лицо уродливыми складками. Это была улыбка, от которой мужчина должен приходить в восторг. Но Адам почувствовал лишь нарастающее раздражение, видя еще одну причину, по которой Персефона была совсем не той невестой, какую он желал.

Она засмеялась, и этот звук вырвал Адама из его мыслей.

– Он вас не прикусил? – спросил Джон.

– Ничуть, – Персефона всё еще сияла той лучезарной улыбкой. – Просто напугал.

– Если не хочешь, чтобы он выхватывал еду из рук, не приноси её с собой.

– Я запомню это, спасибо, Гарри, – Персефона, кажется, закатила глаза.

Адам одобрительно кивнул на её ответ: бесполезные советы следует игнорировать.

– Пока он ест, он будет смирнее, – Джон кивнул в сторону седла и уже установленной подставки для посадки. Персефона помедлила. Она смотрела на Атласа с явным опасением.

«Она сейчас отступит», – был уверен Адам. Он покачал головой. Нельзя бежать от вызовов, их нужно встречать лицом к лицу.

Адам оттолкнулся от ограды загона.

– Если она и Атлас расстанутся не по своей воле, проследи, чтобы Джон доставил её в замок, – буркнул он Гарри и зашагал прочь.

– Неужели ты даже не посмотришь на её попытку? – упрек в голосе Гарри был слишком явным.

– Она уже идет на попятную. Я видел достаточно людей, сдающихся на полпути, чтобы смотреть на это еще раз. – Адам услышал горечь в собственном голосе, и она ему не понравилась.

– Думаю, она может тебя удивить.

Адам продолжал идти прочь. Но спустя всего несколько шагов он поймал себя на том, что замедляет ход. Затем, почти против воли, он оглянулся.

Персефона стояла на подставке, внимательно слушая наставления Джона, в то время как двое конюхов удерживали Атласа на месте. Адам замер. Она нервничала, это было очевидно. И судя по тому, как жадно она впитывала каждое слово, страх никуда не ушел. Но она зашла так далеко.

После мгновения колебания Персефона оказалась в неудобном дамском седле, пытаясь расправить свои неподходящие юбки, чтобы соблюсти хоть какое-то подобие приличия. Она слишком крепко вцепилась в поводья, но в остальном создавала впечатление человека, почти не теряющего самообладания.

– Хм, – хмыкнул Адам. Она не сбежала. Это было неожиданно. Он кивнул в знак одобрения, но тут же осекся, заметив мелькнувшую лодыжку новоиспеченной наездницы.

– Ей нужна амазонка, черт возьми, – Адам развернулся и направился к дому.

В Персефоне был стержень.

«Это хорошо», – подумал он. Он ей еще пригодится.

11.

– Хоть я и знаю, что мой отъезд причинит тебе боль, завтра утром я отбываю в Хоик, – объявил Гарри за ужином, на следующий день после первой за десять лет попытки Персефоны сесть в седло.

– Ты уверен, что не можешь уехать прямо сегодня? – Адам приподнял бровь, и в его голосе не было ни тени шутливой улыбки.

Отношение Адама к Гарри сбивало Персефону с толку, даже несмотря на объяснения, данные Гарри несколько дней назад. Ей мучительно хотелось втянуть голову в плечи – тон Адама пугал её.

«Не бойся», – напомнила она себе.

– Ты часто бываешь в Шотландии? – спросила Персефона, высоко держа голову.

– В Хоике живут сестра моей матери с мужем, – ответил Гарри. – Они постоянно зовут меня в гости.

– А я постоянно прошу тебя убраться. Почему же их просьбы исполняются, а мои игнорируются? – спросил Адам, глядя на Гарри. Персефоне была видна лишь часть его лица.

Адам всё еще не смотрел на неё. Утром в леваде, за мгновение до своего ухода, он был близок к этому, но так и не остался посмотреть на её успехи. Она так старалась быть храброй. Персефона надеялась доказать Адаму, что она вовсе не так никчемна, как он думает, и заслужить хотя бы крупицу его уважения, но он даже не взглянул на неё.