Текст книги "В Поисках Персефоны (ЛП)"
Автор книги: Сара М. Иден
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)
– К кому ты явно не относишься, – прорычал Адам. – И у тебя, черт подери, должна быть очень веская причина для того, чтобы быть здесь.
Толпа слуг и конюхов теснилась вокруг них.
– Зарабатывал на жизнь, Ваша Светлость, – оказывается, можно было называть титул правильно и при этом звучать донельзя нагло.
Адам сжал горло чуть сильнее.
– Объясни мне, – он едва сдерживался, чтобы не придушить мерзавца на месте, – как вышло, что лошадь моей жены разила беконом?
Смит лишь осклабился – той самой скользкой, маслянистой ухмылкой, которой он встретил Адама в «Вепре и Кинжале», когда тот искал Гарри и спросил, почему никто не послал за врачом. Удар под дых стер эту улыбку с его лица.
– Ты ожидал, что волки нападут, – прорычал Адам ему на ухо.
– Вы отняли у меня единственное, что имело значение, – прохрипел Смит. – Я просто вернул должок, хозяин.
– Ты за это на виселице болтаться будешь! – крикнул ему Джон Хэндли.
– У меня есть идея получше, – Адам снова встряхнул Смита и прижал его к стене.
– Отдайте его нам, Ваша Светлость! – крикнул кто-то из конюхов за его спиной.
– Никто не смеет обижать нашу герцогиню! – подхватил другой.
Адам посмотрел на Смита, сверля его взглядом до тех пор, пока в дерзких глазах того не промелькнул страх. Он услышал, как тот с трудом сглотнул.
– В клетку его.
– Что?! – взревел Смит.
– Верно! – отозвался голос из толпы.
– Вы не имеете права! – закричал Смит, охваченный паникой. – Вы должны обратиться к закону!
Адам снова схватил его за горло и, оказавшись лицом к лицу со Смитом, прорычал:
– Я – герцог Килдер! Я и есть закон!
34.
Проведя в клетке менее двух часов, мистер Смит был вывезен из поместья, его конечным пунктом назначения стала тюремная камера в Сифтоне. За время своего заточения в раскачивающейся на ветру клетке Смит растерял львиную долю своей спеси. Обвинение в покушении на убийство способно сломить дух даже закоренелого преступника.
Лекарь мистер Джонс прибыл в Фалстоун незадолго до отбытия Смита и был настолько впечатлен стараниями Адама, что в шутку посоветовал ему оставить герцогский титул и заняться медициной. Он предрек, что с Персефоной все будет хорошо. Ей требовалось несколько дней постельного режима для восстановления и несколько недель покоя для ноги, чтобы раны не разошлись. Мистер Джонс добавил, что через неделю она вполне сможет передвигаться с тростью.
Матушка выразила огромное облегчение, услышав диагноз, хотя Адам заметил, что она едва ли не демонстративно избегала комнаты Персефоны. Она была не равнодушна и не жестока – просто не могла сохранять самообладание при виде чужих страданий.
Погруженная в глубокий сон, вызванный лауданумом, Персефона даже не шевельнулась, когда Адам прокрался в ее спальню поздно ночью. Роли, с иронией подумал он, поменялись местами. Теперь он был незваным гостем, ищущим в ней утешения – не из-за волчьей стаи или пугающих звуков, а потому что никак не мог выбросить из головы образ Персефоны, стоящей на коленях, с лицом, искаженным от ужаса, когда сама жизнь ее висела на волоске.
Он некоторое время сидел на краю кровати, прежде чем лечь рядом. Она не издавала ни звука, к которым он так привык, слушая ее дыхание по ночам. Лауданум увлек ее в слишком глубокое забытье.
Адам с трудом перевел дыхание. После недель страха, что она уйдет от него, сегодня он чуть не потерял Персефону навсегда. Она могла быть отнята у него лишь потому, что какой-то мерзавец решил отомстить. Несомненно, Смит считал это равноценным обменом.
«А разве ты сам сильно отличаешься от него?» – спросил его внутренний голос. Он использовал хитрость, чтобы вырвать Персефону из семьи, чтобы убедить ее принять его предложение, предоставив ей как можно меньше сведений. Он намеренно сделал предложение так, чтобы она не смогла отказать. Он бессердечно предложил огромную сумму семье, которая балансировала на грани разорения, зная, что их отчаяние почти гарантирует согласие.
И ради чего? Чтобы досадить кузену, до которого ему не было никакого дела. Он ни на мгновение не задумался о ее чувствах или чувствах ее родных. Его не заботило, чем она жертвует и какой ценой ей дастся это решение.
Семья скучала по ней. Стоило лишь взглянуть на бесконечный поток писем, которые она получала от них, чтобы это понять. Сама она признавалась, что скучает по дому. Адам даже слышал, как она, заливаясь слезами, говорила, что хотела бы вернуться.
Адам повернулся на бок, вглядываясь в её лицо. Она была изранена, покрыта синяками, и, не будь одурманена лауданумом, одна лишь боль не позволила бы ей сомкнуть глаз. Вот какой ценой обернулась для Персефоны жизнь подле него.
Ей было бы лучше вдали от Фалстоуна. Там она, несомненно, была бы счастливее. Но он не мог даже помыслить об этом. Несмотря на все его прежние решительные намерения, Персефона стала для него жизненно необходимой.
Он придвинулся ближе и осторожно положил руку ей на талию, стараясь не потревожить одеяло. Он склонился к ее уху.
– Прости меня, Персефона, – прошептал он спящей. – Но я не могу тебя отпустить.
35.
– Мне нравится Фалстоун, Персефона.
Она улыбнулась брату.
– Мне тоже.
Лайнус внимательно, с проницательностью, которую приобрел во время морских странствий, изучал ее, сидя на скамье в саду. Раньше у него не было способности смутить ее одним лишь взглядом.
– Тогда почему ты не выглядишь счастливой? – спросил он.
– Вероятно, потому, что мне больно, – она попыталась отшутиться. – Я и представить себе не могла, как долго могут заживать несколько простых царапин.
– Я наслышан, что это не простые царапины.
Это прозвучало так, словно с ней говорил взрослый мужчина, а не тринадцатилетний мальчик. Жизнь в море заставила его повзрослеть слишком рано.
– Учитывая то, что могло со мной случиться, я считаю свои раны сравнительно пустяковыми.
Лайнус, казалось, оценил ее прямоту. Он кивнул в знак согласия, и его золотистые волосы блеснули на солнце. Персефона всегда завидовала его вьющимся золотистым локонам. Лайнус, Афина и Артемида унаследовали внешность матери: зеленые глаза и светлые волосы. Дафна и Эвандер пошли в отца – темноволосые и темноглазые. Персефона же была белой вороной: ее облик представлял собой причудливую смесь черт бесчисленных родственников, как далеких, так и близких.
– Как же хорошо, что ты здесь, Лайнус.
Она сдержала порыв обнять его, как делала это, когда он был еще маленьким ребенком, и ограничилась тем, что сжала его руку, когда они сидели рядом.
– Я тоже рад тебя видеть, – он крепко сжал ее ладонь в ответ. – Но замечаю,что каждый раз, оказываясь на берегу, я вскоре начинаю тосковать по морю.
В его голосе прозвучала нотка меланхолии, придававшая словам особый вес.
– Тебе этот флотский путь подходит куда больше, чем мы думали поначалу.
Персефона испытала бесконечную благодарность, понимая, что он не тяготится службой, которую предначертала ему судьба.
– Это так, – Лайнус улыбнулся ей, и его зеленые глаза заискрились в тусклом зимнем свете.
Но в следующее мгновение его лицо омрачилось. Он отвел взгляд, устремив его куда-то вдаль, в незримую даль.
– А вот Эвандеру было не по душе. Он до боли тосковал по дому.
Она медленно, с трудом перевела дыхание.
– Думаю, теперь он дома.
– И он с мамой, – добавил Лайнус, и впервые за два часа, что он провел в Фалстоуне, в его голосе прозвучала горечь его возраста.
Персефона сжала его руку еще крепче и закусила губу, чтобы та не дрожала. Она не позволит ни единой минуте этого короткого визита Лайнуса пройти в скорбных раздумьях.
– Если бы я знал, мичман Ланкастер, что ваша цель в этом визите довести сестру до слез, я бы вас не приглашал, – строгий упрек Адама рассек воздух.
Персефона нервно взглянула на Лайнуса. Не расстроится ли он? Не обидится? Но Лайнус улыбался Адаму, выглядя так, будто готов был рассмеяться.
– Вы с пугающей точностью угадали мой коварный замысел, Ваша Светлость. Каждый молодой моряк мечтает довести своих родственниц до истерики при первой же возможности.
Адам приподнял бровь, но уголок его губ дрогнул, сдерживая улыбку. Как странно, что эти двое, столь разные во многом, уже достигли взаимопонимания. Лайнус после двух часов пребывания в Фалстоуне и одной краткой беседы с герцогом Килдером научился не бояться своего нового зятя, а отвечать ему таким же сухим юмором. Персефона была в восторге.
– И, по всей видимости, – продолжал Адам, – вы также полны решимости свести Персефону в могилу.
– Увы, это так, – Лайнус покачал головой, и те самые локоны, вызывавшие у сестры зависть, закачались в такт. – Хотя я на мгновение позабыл, как именно собирался это сделать.
Адам не упустил случая продолжить:
– Держа ее на холоде поздним вечером, когда ей следовало быть внутри, в тепле, и беречь ногу, чтобы у нее хватило сил выстоять на балу, который завтра вечером дается здесь в ее честь.
– Ах, да. Теперь я вспомнил, – сказал Лайнус. – Хотя, полагаю, раз вы раскрыли мой план, мне придется отказаться от этого злополучного замысла.
– Боюсь, это было неизбежно, – Адам посмотрел на Лайнуса с сочувствием, прежде чем повернуться к Персефоне.
Она улыбнулась – он больше не отводил лица. Это был определенно добрый знак.
– Персефона, – он протянул ей руку.
Она вложила свою ладонь в его. Лайнус подхватил ее под локоть, помогая подняться. Затем брат взял трость, которую вырезал для нее Джеб Хэндли, позволяя ей служить опорой вместо его плеча.
Лайнус зашагал обратно к входу в сад. Он действительно вырос, и не только физически за эти два года между одиннадцатью и тринадцатью годами. Его окружала аура зрелости, опережающая возраст. Военно-морская форма, конечно, лишь усиливала это впечатление.
– Ты выглядишь довольной, – сказал Адам.
Она подняла на него взгляд. Он все еще стоял прямо перед ней, ближе, чем когда-либо прежде. За неделю, прошедшую после их отчаянной скачки через лес, он привык сокращать дистанцию. Всякий раз, когда он оказывался так близко, Персефона заставляла себя не бросаться к нему в объятия, не говорить, как она дорожит его заботой, как поражена его храбростью и как сильно жаждет стереть границы между ними. Но в прошлом он всегда отстранялся при первых признаках близости. Она ни за что на свете не хотела разрушить достигнутый ими прогресс.
– Я скучала по брату, – сказала она.
– Он вовсе не такой, каким я себе его представлял, – Адам зашагал с ней в сторону замка.
Персефона искоса взглянула на него. Адам и правда казался довольным Лайнусом.
– По твоему описанию я ожидал увидеть младенца, – у Персефоны возникло отчетливое впечатление, что Адам едва сдерживается, чтобы не рассмеяться. – Каково же было мое потрясение, когда он вышел из кареты самостоятельно. Никаких пеленок или нянек в поле зрения.
– Адам Бойс, ты дразнишь меня? – она надеялась, что ее удивление прозвучало достаточно наигранно, чтобы не обидеть его. Она не раз видела, как Адам замыкался в себе после того, что он принимал за критику.
– Я никогда не дразнюсь.
– И, судя по всему, никогда не даешь балов. А ведь именно этим ты занимаешься завтра.
– Начинаю подозревать, что впадаю в слабоумие.
– У тебя страннейшее настроение этим вечером, – Персефона недоуменно покачала головой.
Адам бросил на нее взгляд, явно о чем-то глубоко размышляя. Мгновение затянулось, прежде чем он резко отвел глаза.
– Ты даже не представляешь, – пробормотал он.
Путь обратно в замок был вынужденно медленным. Ноющая нога Персефоны затрудняла движение, хотя она не жалела, что отвела Лайнуса в свой сад – ту часть Фалстоуна, которая казалась ей наиболее «ее». Она хотела, чтобы Лайнус видел ее счастливой. Быть может, он передаст это остальным членам семьи – их письма в последнее время намекали на беспокойство о ней.
Их неспешный шаг дал Персефоне время поразмыслить над внезапной переменой в Адаме. У нее не было причин жаловаться. Ей нравилась эта неожиданная игривая сторона его натуры, но она сбивала ее с толку. Если бы она понимала, что вызвало эти перемены, ей было бы легче.
Они дошли до парадного крыльца Фалстоуна, и Персефона осознала, что перегрузила свое измученное тело сильнее, чем следовало. При поддержке мужа и брата она поднялась к входной двери.
– Пожалуй, мне пора отдохнуть, – она с замиранием сердца посмотрела на парадную лестницу. – Иначе я не переживу завтрашний бал.
– Тогда позволь пожелать тебе доброй ночи, сестрица, – Лайнус поцеловал ее в щеку – это был его привычный жест, тот самый, что Персефона получала каждый вечер перед сном на протяжении шести лет между смертью матери и отъездом Лайнуса на флот. Это мгновенно выбило ее из колеи.
– Как же я скучала по тебе, Лайнус, – прошептала она, и голос ее сорвался от слез.
– Ну, только не плачь, Персефона, – усмехнулся Лайнус. – Твой муж уже подозревает меня в злонамеренных побуждениях.
Она улыбнулась.
– Я бы не хотела, чтобы Адам посадил тебя в клетку.
– Я бы тоже этого не хотел.
– Если вы закончили со своими сентиментальными прощаниями, полагаю, Персефоне нужен отдых, – сказал Адам.
Лайнус поклонился им обоим и направился вверх по лестнице, без сомнения, в свои покои.
Горничная выскользнула из дверей, ведущих в большой холл, стараясь плотно прикрыть за собой дверь, не дав ни малейшего шанса заглянуть внутрь. Персефона замечала подобное поведение у всех слуг.
– Вся прислуга сегодня ведет себя очень скрытно.
– Им приказано хранить секреты, – ответил Адам. – Твой бальный зал должен стать сюрпризом.
– Мой бальный зал?
– Уж точно не мой. Если бы это зависело от меня, здесь не было бы никаких украшений, а в углу подавали бы лишь ужасно разбавленный чай из щербатых чашек.
Персефона тихо рассмеялась.
– Никто бы сюда больше не вернулся.
– Вот именно.
Она мгновенно почувствовала неловкость. Адам никак не мог ждать с нетерпением ни бала, ни гостей, которых тот привлек бы.
– Если ты на самом деле предпочел бы, чтобы мы не…
– Не вздумай вкладывать мне в уста слова, которых я не говорил, – мягко одернул ее Адам.
– Я не хочу, чтобы ты был несчастлив, Адам, – она редко была столь искренна в своем пожелании.
– Если завтра ты будешь чувствовать себя слишком плохо, чтобы присутствовать, и мне придется разбираться со всем этим в одиночку, я, вне всякого сомнения, буду несчастлив.
Персефона кивнула, но не ответила. Она быстро посмотрела на возвышающуюся перед ней лестницу. Она простояла на ногах гораздо дольше, чем следовало, и нога громко протестовала.
– Думаю, – сказал Адам, легко подхватывая ее на руки, – что Джебу следовало вырезать тебе костыли. Трость кажется совершенно бесполезной.
– Только посмей сказать ему об этом, – она обняла Адама за шею, зная, что это один из немногих моментов, когда он позволит себе такую близость. – Я дорожу этой тростью, она совершенно восхитительна.
Адам понес ее вверх по лестнице, ничуть не выказывая досады из-за этой ноши.
– У человека теперь уйма свободного времени, раз он больше не заведует садами.
– В таком случае, я бы сказала, что он использует его с умом.
В следующее мгновение они достигли ее покоев, и Адам бережно опустил ее в кресло перед туалетным столиком.
– Я вызову твою горничную, – сказал Адам, после чего исчез в ее спальне.
Пока его не было, она украдкой взглянула на себя в зеркало. Как же ей хотелось, чтобы в ней было хоть что-то, чем джентльмен мог бы восхититься. У нее не было красоты матери, а вечный черный цвет траура делал ее глаза уныло-коричневыми. Если бы только она могла танцевать на балу на следующий день, тогда Адам мог бы найти
повод гордиться своей женой. У Персефоны были свои недостатки, но она всегда слыла превосходной танцовщицей.
– Я прослежу, чтобы из кухни прислали поднос, – сообщил Адам из дверного проема.
Персефона кивнула, все еще изучая свое отражение. Частые прогулки в сад добавили веснушек на ее лице. Впрочем, они едва ли были заметны рядом с синяком с зеленоватым оттенком, все еще видневшимся на левой стороне лица. Нашла же время щеголять столь безобразными отметинами! Адаму и без того будет несладко завтрашним вечером, а тут еще и она в таком виде.
Его отражение соединилось с ее в овальном зеркале, и Персефона встретилась с ним взглядом.
– Мне жаль, что твоя семья не смогла приехать, – сказал Адам, и по его лицу было видно, что он говорит искренне.
– Все хорошо, правда.
Но это было не так. Она была опустошена, когда на следующий день после лесной катастрофы пришло письмо от Афины. Артемида и Дафна заболели ветрянкой, и хотя обе шли на поправку без осложнений, семья не смогла отправиться в Нортумберленд. Лайнус отправится в Шропшир со слугой из Фалстоуна в одном из экипажей Килдеров.
– Ты скучаешь по ним? – тихо спросил Адам.
Персефона почувствовала, как задрожал подбородок. Никакая сила воли не могла удержать эмоции, хотя она и сумела сдержать слезы. Она не просто скучала по семье. В некотором смысле она оплакивала их. Они казались такими далекими. Если бы у нее была какая-то дата в будущем, которой она могла бы ждать – знание, что воссоединение состоится совсем скоро – разлука не жалила бы так остро.
Она опустила глаза. Слишком многое произошло в последнее время. Волки, боль от травм, шок и радость от встречи с Лайнусом. Но превыше всего этого были огромные перемены в Адаме. Он окружил её таким вниманием, добротой и нежностью, о которых она прежде не смела и помышлять. Он сделался именно тем джентльменом, в которого она всегда мечтала влюбиться. Теперь было бессмысленно отрицать: он отыскал путь к самым потаенным струнам её сердца.
Она была безвозвратно и необъяснимо влюблена в собственного мужа. Быть может, в этом не было той всепоглощающей страсти, о которой грезят юные девицы, или того сокрушительного, меняющего основы мира чувства, которое привыкли называть любовью. То было иное: упоительное ощущение безопасности, покоя и осознание того, что её – совершенно неожиданно для неё самой – нежно лелеют.
Адам заставил ее почувствовать это, и она не могла точно сказать, как именно. Это были взгляды, слова, намек на улыбку, сдавленный смех. Это была его рука, поддерживающая ее, когда она пыталась идти, его глаза, изучавшие ее в первые дни восстановления, его мгновенное принятие ее брата. Столько мелочей.
Она должна была быть счастлива, довольна переменами в своем браке, и все же чувствовала, что чего-то не хватает. Она чувствовала себя изолированной и порой болезненно одинокой. Он показал, что до некоторой степени дорожит ею. Но Адам никогда не давал понять, что его чувства глубже, чем просто заботливое отношение. Ей нужно было от него нечто большее.
– Кухарка прислала мазь, – сказала ее горничная, входя в гардеробную.
Персефона подняла взгляд, гадая, что она увидит на лице Адама. Она не увидела ничего, ибо его там уже не было.
36 .
Персефона чувствовала себя в обществе куда непринужденнее Адама, несмотря на его высокое положение и те годы, что она провела в глуши Шропшира. Он наблюдал за ней с того самого мгновения, как прибыли первые гости.
Мать всегда была хозяйкой тревожной и деятельной. Она устраивала множество приемов в столице, и Адам неизменно чувствовал себя обязанным хотя бы просто на них показаться. Её кипучая натура пропитывала эти собрания, придавая им ощущение едва сдерживаемой энергии.
Персефона была совсем иной. Она излучала спокойствие и уверенность. Гости, почти без исключения, прибывали в Фалстоун заметно встревоженными и обеспокоенными. Персефона мгновенно успокаивала их – не утешительными словами, а своим собственным безмятежным видом.
Она была прекрасна, несмотря на синяки. Ради сегодняшнего вечера мать убедила её, что полутраур будет вполне уместен. Сиреневое платье придало её глазам голубоватый оттенок. Лицо её вновь озарилось жизненной силой. Она улыбалась, представляя брата гостям. Её глаза лучились радостью, когда она приветствовала каждого новоприбывшего. Персефона никогда не страдала от недостатка внимания – всё общество, казалось, тянулось к ней.
Один лишь Адам пребывал в мрачном расположении духа. И дело было вовсе не в пересудах или колючих взглядах – к ним он успел привыкнуть, – а в том гнетущем чувстве, что поселилось в его душе со вчерашнего вечера. Воспоминание о выражении лица Персефоны прошлой ночью всё еще не давало ему покоя. Он спросил о её семье, и она едва не лишилась чувств на его глазах. Она была несчастна в Фалстоуне. Она тосковала по родным, и ничто из того, что он делал, казалось, не могло унять эту тоску.
Она выглядела искренне восхищенной убранством большого холла. Потолок был задрапирован тончайшей белой тканью, которая ниспадала по стенам подобно водопадам. Пол был расписан замысловатыми белыми цветами и нежно-зелеными листьями. Охапки цветов из оранжереи заполняли углы и ниши просторной залы. Казалось, будто саму зиму впустили в дом.
– Прекрасно, – прошептала Персефона, оглядывая приготовления за мгновение до прибытия гостей. – Просто чудесно.
И всё же в глубине её глаз таилась затаенная грусть.
Адам стоял на пустынном краю террасы, ведущей из большого холла. Он надеялся, что бал изменит Персефону, что она покажет взглядом, словом или жестом, что может быть счастлива в Фалстоуне. Казалось, вечер ей нравится, но её счастье было заметно неполным.
– Вечер, кажется, удался. – За те двадцать четыре часа, что Лайнус провел в Фалстоуне, Адам научился узнавать его голос так же быстро, как голоса своих ближайших соратников.
– В самом деле, – ответил он уклончиво.
Лайнус, выглядевший весьма внушительно в своем темно-синем военно-морском мундире, прислонился к перилам террасы, устремив взгляд куда-то вперед, в сторону Адама.
– Персефона, кажется, гадает, где вы.
– Она спрашивала обо мне? – Почему этот вопрос прозвучал так отчаянно?
Лайнус отрицательно качнул головой.
– Вовсе нет. Это читалось в её взгляде. Мы с малых лет привыкли понимать, когда её сердце не на месте из-за кого-то из нас.
– Ты о своей семье? – Адам и без подтверждения знал, что попал в цель.
– Персефона всегда была связующим звеном в нашей семье, – сказал Лайнус. Образ бывалого моряка, казалось, растаял, и перед Адамом предстал тринадцатилетний мальчик с глазами, так похожими на глаза Персефоны: обеспокоенными, полными воспоминаний и в то же время надежды. – После смерти мамы Персефона стала нам и матерью, и нянькой, и гувернанткой. Она взяла на себя счета – у папы никогда не хватало терпения на такие вещи, как гроссбухи и квитанции. Персефона взвалила всё это на свои плечи.
– Сколько ей тогда было?
– Двенадцать. – Голос Лайнуса звучал так, будто он действительно чувствовал всю непомерность этого бремени для такого возраста. – Она лишилась возможности быть школьницей, быть ребенком еще хоть несколько лет.
– У тебя у самого тоже не было такой возможности, – заметил Адам.
– Думаю, именно поэтому Персефона пыталась отсрочить наш отъезд так долго, как только могла. – Лоб Лайнуса прорезала морщина от тяжелых воспоминаний.
У Адама и самого было предостаточно трудных времен, к которым он не любил возвращаться.
– Годами она удерживала семью на плаву благодаря своей изобретательности и самопожертвованию, – продолжал Лайнус. – Сократив прислугу, она сберегла наши средства, но это означало, что она сама выполняла больше работы.
Перед глазами Адама внезапно возник образ маленькой Персефоны, которая моет пол, усталая и изможденная. Он закрыл глаза. Её должны были избавить от этого.
– В конце концов средств просто перестало хватать. На папу нельзя было рассчитывать в поиске решения, поэтому Персефона написала нашему деду, который смог воспользоваться своими связями, чтобы найти для Эвандера и меня места на «Триумфаторе».
Лайнусу, казалось, нужно было выговориться, и Адам не перебивал его.
– Это было необходимо, единственный способ для семьи выжить, но Персефона ненавидела это. Думаю, если бы она могла, она бы отправилась в море вместо нас. Вся её жизнь последние восемь лет была одним сплошным жертвоприношением ради семьи.
– Включая её замужество?
Лайнус не ответил.
Они стояли на террасе на холодном воздухе, и никто из них не нарушал воцарившуюся тишину. На заднем плане из большого холла, превращенного в бальный зал, доносилась музыка, в нотах которой растворялись голоса. То были звуки счастья и
беззаботного веселья. Но ничто из этого не могло пробиться сквозь напряжение на террасе.
– Вы знаете, почему мой папа назвал Персефону именно так? – неожиданно спросил Лайнус.
– Одержимость всем греческим? – – сухо обронил он, всё еще уязвленный тем, что Лайнус никак не оспорил его недавний намек.
– Не только поэтому, – ответил Лайнус с тенью смешка.
Адам промолчал.
– История Персефоны – его любимая, – сказал Лайнус.
– Персефона, кажется, тоже к ней неравнодушна, – Адам припомнил, как она пересказывала этот миф. – «Свидетельство преданности родным» – кажется, именно так она это назвала. Весьма иронично, не находишь?
– Папа любит эту легенду не поэтому. – Лайнус помедлил. – Персефона была похищена Аидом, который желал, чтобы жена правила подземным миром подле него. Но из-за всеобщего страха перед ним он не мог заполучить невесту иначе как хитростью.
Адам неловко пошевелился. Догадывался ли Лайнус, насколько больно его рассказ задевает за живое?
– И вот Аид украл Персефону и унес её в свое царство. – Лайнус-моряк снова вернулся, заговорив так, будто ему было не тринадцать лет, а двадцать. – Её мать, как гласит легенда, была так убита горем из-за потери дочери, что она, богиня земли, прокляла мир голодом. Страдания были столь велики, что Зевс был вынужден вмешаться. Все боги знали, что Персефона у Аида, но Аид отказывался отпускать её. Видишь ли, он был известен тем, что никогда и никого не выпускал из своего царства.
– И Персефона, несомненно, была несчастна в этом браке, – сказал Адам, пытаясь отмахнуться от боли, которую причиняли слова Лайнуса.
Посыл был предельно ясен. Он, Адам Бойс, был Аидом, а Фалстоун – подземным царством. Он губил Персефону так же, как Аид в мифе.
– Обреченная на союз с самим дьяволом, именно так это и выглядит, – глухо добавил Адам, словно вынося приговор самому себе.
– Не вздумайте при папе называть Аида дьяволом. – Лайнус, казалось, усмехнулся. – Он твердо убежден, что это совершенно разные сущности. Аид правил миром мертвых, но он не был злом. Его боялись лишь из-за его связи со смертью и из-за того, что он слыл непреклонным и неистовым. Но он также был справедлив и честен.
Этот разговор становился до крайности неприятным.
– Так чем же всё закончилось? – спросил Адам, желая поскорее закончить пересказ. Он прекрасно знал финал истории, и он не слишком льстил Аиду – очевидной роли Адама в этой ситуации.
– Аид был вынужден расстаться со своей невестой ради её семьи и человечества, – сказал Лайнус.
– И ради счастья самой Персефоны, несомненно, – добавил Адам.
– Её семья не могла прийти в подземный мир, а Персефона не могла уйти. Полагаю, она жаждала снова увидеть своих близких. Но Аид не желал отдавать её насовсем.
– И тогда он снова обманул её, подсунув зерна граната. – Адам повторил то, что выучил в долгие дни изучения мифологии в Харроу. Он обнаружил, что у него пугающе много общего с Аидом, и эти выводы ему совсем не нравились. Сколькими способами он сам пытался удержать Персефону в Фалстоуне?
– У папы на этот счет иная точка зрения, – возразил Лайнус. – Среди знатоков классики есть те, кто верит, что Аид вовсе не обманывал Персефону, но что они вместе придумали этот план, который гарантировал бы ей право вернуться к нему. Боги требовали её освобождения, и ради блага своей семьи Персефона подчинилась. Но вкусив зерна, которые предложил ей Аид, Персефона уже не могла не вернуться к нему. Даже по воле Зевса.
– Почему она могла захотеть вернуться? – Адам почувствовал, как в нем закипает раздражение. Он не мог представить женщину, желающую вернуться в настоящую темницу к мужу, известному своим тяжелым нравом и нелюдимостью. – Ведь она была свободна.
– Чтобы утешить свою семью, Персефона была готова уйти, – повторил Лайнус. – Но именно причина её возвращения заставила моего отца полюбить эту богиню.
– Зерна? – В этом было мало смысла.
– Зерна были символичны, Ваша Светлость, – ответил Лайнус с затаенным смешком в голосе.
– Символом чего?
Лайнус улыбнулся ему, снова надел свою треуголку и направился обратно в бальный зал. Адам почувствовал абсолютную уверенность в том, что тринадцатилетний мальчишка только что превзошел его в философском споре. Впрочем, решил он, это именно то, чего заслуживаешь, когда берешь жену из семьи ученых.
Гарри присоединился к Адаму спустя мгновение после того, как Лайнус скрылся внутри. Похоже, в собственном доме ему не найти и минуты покоя. Именно по этой причине он всегда избегал устраивать приемы.
Гарри похлопал его по спине с той бесцеремонной фамильярностью, какой Адам всегда и ждал от человека, начисто лишенного чувства дистанции.
– Я знаю, что исчезать во время балов – один из твоих особых талантов, но это не лучшим образом сказывается на репутации твоей жены. Тебе правда стоит пойти и сесть рядом с ней.
Гарри был прав, но Адаму не нравилось, когда ему указывали на его светские промахи.
– Что мне действительно стоит сделать, так это вывесить тебя из окна спальни за лодыжки на простыне, пока ты не согласишься убраться отсюда навсегда.
– С возвращением, старый друг! – рассмеялся Гарри. – В последнее время ты совсем размяк.
– Заткнись, Гарри. – Адам зашагал прочь от него к дверям, за которыми его ждали люди и шум, которые он так не любил.
Тот факт, что лицо Персефоны просияло, когда он оказался рядом с ней, принес ему некоторое утешение. Место возле неё занимал какой-то приторный щеголь, и эта проблема решилась одним лишь взглядом Адама.
– Выходил подышать свежим воздухом? – спросила она с улыбкой, когда он занял быстро освободившееся кресло.
– И не один раз. – Адам попытался устроиться поудобнее в самой неуютной для него обстановке: под пристальными взглядами в переполненном бальном зале.
– Тебе ведь не слишком здесь тоскливо? – Персефона внимательно на него посмотрела.
Адам отвел глаза, её проницательность смущала его. Видит ли она Аида, когда смотрит на него?
– Вечер прошел удачно, я полагаю, – сказал он, надеясь переключить её внимание.
– Да. – На её лице заиграла улыбка удовлетворения. Почему она никогда не выглядит так, когда они только вдвоем?
Начался контрданс, и все вокруг пришло в движение: пары спешно выстраивались в ряды под звуки веселой мелодии. Персефона с интересом следила за суетой гостей и их переговорами о местах в танце. Глядя на неё сейчас, невозможно было не поверить в то, что она искренне наслаждается вечером.
