Текст книги "В Поисках Персефоны (ЛП)"
Автор книги: Сара М. Иден
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)
– Уверена, они делают все возможное, – она подошла и встала рядом с ним. – Начался снег, – заметила она с новой тревогой.
– Именно поэтому я хочу выехать немедленно.
– Но это опасно! – Персефона смотрела на кружащиеся хлопья. – Если метель усилится, ты можешь застрять в пути.
– Я успею доехать до постоялого двора. – Адам повернулся к Бартону, который принес его тяжелое пальто с пелериной.
– Но тебя может замести! – Сама мысль об этом приводила ее в ужас. А если в той гостинице холодно? А если он не доберется вовремя? Сердце замерло. Адам лишь пожал плечами. – Как я узнаю, что ты в безопасности? – сотни страшных картин пронеслись перед ее глазами.
– Если я не вернусь к ночи, считай, что я заперт в той блошиной норе, которую Гарри изволил выбрать для своей хвори.
– Я вовсе не буду так считать! – Персефона развернулась к нему. Неужели он думал, что она так легко успокоится? – Твое отсутствие ничего мне не скажет. Ты можешь с тем же успехом замерзнуть на обочине, или на тебя нападут волки, или ты сам заболеешь.
– Я езжу по этим дорогам годами, – пренебрежительно бросил Адам. – Со мной ни разу ничего не случалось.
– Ты должен пообещать мне, что будешь осторожен. – Властность собственного тона удивила ее саму.
– Персефона… – в его голосе слышалось порицание, но он выглядел скорее озадаченным, чем сердитым.
– Если ты не пообещаешь, я буду изводить себя беспокойством.
Она и так уже волновалась. Пусть он не был мужем ее мечты, ей было не все равно. За этой грубостью скрывался человек, способный на доброту: он принес ей пальто, купил амазонку, осведомился о ее здоровье.
– С чего бы тебе беспокоиться обо мне? – Экипаж подали к крыльцу, и он направился к выходу.
– А как иначе?
Адам обернулся, глядя на нее – по-настоящему глядя – уже второй раз за эти несколько минут. Он казался совершенно, искренне сбитым с толку этим проявлением простого человеческого сострадания.
– Никто и никогда не беспокоился обо мне, Персефона. – Простая констатация факта. Ни капли жалости к себе, ни горечи.
– Теперь беспокоятся, – ответила она.
Его брови сошлись на переносице.
– Не стоит.
Персефона едва заметно улыбнулась.
– Боюсь, я не властна над этим.
– Как и над слезами? – в его голосе промелькнула тень легкой иронии.
Она кивнула, вспомнив их вчерашний разговор.
– От беспокойства тоже болит голова, – предостерег Адам, когда Бартон распахнул двери.
– Тогда избавь меня от этой боли и пообещай быть осмотрительным. Она последовала за ним, чувствуя, как ледяной воздух обжигает кожу.
Адам оглянулся уже с подножки кареты.
– Я буду осторожен, – произнес он.
Несмотря на его мимолетное раздражение, это обещание согревало Персефону в тягучие часы ожидания. Он не признал ее право на заботу, но и не отверг ее чувства. Он дал слово. А в том, что слово Адама незыблемо, она не сомневалась.
***
Сумерки опустились на замок, но ни Адам, ни Гарри не появились. Приехал мистер Джонс, лекарь из Сифтона. По мере того как снег усиливался, становилось ясно, что сегодня он Фалстоун не покинет.
– О, Адам… – прошептала Персефона, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Она дежурила у высоких окон библиотеки. Метель набирала силу. Адам не возвращался.
Когда придет время оставить надежду? Она не знала, как далеко этот трактир. А если он застрял в паре миль от дома в кромешной тьме? Ночь обещала быть лютой. И волки…
– Пожалуйста, – тихо взмолилась она, глядя в небеса. – Ты забрал Эвандера. Прошу, не забирай еще и мужа.
Словно в ответ на ее мольбу, в снежной пелене возник неясный силуэт кареты. В свете, льющемся из окон замка, она увидела, как Адам ступил на землю. Дрожа от облегчения, Персефона бросилась вон из библиотеки. Она достигла лестницы как раз в тот момент, когда Адам вошел в холл. Она и не подозревала, что может так сильно тосковать по нему – по человеку, который наверняка ни разу не вспомнил о ней за весь этот день.
– Несите его прямо в покои, – распорядился Адам, пропуская вперед лакеев с носилками. – Мистер Джонс здесь? Пошлите его к мистеру Уиндоверу.
Гарри, бледного и неподвижного, пронесли мимо. Он выглядел куда хуже, чем она представляла. Но даже вид больного друга не мог отвлечь взгляд Персефоны от Адама. Он тоже был бледен. На мгновение их глаза встретились. Ей показалось, она услышала его тяжелый, прерывистый выдох. В этом секундном проблеске уязвимости ее сердце дрогнуло. Наконец-то она увидела знак: Адам может в ней нуждаться.
Она слетела вниз, не заботясь о приличиях.
– Ты дома! – Она не пыталась скрыть ликования в голосе.
– Я же обещал, что буду осторожен. – Его привычная резкость почти исчезла, поглощенная безмерной усталостью.
– Полагаю, мне стоило сразу тебе поверить. – Как же ей хотелось сейчас просто коснуться его, утешить так, как она утешила бы любого близкого человека. Но между ними все еще стояла невидимая преграда.
– Да, стоило.
– Ты замерз, – сказала она. Почему каждое слово давалось им с таким трудом?
– Я продрог до костей.
– Тебе нужно переодеться. Во что-то теплое и сухое.
– Гарри…
– Мистер Джонс позаботится о нем.
– Выходит, теперь ты мой голос разума? – Адам почти усмехнулся. Он протянул руку и на мгновение коснулся ее щеки.
Это было настолько неожиданно, что Персефона невольно вздрогнула. Адам тут же отдернул руку, его губы сжались в суровую линию.
– У тебя холодная рука, – быстро проговорила она, отчаянно желая, чтобы он коснулся ее снова.
– Прошу прощения, – официально произнес он. – Если позволишь, мне и впрямь стоит сменить мокрую одежду.
– Я очень рада, что ты вернулся, Адам, – сказала она ему вслед.
Она прижала ладонь к той щеке, которой он коснулся. Впервые за целый месяц – если не считать конюхов, помогавших ей сесть в седло, – кто-то коснулся ее намеренно. Только в эту секунду она осознала, как жаждала человеческого тепла, как истосковалась по простому жесту.
В это короткое мгновение Адам был так нежен, так добр.
«Если бы только», —думала она, – «он мог быть таким чуть чаще».
17.
Адам небрежно бросил влажный шейный платок своему камердинеру. Первым делом он избавился от сапог. В памяти смутно всплыла пара шерстяных чулок, которые няня надевала ему холодными зимними утрами. Что сталось с няней Робби? Он не вспоминал о ней годами. Она часто напевала ему какую-то нелепую песенку про мальчика ростом с чертополох. Он просил ее петь снова и снова, и она никогда не отказывала.
«С чего вдруг нахлынули эти воспоминания?» – подумал Адам, застегивая пуговицы чистого жилета. Подобные сентиментальные мысли были ему совершенно не свойственны.
Адам тряхнул головой, отгоняя наваждение. Камердинер приблизился, держа в руках сюртук винного цвета – творение Уэстона, которым тот особенно гордился. Адам часто надевал его в столице. Сюртук был сшит по последней моде, безупречно сидел, но был чертовски неудобен. Как правило, он готов был мириться с тем, что одежда стесняет движения, ради возможности производить впечатление – в высшем свете это значило всё. Но сейчас, впервые на его памяти, Адаму было совершенно плевать, насколько внушительно он выглядит.
– Не винный, Хансен, – он едва не усмехнулся, увидев изумление на лице человека, который служил ему верой и правдой десять лет. – Дай коричневый, из шерсти.
Глаза Хансена округлились. Адам всё же позволил себе улыбку. При виде улыбающегося хозяина у камердинера и вовсе отвисла челюсть. Адам покачал головой, сдерживая смешок.
– Гарри всё равно, во что я одет, – произнес он, не понимая, зачем оправдывается. – К тому же шерсть теплее.
Хансен безмолвно кивнул и вернулся к гардеробу, чтобы отыскать тот самый, обычно обделенный вниманием сюртук.
Шагая по коридору к покоям Гарри, Адам чувствовал необычайное удовлетворение от своего выбора. Возможно, теперь он наконец согреется после многочасовой поездки за своим единственным другом.
– Он выглядит очень больным, – донесся из спальни голос Персефоны.
Адам замедлил шаг. В его сознании вновь всплыл образ Персефоны, стоящей на верхней площадке лестницы – она была так искренне рада его возвращению.
– Мистер Уиндовер скоро поправится, – отозвался мистер Джонс. – Я уже передал повару рецепт целебного настоя.
Адам остановился в дверях, наблюдая за женой.
– Тогда я спокойна, – сказала Персефона. – Мой муж выразил полную уверенность в ваших способностях. Буквально сегодня утром он весьма похвально отзывался о вашем мастерстве.
– Неужели? – голос лекаря прозвучал искренне удивленно. Адам и сам был немного поражен. Возможно, он и признался Персефоне в своем доверии к лекарю, но никак не ожидал, что она решит повторить его слова.
– Это очень много значит для меня, – продолжал мистер Джонс, всё еще пребывая в легком замешательстве. – Его Светлость не из тех, кто расточает похвалы.
– О да, это так, – подтвердила Персефона.
– Хм, – издал лекарь звук, в котором слышалось нечто среднее между смешком и изумлением.
Когда лекарь отошел к постели Гарри, чтобы дать наставления слуге, Адам вошел в комнату.
– Адам. – По ее тону он не мог понять, рада она его видеть или нет. Лицо Персефоны залил нежный румянец, и она тут же опустила глаза.
«Из-за того, что я коснулся её», – предположил Адам. Он не планировал этого. То был минутный порыв, которому он – на него совсем не похоже – поддался. Она вздрогнула и отстранилась. Она что-то сказала о том, что его рука была холодной, но Адам был уверен: причина в другом.
– Мистер Джонс убежден, что Гарри поправится, – сказала Персефона. – Это утешает.
Он заставил себя посмотреть на друга, но ловил себя на желании не сводить глаз с жены. Боится ли она его? Чувствует отвращение? Или ей безразлично? Он почему-то не мог представить Персефону безразличной. В отличие от него самого, она, казалось, сопереживала каждому встречному.
– Лихорадка не опасна, – доложил мистер Джонс. – Я приготовил порошки, которые помогут ему прийти в себя.
– Благодарю вас, мистер Джонс. – Адам не помнил, когда в последний раз лекарь говорил с ним так непринужденно. Обычно тот заикался и запинался.
Лекарь просиял, будто Адам только что осыпал его комплиментами.
– Пара дней в постели поставят его на ноги. Я объяснил слуге, как за ним ухаживать и когда давать настой.
Адам никогда не видел мистера Джонса таким уверенным в себе. Неужели простая похвала, услышанная из вторых рук, может так преобразить человека?
– Думаю, нам стоит оставить Гарри на попечение его слуги, – предложила Персефона.
– Я еще не успел осмотреть его сам.
– Ты можешь доверять мистеру Джонсу, Адам. То, что ты привез Гарри сюда – лучшее, что ты мог для него сделать. – Она стояла совсем рядом, глядя ему прямо в лицо. Адам отвел взгляд, зная: если он этого не сделает, его глаза выдадут слишком многое. – А покой будет для него лучшим лекарством.
– Вы действительно верите, что он поправится? – спросил Адам у лекаря.
– Безусловно.
– Что ж, тогда, полагаю, мне стоит послушаться совета жены и дать ему выспаться.
Адам мысленно покачал головой, он сам поразился тому, как легко согласился. Обычно не позволял собой руководить.
– Я давно понял: прислушиваться к советам жены всегда мудро, – с улыбкой отозвался мистер Джонс.
Мистер Джонс женат? Лекарь приезжал в Фалстоун больше восьми лет, и до этого момента Адам даже не догадывался о его семейном положении.
– Ты провел весь день на холоде, Адам, – нежно проговорила Персефона. – Тебе тоже нужно отдохнуть.
К огромному удивлению Адама, Персефона взяла его за руку и мягко повела прочь из комнаты. Словно послушный ребенок, он безропотно шел за ней до самых дверей своих покоев.
– Я велю прислать тебе горячий ужин прямо сюда, – сказала Персефона, отступая от порога.
Адам не нашел слов для ответа. Ему хотелось, чтобы она всё еще держала его за руку, хотелось, чтобы она не уходила. Он никогда раньше не встречал человека, чье отсутствие начинаешь ощущать так мгновенно.
Что с ним происходит? Он, человек, который ни в ком не нуждался и держал весь мир на расстоянии вытянутой руки, – теперь желал лишь одного: чтобы Персефона осталась.
Большую часть пути до трактира «Кабан и кинжал» он думал о её словах перед его отъездом. Она заставила его пообещать, что он будет осторожен. И он сдержал обещание. В любое другое время он велел бы кучеру гнать лошадей во весь опор, чтобы скорее добраться до Гарри. Вместо этого они ехали размеренным шагом.
И пока Гарри спал в карете на обратном пути, Адам снова думал о Персефоне. Он представлял, как она ждет его у дверей, как она рада его видеть… возможно, даже встречает объятиями. Это было несбыточно и совершенно не в его духе. И все же этот образ не желал исчезать.
Он даже почувствовал разочарование, когда Бартон открыл двери замка, а Персефоны там не оказалось. Но не успел он сделать и двух шагов, как увидел ее наверху. А потом она почти сбежала вниз по лестнице.
Разве можно винить его за то, что он потянулся к ней?
«Это было глупо», – признал он с досадой. Просто он устал и был издерган после долгих часов в снежном буране ради друга, который оказался еще слабее, чем он ожидал.
«Просто нужно выспаться», – убеждал себя Адам. «Завтра утром я снова стану прежним».
18 .
Сквозь ночное безмолвие уже в третий раз пронесся протяжный, отчетливый вой, эхом отозвавшись в темноте. Адам затаил дыхание. Видимо, луна проглянула сквозь тучи достаточно, чтобы дать стае немного света.
«Ты просто размазня», – бросил он самому себе, хотя его взгляд снова метнулся к двери, соединявшей его покои с комнатой Персефоны.
Должно быть, шел второй час ночи. Персефона, скорее всего, уже спала и даже не слышала звуков, которые, очевидно, так сильно ее пугали. Если бы он знал, что волки замолкнут на столь долгое время, он, возможно, не настаивал бы на столь скором возвращении в Фалстоун из «Кабана и кинжала». Трактир оказался не таким уж захудалым, как он ожидал, хотя трактирщик был в точности таким же жадным и бесчестным, как намекал в своем письме слуга Гарри.
Одной ночи Адаму вполне хватило бы, чтобы поставить этого человека на место – он все еще собирался выяснить, как мистер Смит ведет дела. Трактирщик, требующий плату прежде, чем позволить больному человеку послать за врачом, был совсем не тем дельцом, которого Адам хотел бы видеть в окрестностях.
Тем не менее, не мистер Смит и его сомнительные дела были причиной спешки Адама. И даже не забота о здоровье Гарри или растущие снежные заносы. Причиной была Персефона и эти нелепые волки. Не то чтобы он верил, будто они сожрут его на обратном пути, как она столь «утешительно» предсказала. Но всю дорогу до трактира и обратно он невольно думал о том, как сильно она боится стаи – боится самого их воя – и как, по какой-то необъяснимой причине, ей становится спокойнее, когда он рядом.
Адам покачал головой, поражаясь собственным несвойственным поступкам. Ее страх был иррациональным, совершенно бессмысленным. Ему следовало еще в первую ночь отправить ее обратно в свои покои и заставить встретиться с этим страхом лицом к лицу. Человек не может идти по жизни, боясь вещей, которые не представляют угрозы. В долгосрочной перспективе так было бы лучше для нее же самой.
«Если она войдет снова...» – взгляд Адама опять метнулся к закрытой двери, – он просто скажет ей об этом. Он отправит ее обратно за дверь с напутствием проявить хоть немного твердости духа.
Адам услышал скрип открываемой двери. Он мгновенно зажмурился. Почему, во имя всего святого, он нервничает?
– Адам?
Он напомнил себе о своем намерении отослать ее. Адам не проронил ни слова. Тихие шаги Персефоны послышались в тишине комнаты.
«Что я делаю?» – спрашивал он себя. Он принял решение, выбрал путь. Но не следовал ему. Он никогда не менял своего мнения, придя к какому-либо заключению. Постель прогнулась, и Адам понял, что Персефона снова забралась к нему. Так она поступала последние две ночи. Если бы он открыл глаза, то, несомненно, увидел бы ее, закутанную в одеяло и свернувшуюся калачиком на боку.
Волк завыл где-то в далеком лесу. Персефона вздохнула, в этом звуке слышалось мгновенное, узнаваемое облегчение.
– О, Адам, – прошептала она, и Адам почему-то понял, что она обращается вовсе не к нему, – ты женился на трусихе.
Адаму хотелось сказать ей, что она вовсе не трусиха, какой себя называет. Он видел, как она оседлала Атласа, не имея никакого опыта верховой езды. Она прожила с ним несколько недель и ни разу не превратилась в дрожащий комок нервов. Это было редким достижением.
Она боялась волков, что не имело особого смысла. Но Персефона нашла способ совладать со своим страхом. Это свидетельствовало о незаурядном уме – черте характера, которую Адам ценил превыше всего. Персефона была не совсем тем, что он искал в жене, но у нее были свои достоинства.
Не прошло и пяти минут, как он понял, что она уснула. Странно, что ее присутствие в его комнате, казалось, расслабляло ее саму, тогда как его оно только напрягало. Возможно, дело было в том, что она спала беспокойно: часто ворочалась, издавая тихие звуки через равные промежутки времени.
– По крайней мере, – почти беззвучно прошептал Адам, – она не храпит.
Ничего не оставалось, кроме как попытаться уснуть. Адам открыл глаза и повернул голову к Персефоне. Она была не более чем холмиком из одеял. Персефона, как обычно, спала на боку, спиной к нему. Адам видел лишь ее волосы – коричневые, слишком темные для блондинки. Его волосы были черными. Ему показалось, что это вполне удачное сочетание.
Адам покачал головой, шумно выдохнув от досады. Какого дьявола он анализирует цвет их волос? Он определенно сходит с ума!
Он перевернулся на спину и уставился в балдахин над кроватью. Плотно закрыв веки, он приказал себе уснуть. И, как любой человек, когда-либо получавший приказ от герцога Килдера, он повиновался. Он не ожидал, что сон придет так легко, и никогда не предсказал бы того, что последовало за ним. У Адама никогда не было кошмаров.
Налетел туман, густой и пронизывающий – из тех морозных туманов, что впиваются в каждый дюйм обнаженной кожи. Адам ехал верхом на Зевсе, копыта коня хрустели по обледеневшему слою вчерашнего снега. Где-то в пелене тумана эхом отозвался вой. Адам слышал звуки перемещающейся стаи. Снег наверняка загнал их добычу под землю, и голодная стая становилась всё агрессивнее. В последнее время их вой слышался всё ближе к замку.
– Вперед, Зевс, – подгонял он необычайно пугливого жеребца. До Фалстоуна оставались мили. У него не было желания заплутать в лесу, когда спускается туман. Рычание отозвалось среди деревьев. К нему присоединились другие голоса. Затем лай.
«Стая на охоте», – пробормотал Адам. Эта мысль заставила его насторожиться, занервничать. Он был вооружен, разумеется... Адам всегда был вооружен. Долгий, леденящий душу вой стал сигналом для хора идентичных призывов. Где-то посреди этого многоголосья Адам услышал фырканье, которое узнал мгновенно – лошадиное. Вслед за ним раздался визг – так кричат агрессивные жеребцы, если их сводят вместе в загоне. Это был звук схватки.
Это ему не понравилось. Зевсу тоже. Конь упирался на каждом шагу, пока Адам пробивался к источнику всё более яростных звуков стаи и отчаянному ржанию лошади, которая, как он был уверен, оказалась в ловушке.
В лесу не должно было быть лошадей. Ближайшие конюшни находились в Фалстоуне, и грумы никогда не упускали животных из виду надолго. Часовня Фалстоуна находилась в нескольких милях дальше, но мистер Пойнтер держал свой скот надежно запертым в амбаре викария, когда тот не использовался.
Сердце Адама забилось чаще. Что-то было не так. Он погнал Зевса вперед. Вой сменился лаем и рычанием – звуками хищников, настигающих жертву. Звуки лошади становились всё более неровными, менее агрессивными и более испуганными.
– Вперед, Зевс! – Но конь сопротивлялся. Сквозь деревья и пелену тумана Адам следовал за звуками, которые становились всё громче. Сердце колотилось в груди. Впервые за долгие годы он действительно почувствовал страх. И всё же он продолжал путь так быстро, как позволяли туман и непривычная нервозность Зевса.
Внезапно звуки окружили его со всех сторон. Стая окружила его. Он слышал их, но не мог разглядеть ни единого волка сквозь сгущающийся туман. Хрипы, в которых Адам узнал сдавленное дыхание, присоединились к остальному шуму, безумно отдававшемуся в воздухе. Он знал, что это лошадь.
Он направил Зевса ближе. Достаточно близко, чтобы увидеть сквозь туман: лошадь изо всех сил пыталась подняться, окровавленная, дыша тяжело и хрипло. Она была под седлом, но без всадника. Адам огляделся по сторонам, но туман не открывал ничего вокруг.
Он подобрался еще ближе. Когда лошадь потеряла всадника? До того, как напала стая, или после? Внезапно Адама охватила паника. Он узнал лошадь. Атлас. С дамским седлом.
– Персефона!
Адам резко сел в постели. Сердце всё еще бешено колотилось, дыхание было тяжелым, словно он пробежал вдоль всей внешней стены Фалстоуна.
– Персефона, – ее имя сорвалось с губ вместе с прерывистым выдохом, пронизанным паникой, которая так и не утихла после пробуждения.
Ее не было на кровати там, где она должна была быть.
– Персефона? – позвал он чуть громче, оглядывая комнату, которая была непривычно ярко освещена дневным светом.
Адам вскочил с кровати и стремительно направился к соединительной двери. Он рванул ее на себя, напряжение в плечах было почти болезненным.
– Персефона? – в спальне ее не было. – Персе...
– Адам? – Персефона вышла из гардеробной, уже одетая к завтраку.
Он преодолел расстояние между ними в несколько широких шагов. Схватив ее за плечи, он заставил ее замереть и пристально осмотрел, всё еще наполовину уверенный, что увидит синяки или кровь. Кроме явного удивления и даже легкой тревоги, Персефона казалась целой и невредимой.
Впервые с того момента, как он увидел Атласа без нее во сне, Адам почувствовал, как напряжение начинает отпускать. Никогда еще он так не боялся за другого человека, как в последние несколько мгновений. И всё из-за глупого, идиотского сна.
Адам разжал руки.
– Нелепо, – пробормотал он себе под нос и отошел.
Сон! Его никогда в жизни не тревожили сны. Адам с грохотом захлопнул дверь, вернувшись в свою спальню.
– Нелепо! Проклятье,как же нелепо! – Он бы ударил по чему-нибудь, если бы всё в комнате не было сделано из камня или твердого дерева. Сломанная рука не изменила бы того факта, что он только что вел себя как законченный идиот. И вдобавок как трус, позволивший сну напугать его.
«Встревожить», – поправил он себя. «Обеспокоить». Его никогда ничего не пугало. Никогда в жизни.
– Адам? – Если бы он был просто «обеспокоен», он не почувствовал бы такого облегчения, услышав голос Персефоны прямо за закрытой дверью.
– Что? – резко спросил он в сердцах.
Она не ответила сразу. Адам почувствовал ее нерешительность. Она редко казалась робкой перед ним. Это должно было ощущаться как победа. Но не ощущалось.
– Кажется, Гарри сегодня немного лучше, – неуверенно произнесла она. Голос был таким тихим, что едва пробивался сквозь дверь. Адам шумно выдохнул. Он знал, что изначально она хотела сказать совсем не это. Он вернулся к закрытой двери.
– Я рад, что ему лучше, – Адам прислонился к стене, но дверь так и не открыл.
– Я тоже. – Она всё еще не уходила. Адам представлял ее себе там, по ту сторону стены.
– Ты планируешь поехать на прогулку этим утром? – спросил он, закрыв глаза.
– Планирую.
– Я бы предпочел, чтобы ты этого не делала, – сказал он.
– Но...
– Я бы предпочел, чтобы ты этого не делала, – он заставил свой тон стать суровым, непреклонным, а затем почти затаил дыхание, ожидая ее ответа.
– Я не поеду, если ты того желаешь. – В конце ее фразы явственно слышался невысказанный вопрос.
Это была совершенно иррациональная просьба, вызванная всего лишь сном, пусть и чрезвычайно ярким. И всё же, услышав ее согласие, он почувствовал физическое облегчение. Он наконец-то начал дышать.
– Я определенно лишаюсь рассудка, – проворчал Адам и отошел от двери.
19.
Персефона стояла перед высоким зеркалом в комнате Гарри. Она пришла навестить его, но обнаружила, что тот крепко спит. Склонив голову набок, она внимательно изучала свое отражение, выискивая в нем роковой изъян.
Возможно, всё дело в черном платье. В черном ее глаза казались карими. Впрочем, подумала она, они и раньше были карими, и это не казалось чем-то ужасным. Может, дело вовсе не в глазах.
Она наклонилась ближе к зеркалу, поворачивая голову то так, то эдак. Нос был маловат.
«Миленький, как пуговка», – говорила мама. Но герцогиням не полагалось иметь носы пуговкой.
А еще веснушки. Никакие домашние средства не помогали избавиться от них окончательно. К тому же, Персефона была простовата и ростом невелика, хотя никогда не считала это столь серьезным недостатком, который нельзя было бы простить.
Она разочарованно выдохнула. Изъяны легко найти, если их искать. А может, у нее их просто больше, чем у других? Эта мысль заставила ее поморщиться.
– На меня часто так смотрят, – раздался сзади слабый, хриплый голос.
Она обернулась:
– Гарри!
Ему явно становилось лучше, но он всё еще был бледен и слаб. Он попытался улыбнуться, и жалкая неудача этой попытки красноречиво поведала Персефоне о состоянии его здоровья.
– Мы так за тебя волновались, – она подошла ближе, по пути дернув за шнур сонета. Камердинеру Гарри следовало знать, что его господин очнулся.
– Это был всего лишь коварный план, чтобы привлечь к себе внимание, – прохрипел Гарри, приподнимаясь. Кашель прервал его на полуслове. Персефона налила ему воды из кувшина на прикроватном столике и подождала, пока он сделает глоток.
– Почему ты была так недовольна? – спросил Гарри, отпив воды. – Когда смотрела в зеркало?
Она забрала у него стакан и помогла снова лечь.
– Пустяки. – Она покачала головой и поставила стакан на место.
– Это не пустяки, – прошептал он.
Благослови Бог Гарри. Даже в болезни он пытался быть полезным.
– Ты считаешь меня нелепой? – вопрос сорвался с ее губ прежде, чем она успела себя остановить.
– Ах, чтоб меня... – Гарри выдохнул это жаргонное ругательство с едва слышным смешком, который тут же перешел в кашель. В комнату вошел камердинер и немедленно принялся хлопотать над хозяином. Сквозь заботливые руки слуги Гарри ухитрился добавить: – Адам однажды назвал Сент-Джеймсский дворец «нелепым». Это его любимое слово.
– Тебе нужно отдыхать, – отрезала Персефона. И добавила, обращаясь к камердинеру: – Если ему что-то понадобится, немедленно дайте знать.
– Благодарю вас, Ваша Светлость.
«Это его любимое слово».
Персефона размышляла об этом, спускаясь в гостиную. Она никогда не видела Сент-Джеймсский дворец, но сомневалась, что кто-то, кроме Адама, мог назвать королевскую резиденцию «нелепой». И всё же она не сомневалась: он наверняка нашел это величественное строение совершенно неудовлетворительным.
Стоит ли удивляться, что и она попала в ту же категорию? Утром, когда Адам вошел в ее комнату, она была застигнута врасплох. Она тут же начала лихорадочно вспоминать: не оставила ли она чего-то в его спальне, что выдало бы ее присутствие? Понял ли Адам, что она делала последние несколько ночей? Сердится ли он?
А потом он схватил ее – в его хватке было что-то почти отчаянное – и принялся пристально изучать. Она застыла под тяжестью этого взгляда. Что он видел? Меньше чем через минуту он сам ответил на ее немой вопрос.
«Нелепо».
– Ваша Светлость, – голос Бартона прервал ее воспоминания. – Вам письмо.
– Благодарю, – машинально ответила Персефона. Бартон протянул ей послание на серебряном подносе. Она взяла его и положила на колени, даже не взглянув.
Гарри пытался донести до нее, что понятия Адама о «нелепом» не всегда совпадают с общепринятыми. Но это знание мало утешало. Истина оставалась прежней: Адам осмотрел ее, и то, что он увидел, ему не понравилось.
Куда исчез тот Адам, что подарил ей прекрасную амазонку? Тот, что принес ей пальто, когда она вышла на холод раздетой? Тот, что касался ее так нежно, так мягко всего лишь вчера вечером? В те мимолетные мгновения он был именно таким человеком, за которого она когда-то мечтала выйти замуж.
Письмо на коленях привлекло ее внимание. Она мгновенно узнала почерк Артемиды. Персефона вздохнула, чувствуя, как уходит тревога, о которой она и не подозревала. Артемида не писала несколько недель – с тех самых пор, как в Фалстоун пришло известие о судьбе Эвандера при Трафальгаре.
«Дорогая Персефона, Как жаль, что ты так далеко».
Слезы обожгли глаза. Верная своему характеру, Артемида отбросила светские приличия и перешла сразу к делу.
– Мне тоже жаль, – прошептала Персефона.
«Всем очень грустно. Я знаю, что если бы ты была здесь, ты бы заставила всех снова улыбаться. Мне грустно на них смотреть. Я плохо помню Эвандера. Афина говорит, что я не должна так говорить, потому что это звучит бесчувственно. Но разве правда может быть бесчувственной? Я бы хотела, чтобы ты была здесь и объяснила мне это. Наша новая гувернантка не разрешает мне читать про замки с привидениями. Она мне не нравится.
А в твоем замке есть привидения? Когда я смогу приехать посмотреть на твои башни? Гувернантка говорит, что в твоем доме не будет так много черного, как в нашем, потому что Эвандер – не брат герцога. Это правда? Я бы так хотела поехать к тебе. Мне до смерти надоел черный цвет и люди, которые всё время плачут.
Ты счастлива? Мне очень интересно знать.
Папа просил что-то передать в письме, но забыл что. Сказал, что напишет тебе сам позже. Я скучаю. Напиши, когда мне можно будет приехать. С любовью и крепкими объятиями, Артемида».
«Ты счастлива?»
Только Артемида могла задать такой прямой вопрос. Учитывая все трудности дома, Артемиде точно не нужно было знать, что ее сестра, которая во многом заменяла ей мать, порой бывает мучительно несчастна и всё больше страдает от одиночества.
Сжимая письмо в руке, Персефона поднялась в свои покои. Папа собирался ей написать? Она надеялась на это, но не ждала на самом деле. Она боялась, что из-за его забывчивости семья осталась без присмотра. Способен ли он вообще о ком-то заботиться?
Персефона села за письменный стол. Она не терпела лжи, даже «во спасение». Но если она напишет Артемиде правду – что ее дни проходят в метаниях между покорностью судьбе и унынием, – сердце девочки будет разбито.
«Дорогая Артемида, как я была рада получить твое письмо».
Это была чистая правда. Персефона закусила губу, раздумывая.
«Не печалься о том, что плохо помнишь Эвандера. Ты была совсем малышкой, когда он уехал. Если хочешь, я поделюсь с тобой своими воспоминаниями, и тогда ты будешь знать его так же хорошо, как и я».
