Текст книги "В Поисках Персефоны (ЛП)"
Автор книги: Сара М. Иден
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)
Как бы ей хотелось, чтобы Гарри поскорее вернулся! Он бы смог ей что-то посоветовать.
– Вы кажетесь задумчивой, Ваша Светлость, – сказал мистер Хьюитт, прерывая её мысли.
– Полагаю, так и есть.
– Получали ли вы вести от родных? – Он говорил с такой нежностью, о какой любая женщина могла бы только мечтать, когда на сердце лежит груз утраты брата и холодность мужа. – Вам, должно быть, очень не хватает их поддержки в такое время.
Персефона ответила лишь слабой улыбкой и снова взялась за книгу, которую притворялась, что читает весь вечер. Хотя она ценила попытки мистера Хьюитта проявить участие, она обнаружила, что его доброта обладает странным свойством вызывать у неё слезы. А плакать в этот момент ей совсем не хотелось.
– Полагаю, ты расстраиваешь герцогиню. – Голос Адама раздался внезапно, совсем рядом с креслом Хьюитта. Персефона подняла глаза. Адам стоял у локтя кузена. – Советую тебе удалиться.
Мистер Хьюитт нервно откашлялся и поспешно вскочил с места.
– Признаться, я и вправду немного утомился. – Он с явной опаской взглянул на Адама. – Пожалуй, мне пора откланяться на сегодня.
– Прекрасная мысль, Хьюитт.
Мистер Хьюитт поспешно ретировался – Персефона не могла подобрать другого слова для того, как быстро он покинул комнату, – и Адам занял освободившееся место. Теперь они сидели прямо друг против друга.
«Ему придется посмотреть на меня», – поняла Персефона.
Она снова оторвала взгляд от книги лишь для того, чтобы обнаружить: его взор, как всегда, устремлен куда-то вправо.
Ей хотелось закричать: «Посмотри на меня!».
Она была в милях от своей семьи, в замке, который ничуть не походил на дом, и ей было не с кем поговорить, не с кем почувствовать связь, а он даже не желал на неё взглянуть.
Чувствуя, как внутри закипает раздражение, она снова подняла книгу и произнесла:
– Мистер Хьюитт всего лишь пытался меня утешить.
– Он снова доводил тебя до слез, – возразил Адам. – У меня сложилось четкое впечатление, что сегодня ты плакать не желала.
«И как только, – подумала Персефона, – он пришел к такому выводу?»
14.
Не стоило ему покупать эту проклятую амазонку. Адам распахнул стеклянные двери своего кабинета, впуская внутрь колючий холод ночного воздуха. Это был лишь каприз, убеждал он себя. Персефоне нужен был наряд для верховой езды. Он вполне мог предоставить ей самой сделать заказ. Почему он взял это на себя, Адам и сам не знал. И, разумеется, всё испортил. Вот что бывает, когда действуешь под влиянием порыва. Он отправил заказ в тот самый день, когда Персефона впервые попыталась сесть в седло. Он даже не подождал, чтобы узнать, не бросит ли она эту затею. И, словно стремясь усугубить свою глупость, он также заказал сапоги, перчатки и шляпку. Мерки сняла модистка из Йорка, пользующаяся отличными рекомендациями – на случай, если герцогине понадобится что-то сшить. Это обстоятельство позволило ему свалять дурака с поразительной легкостью.
Но в памяти против воли всплывал образ Персефоны, нежно проводившей пальцами по ткани новой амазонки. Он знал, что шерсть была исключительного качества – он приметил её во время последней поездки в Йорк. Собственно, именно поэтому он и велел сшить наряд из того самого отреза.
«Человеку должно быть удобно во время езды», – твердо сказал себе Адам. Его выбор не имел ничего общего с тем фактом, что он почти инстинктивно предугадал: она будет в восторге от мягкости ткани. Он никогда не предавался подобной сентиментальности.
Вой прорезал ночную тишину. Адам взглянул на лес – пристанище последней в Англии стаи волков. Если быть до конца точным, стая в лесах Фалстоуна не была волчьей в прямом понимании этого слова. За столетия, прошедшие с тех пор, как был посажен лес, волки смешались с бродячими псами. Но получившиеся помеси выглядели и вели себя как волки, поэтому название прижилось. К тому же, если кому в Англии и полагалось иметь собственную волчью стаю, так это герцогу Килдеру. Поэтому он никогда не поправлял местных жителей. Раз он хотел волков, значит, это были волки.
Снова раздался вой. Зимними ночами стая была слышнее, чем в любое другое время года. Нехватка пищи заставляла их охотиться чаще. Запертые в небольшом лесном массиве, они были ограничены в пропитании. Зима всегда уносила жизни многих членов стаи.
Не считая ветра, который не утихал с ноября до самой весны, и случайных голосов зверей, зимы в Фалстоуне были тихими. В остальном, как Адам заметил давным-давно, ночи здесь были абсолютно безмолвными.
«Интересно, что подумает об этом Персефона?» – едва эта мысль оформилась в слова, Адам плотно сжал губы. Неужели он окончательно лишился рассудка? С каких это пор его стало волновать, что другие думают о его доме?
Он резко развернулся и с силой захлопнул двери. Он не собирается превращаться в сентиментального дурака. Ему плевать, что о нем думают. О нем или о его доме. Ничьи слова не задевали его – по крайней мере, не задевали уже много лет. И это, сказал он себе, входя в спальню, не изменится.
Вот только он никак не мог выкинуть из головы, как Персефона гладила эту шерсть. Она действительно оценила её, заметила её мягкость.
Адам швырнул сюртук на стул, следом полетел жилет. Персефона казалась искренней, когда благодарила его. Не то чтобы ему была нужна её благодарность. Благодарность может быть такой же болезненной, как жалость. Откуда взялась эта нелепая мысль?
Где-то в лесу Фалстоуна еще один волк завыл на луну.
– Вот именно, – хмыкнул Адам и повалился на кровать. Он отпустил камердинера – в последнее время он делал это всё чаще. Более десяти лет он не менял своих привычек. А теперь он покупает жене одежду по прихоти, обрывает конную прогулку, чтобы тайком посмотреть на её урок верховой езды, и лежит без сна, даже не переодевшись в ночную рубашку, слушая, как волки нарушают тишину ночи.
– Я схожу с ума. – Мысль не из приятных.
Адам закрыл глаза и сделал глубокий, успокаивающий вдох. Он редко нуждался в том, чтобы успокаивать себя. Адам гордился тем, что никогда не теряет самообладания. Немногие бы в это поверили – большинство считало, что он в любую секунду готов взорваться от ярости. Но на самом деле он всегда владел своими эмоциями.
Раздражение грозило захлестнуть его: раздражение на самого себя, на этот притворный брак, который он сам же и затеял, на собственную глупость, позволившую чужому мнению возобладать над его собственным в таком важном деле, как выбор жены.
Его отец никогда бы не совершил ничего столь безрассудного. Старый Герцог, как до сих пор называли отца Адама слуги Фалстоуна, был решительным, сильным и непреклонным, он никогда не колебался и не пасовал перед чужим неодобрением.
Герцоги, как Адам усвоил с ранних лет, должны быть властными и сильными. Им не нужно заботиться о том, чтобы их любили. Они не прячутся от мира, как бы им того ни хотелось. Герцоги знают свои обязанности и исполняют долг до последней буквы. Они внушают почтение. И никогда не бывают слабыми.
Так почему же за последнюю неделю Адам, видя неприкрытую боль Персефоны из-за потери брата, ловил себя на желании узнать: что сказать, что сделать, когда в её глазах дрожат слезы или когда она внезапно уходит в себя?
«Слезы – это слабость».
Ему повторяли это многократно. Слабость и беззащитность. Герцоги не бывают ни теми, ни другими. Герцогини, полагал он, тоже. Адам никогда не видел, чтобы его мать плакала. Она смотрела на него с жалостью, но никогда не проливала слез. Он ожидал, что Персефона будет такой же. Теперь же он не знал, как себя вести.
Дверь со скрипом приоткрылась. Неужели Хьюитт пришел убить его во сне? Эта мысль вызвала у Адама усмешку. Этот человек и вправду идиот. Очевидно, он не в курсе, что Адам держит в комнате пистолет.
– Адам?
Нет. Это была Персефона. Какого черта она делает в его спальне? Адам замер, не открывая глаз и не подавая виду, что проснулся. Может быть, она уйдет.
Снаружи эхом отозвался вой. Следом послышалось, как Персефона судорожно вздохнула.
– Адам? – снова позвала она.
Он не ответил. Второй вой заполнил тишину. Адам услышал её шаги – мягкие и тихие. Он приоткрыл один глаз. Она уходит? Нет. Она просто подошла к окну, отодвинула тяжелую бархатную штору и выглянула наружу.
Что она там ищет? Третий волчий призыв ответил на невысказанный вопрос Адама. Персефона мгновенно отпустила штору и снова тяжело вздохнула.
– Ну почему они не замолкают? – прошептала она самой себе. Голос её звучал по-настоящему встревоженно.
Она боится волков? Это было едва ли разумно. Стая была в лесу, а она за стенами замка. Какой вред они могли ей причинить?
– Всё хорошо, – услышал он шепот Персефоны. Адам сдержал улыбку, готовую расплыться по лицу. Приходилось признать: в ней есть стержень.
– Они далеко, – продолжала она вполголоса, медленно возвращаясь к двери, соединяющей его спальню с её комнатой. Закутанная в толстое одеяло, с босыми ногами, выглядывающими из-под края, она больше походила на маленькую девочку, чем на герцогиню. – Они никак не могут...
Снова вой. Из-под одеяла вырвался звук, похожий на всхлип, и прежде, чем Адам успел осознать, что происходит, Персефона забралась на противоположную сторону его кровати, свернувшись в клубок под своим одеялом.
Еще один его плохо продуманный план обернулся против него самого. Если бы он просто ответил ей, когда она вошла, и отправил обратно в комнату, прочитав нотацию, он не оказался бы в таком затруднительном положении. Она была в его комнате, в его святилище, куда никто никогда не заходил. И вела себя как трусиха.
«Она ведь пыталась взять себя в руки», – напомнил он себе, но тут же отмахнулся от этого оправдания.
– Прости меня, Адам, – внезапно прошептала она. На мгновение он испугался, что она поняла – он лишь притворяется спящим. Быть пойманным на притворстве перед собственной женой было унизительно, а к этому чувству он не привык. Но она продолжала, к облегчению Адама. Похоже, она верила, что извиняется перед спящим мужем. – Я пытаюсь быть храброй.
Храбрости ей, судя по всему, так и не прибавилось. Персефона оставалась в своем коконе на его кровати всю ночь. Адам знал, что она не уходила и сам он почти не сомкнул глаз. Он не привык к звуку чужого дыхания в своей комнате, не говоря уже о тех тихих звуках, что она издавала во сне, и о том, что она ворочалась несколько раз за час.
Незадолго до рассвета Персефона проснулась. Адам тоже, и он наблюдал – всё еще притворяясь спящим, – как она медленно и тихо вышла из комнаты, всё так же кутаясь в одеяло. Казалось, она не хотела, чтобы он знал о её присутствии.
Волки, заметил он, замолкли. Адам гадал, осталась бы Персефона, если бы они продолжали выть. Кого она боялась больше – зверей или его самого? Он привык внушать страх, но, по необъяснимой причине, он почти надеялся, что волки пугали её сильнее.
***
– Разумеется, вы должны позаботиться о матери, – сказала Персефона Хьюитту днем, когда в один из экипажей Килдеров грузили горы его дорожных сундуков. Кроме легкой неловкости при первой встрече с Адамом утром, Персефона ничем не выдала, что прошлой ночью случилось нечто необычное. Значит, она не собирается признаваться в своем страхе или в своем неожиданном решении проблемы? Адам не знал, как к этому относиться.
Он слушал их разговор, стоя рядом с Персефоной и намеренно расположившись так, чтобы Хьюитт непременно заметил его близость к жене. Пусть Хьюитт уезжает с картиной супружеского блаженства – хоть и притворного – перед глазами, чтобы ему было не по себе всю дорогу до Йорка.
– Надеюсь, она не слишком серьезно больна, – сказала Персефона. Хьюитт покачал головой. – Моя матушка воображает себя больной всякий раз, когда я задерживаюсь дольше, чем ожидалось.
«Сидит у мамочки под каблуком, не так ли?» – подумал Адам.
– Должно быть, это мешает вам путешествовать свободно. – Персефона, казалось, искренне сочувствовала Хьюитту, как будто он не сам навлек на себя эти неудобства, потакая капризам родительницы. Хьюитт кивнул.
Адам покачал головой:
– Неужели у тебя нет братьев, способных присмотреть за ней? – Очевидно, Хьюитт никогда серьезно не задумывался над решением проблемы.
Прежде чем ответить, Хьюитт нервно кашлянул. Если бы только этот человек обзавелся хребтом и научился постоять за себя! От мысли, что этот слизняк станет следующим герцогом Килдером, Адама буквально тошнило.
– Мои братья вполне способны, – сказал Хьюитт, и в его голосе снова прозвучала извиняющаяся нотка. – Но как старший сын, я чувствую... морально, этически... это действительно моя ответственность. Мой долг.
Значит, в Хьюитте всё же была капля твердых убеждений. Адаму не хотелось этого признавать, но он никогда не скупился на похвалу там, где она была заслужена. Впрочем, Хьюитт всё равно оставался идиотом – взять хотя бы их вчерашний нелепый разговор за портвейном.
– Леса в этой части страны весьма впечатляющие, – изрек тогда Хьюитт. – Подумать только, сами друиды могли гулять под этими самыми деревьями.
– При условии, что друиды обладали способностью путешествовать во времени, – сухо ответил Адам. – Лесу Фалстоуна всего четыре сотни лет.
Как человек, столь невежественный в вопросах истории Фалстоуна и владений Килдеров, может претендовать на наследство? Идиот.
– Обязательно навестите нас снова, – услышал Адам слова Персефоны. Прежде чем он успел возразить, Хьюитт уже проехал под внутренней аркой и покинул Фалстоун.
Персефона посмотрела на Адама, выражение её лица было непроницаемым.
– Он вас больше не видит.
Адам вопросительно приподнял бровь. Что означало это замечание?
– Вам больше не нужно притворяться, что вам нравится стоять рядом со мной. – Она отвернулась и медленно, с почти осязаемым достоинством, вошла в огромные парадные двери замка Фалстоун.
Куда-то исчезла трепещущая фигура, прятавшаяся ночью от волков. Адам оценил её смелость – он всегда приветствовал силу духа, – но язвительный упрек, который она бросила ему в лицо, задел его сильнее, чем ему хотелось бы признать.
– Надо было сбросить её с кровати при первом же шорохе, – пробурчал он. Но в собственном голосе он услышал то, чего не слышал уже много лет: угрозу, которая звучала совершенно неубедительно.
15.
– Адам? – голос Персефоны звучал приглушённо.
Обед прошел в тягостном молчании. Сменилось три перемены блюд, и теперь, когда с десертом было покончено, Персефона кожей чувствовала зазвеневшее в воздухе напряжение.
– Очередная жалоба, Персефона? – отозвался Адам с обманчивым спокойствием. Она уловила ярость, бурлившую в нем под маской невозмутимости. – Полагаю, я был достаточно учтив, стараясь весь день не приближаться к тебе ни на шаг.
Как же она позволила себе подобную дерзость? Словно злой рок дернул её за язык. Ведь только вчера в саду, после его неожиданного подарка, между ними воцарилось некое подобие согласия. Он вновь облачился в свою броню – холодный, язвительный и настроенный на отпор.
– Прошу прощения за свои слова, – Персефона надеялась, что он почувствует ее искренность. – В последние дни я сама не своя.
Прошла едва неделя с тех пор, как пришло известие об Эвандере, и Персефона пребывала в полнейшем смятении. В одно мгновение она чувствовала себя собранной, в другое – заходилась в безутешном плаче, вспыхивала гневом или ощущала непомерную, высасывающую силы усталость. Это пугало. И хуже всего было то, что в своем горе она чувствовала себя бесконечно одинокой.
Отъезд мистера Хьюитта, который был ее единственным сочувствующим слушателем во всем этом кошмаре, стал последней каплей. Именно тогда она сорвалась и высказала вслух то, о чем следовало молчать. Она давно заметила, что Адам так и норовит оказаться поблизости, стоит мистеру Хьюитту войти в комнату. Сначала она позволила себе лестную мысль, будто Адам ищет ее компании, а затем и вовсе вообразила – с замиранием сердца – не ревнует ли он. Однако вскоре стало очевидно: когда мистера Хьюитта не было рядом, внимание Адама мгновенно испарялось.
Не требовалось большого ума, чтобы понять истинную причину столь странного поведения. Адам вознамерился убедить мистера Хьюитта, что их брак – союз счастливый и нерушимый, дабы окончательно похоронить притязания кузена на титул Килдеров. Она была лишь марионеткой в его вечной игре, целью которой было уязвить и унизить родственника.
– Сегодня писал Гарри, – заговорил Адам, словно и не слышал ее извинений.
Персефона опустила глаза в свою тарелку с десертом.
– Надеюсь, у него всё благополучно, – выдавила она, пытаясь сглотнуть внезапно подступивший к горлу ком.
Снова эти качели. Адам и раньше был холоден, но почему именно сейчас его безразличие ранило ее так остро, Персефона не знала.
– Он останется в Шотландии еще на неделю, – продолжал Адам.
– Должно быть, Гарри нравится гостить у дяди и тети, – прошептала она.
Голос сорвался. Попытайся она сказать громче – и разрыдалась бы. Она ведь извинилась, черт бы его побрал! Неужели в нем не осталось капли учтивости, чтобы просто принять это?
Адам продолжал трапезу с самым невозмутимым видом. Ему было всё равно. Неужели это тот самый человек, в котором еще вчера она разглядела доброту и робость за суровой оболочкой? Как она могла быть столь слепа, столь доверчива?
О, зачем она покинула Шропшир? Сейчас она могла бы быть дома, в кругу семьи, чувствуя родное плечо, среди людей, которые искренне любят друг друга.
Персефона стремительно поднялась, сдерживая поток горьких, одиноких слез.
– Прошу меня простить, – дрожащим голосом произнесла она и, позабыв о приличиях, почти бегом покинула столовую.
Одной из первых вещей, которые она уяснила в этом замке, была дорога наружу. На свежем воздухе ей было легче прийти в себя. Но сейчас она не искала покоя, а бежала от удушающих стен замка Фалстоун в святилище своего сада. Это был единственный уголок, который она – пусть и втайне – считала своим. За тот месяц, что она носила титул герцогини Килдер, этот зеленый альков стал свидетелем всех ее печалей. Ни одна живая душа не была ей так близка в эти короткие недели, как этот сад.
Она опустилась на землю прямо перед каменной скамьей, спрятала лицо в ладонях и зарыдала.
– Я просто хочу домой, – всхлипывала она. – Мне нужна моя семья.
Несмотря на то, что за последнюю неделю слез было пролито немало, Персефона плакала навзрыд, сидя на холодной, сырой земле. Эвандер был слишком молод, чтобы уйти. Ему не исполнилось и пятнадцати. Кто-то должен был присматривать за ним. Кто-то должен был уберечь его. Он должен был корпеть над учебниками в школе, не зная иных тревог, кроме экзаменов. Персефона вышла замуж, чтобы обеспечить его состояние. Какая польза от этого золота теперь?
Горло обжигало, легкие содрогались от каждого вдоха. Она не могла унять рыданий. Внезапно что-то с мягким шорохом упало на скамью рядом с ней. Подняв голову, она увидела груду коричневой ткани. Персефона снова уронила голову на руки, глядя сквозь пелену слез на шерстяную материю.
– Ты не надела пальто, – раздался резкий, узнаваемый голос Адама.
Значит, этот комок шерсти – ее коричневое пальто. Плечи девушки всё еще вздрагивали. Слов не было.
– На этом всё, – отрезал он. В тишине сада раздался отчетливый звук его удаляющихся шагов.
Какая ледяная учтивость! Любой из ее родных умолял бы ее вернуться в дом, нашел бы слова утешения или просто посидел рядом в сочувственном молчании. Персефона отвернулась от пальто – единственного жеста заботы, на который сподобился Адам: просто швырнул одежду на скамью.
– Я хочу домой, – в муке прошептала она самой себе.
***
Адам наблюдал, как Персефона продолжает сидеть на холодной земле, отвернувшись от принесенного им пальто, словно и не собираясь его надевать.
– На скамье от него мало толку, – пробормотал он под нос.
Он стоял не более чем в двадцати шагах, достаточно близко, чтобы видеть, как она дрожит. Он принес ей вещь. Чего еще она ждет? Он не понимал, почему она сбежала – именно сбежала – из столовой. Адам видел, что она расстроена. И вот она снова в саду, где вечно прячется, когда плачет, сидит на земле в ночи без верхней одежды. Он сделал усилие. А она даже не удосужилась надеть это проклятое пальто!
«Что тебе еще нужно?» – злился Адам. Впрочем, он знал. Он слышал ее слова мгновением ранее. Она хотела домой. Без сомнения, чтобы горевать вместе со своей семьей. Адам на миг задумался: стала бы его мать так убиваться по нему, если бы он безвременно скончался? Они никогда не были близки, так что сказать было трудно. Эта мысль кольнула его неприятным откровением. Стал бы хоть кто-то плакать по нему так, как Персефона плачет по брату?
«Хьюитт точно не станет», – хмыкнул он. Весь род Хьюиттов возликовал бы, порази Адама молния. Гарри, возможно, скучал бы по нему время от времени. Персефона – точно нет. Разве что когда волки Фалстоуна затянут свою песнь, она вспомнит о нем.
Адам снова посмотрел на жену. Она не двигалась. И по-прежнему была без пальто.
– Глупая женщина, – проворчал он, но ноги уже сами несли его обратно к ней.
Ее рыдания немного стихли. Адам почувствовал необъяснимое облегчение, услышав, что ее дыхание выравнивается.
«Лишь потому, что я не выношу женских слез», – убеждал он себя.
– Ты заработаешь воспаление легких, – произнес он, неловко возвышаясь над ней. – И тогда весь Лондон обвинит меня в том, что я тебя отравил.
Сдавленный смешок нарушил тишину. Адам не помнил, чтобы кто-то, кроме Гарри, смеялся над его словами. Но Гарри смеялся над всем подряд, Персефона же казалась более разборчивой.
Внезапно в нем вспыхнуло импульсивное желание: завернуть ее в это несчастное пальто, отнести в замок и усадить перед самым жарким камином, чтобы она оттаяла. Он тряхнул головой, отгоняя эту мысль, но она не уходила.
Решившись на компромисс, Адам поднял пальто со скамьи – оно выглядело поношенным, явно наследие ее бедных времен.
– В доме будет теплее, – сказал он. Он понимал, что то, что у порядочного мужа прозвучало бы как нежное приглашение, из его уст вышло приказом.
Но она, казалось, была готова подчиниться. Персефона шевельнулась, отстраняясь от скамьи, но так и не подняла на него глаз.
– Теперь, когда Хьюитт и Гарри уехали, в замке будет тихо, – он смягчил тон так, как не делал уже давно. – Ты сможешь найти... укромное место и... заняться тем... чем ты обычно занимаешься после слез.
– Обычно я сплю, – тихо ответила Персефона. – А просыпаюсь с головной болью.
– Звучит ужасно.
Она кивнула и медленно поднялась. Адам подал ей пальто, и она просто набросила его на плечи.
– Зачем же тогда плакать? – это казалось ему верхом безрассудства, если заранее знаешь печальный итог.
– Как правило, я не могу с собой совладать, – Персефона вытерла щеку ладонью.
Значит, она так и не научилась сдерживать свои чувства.
– Идем же.
Адаму становилось всё более неловко: в тусклом свете луны и огней замка было видно, как по ее лицу всё еще катятся слезы. Он пошел впереди, слушая ее шаги за спиной. Он понимал, что, вероятно, должен что-то сказать, но в голову не приходило ни единой мысли, достойной того, чтобы быть облеченной в слова. Пустые заверения в героизме ее брата не утешат боль. Сказать, что он понимает ее чувства – значит нагло солгать. Заявлять о нежной привязанности или заботе тоже ложь не меньшая. Адам никого не любил. Так же, как никто не любил его.
Маленькая сестренка Персефоны – кажется, ее звали Артемида – перед отъездом в Шропшир спросила, кто будет заботиться о ее сестре.
Адам услышал за спиной прерывистый вздох и перед его мысленным взором предстало лицо той девочки, так похожее на лицо Персефоны: губы сжаты, на лбу тревожная складка.
Похоже, за Персефоной действительно некому было присматривать.
16.
Персефона, попивая утренний чай, подумала, что это великое благо – привычка Адама спать столь беспробудно. Волки прошлой ночью не слишком докучали своим воем, но ей самой было не по себе. Как она и предчувствовала, стоило ей удалиться к себе, как голову сдавило тисками боли. Слезы в конце концов иссякли, но в сердце поселилась тягостная тоска, которая, казалось, не оставит ее вовек.
Медленно и бесшумно она подошла к двери, соединявшей их спальни, в точности как и позапрошлой ночью. И вновь Адам не отозвался, когда она шепотом позвала его по имени – она пыталась несколько раз. Уверившись, что он спит, Персефона повторила свой ночной маневр. Плотно закутавшись от холода, она забралась к нему в постель, стараясь не потревожить его покой.
Странно: близость этого человека позволяла ей уснуть почти мгновенно. Раньше она всегда делила комнату с Афиной – возможно, ей просто необходимо было умиротворяющее присутствие другого живого существа рядом. И все же, несмотря на мимолетное утешение, ее не покидал вполне реальный страх: если Адам обнаружит ее здесь, он вряд ли сочтет подобное вторжение желанным.
– Ты пропустила утренний урок верховой езды, – внезапно раздался голос Адама в дверях столовой.
Персефона вскинула голову в секундном испуге.
«Он не мог знать, о чем я только что думала», – мысленно убеждала она себя. Кое-как осознав смысл его слов, она заставила себя ответить:
– Боюсь, я проспала.
Она ведь вернулась к себе на цыпочках с первыми лучами солнца, твердо решив уйти до того, как Адам осознает ее присутствие.
– И как твоя голова этим утром? – Адам все еще стоял в дверях, его взгляд был слегка отведен в сторону, он смотрел в окна за ее спиной.
– Моя голова?
– Вчера вечером ты обмолвилась, что после слез у тебя всегда начинается мигрень.
Он запомнил это?
– Немного ноет, – призналась она, удивленная, но приятно.
– В Сифтоне есть лекарь, – проговорил Адам. – Я мог бы послать конюха за целебными порошками.
Пораженная столь неожиданным предложением, Персефона лишь качнула головой, не в силах вымолвить ни слова.
Адам помедлил еще мгновение, словно не решаясь на следующий шаг.
Видела ли она его когда-нибудь столь неуверенным? Ответ всплыл в памяти: тот день в саду, когда они сидели на скамье и он преподнес ей амазонку. Он выглядел непривычно робким, словно его покинуло хладнокровие, уступив место странному замешательству. Совсем как сейчас.
– Ты часто пользуешься услугами этого лекаря? – спросила Персефона первый пришедший в голову вопрос, надеясь, что Адам войдет в комнату и, возможно, присядет
рядом. Она все еще не могла привыкнуть к трапезам в одиночестве. И, стоило признать, этот человек ее интриговал. Накануне в саду он был властным и подчеркнуто сухим, но в это мгновение он казался почти… человечным.
– Я редко болею, – заявил он с такой гордостью, будто отменное здоровье было его личным величайшим достижением. – Но его приглашают, если нездоровится кому-то из слуг.
– Значит, Сифтон неподалеку?
Адам все еще медлил на пороге, избегая смотреть на нее.
– Почти час езды, – ответил он. – Деревня Килдер ближе, но там нет ни лекарей, ни врачей.
– А где живет ближайший врач?
Адам все так же стоял в стороне, не поднимая глаз.
– В Хоике живет хирург, – его ответ был характерно кратким. – В Сифтоне есть врач, но он совершенно бесполезен.
Еще один человек, которого Адам оценил, осудил и отверг. Наверняка этот несчастный врач не был столь уж безнадежен. За месяц в Фалстоуне Персефона начала понимать: суждения Адама, хоть и бывали резче необходимого, почти всегда содержали в себе зерно истины. Гарри он называл другом, который позволяет себе слишком много вольностей. И это было правдой: в сравнении с кем угодно другим Гарри вел себя с ним поразительно непринужденно. Адам, казалось, просто не понимал, что для друзей такое поведение – норма.
Мистера Хьюитта Адам окрестил «бесхребетным идиотом». Снова слишком суровое клеймо, и все же Персефона признавала: на фоне Гарри мистер Хьюитт действительно выглядел запуганным. А на фоне Адама, чья проницательность была острой, как бритва, он не производил впечатления человека большого ума.
– Джон с конюшни передал, что Атласа оседлают в любое время, как только ты пожелаешь начать урок, – произнес Адам после затянувшейся тишины. – Хотя, похоже, скоро пойдет дождь… или снег, если температура продолжит падать.
– Не уверена, что сегодня я готова к прогулке.
– Ты уверена, что не хочешь порошков? – На миг его взгляд метнулся к ее лицу. В нем промелькнуло нечто, похожее на искреннюю тревогу.
Этого Персефона не ожидала. Это был самый обнадеживающий знак с его стороны за долгое время.
– Мне нужен лишь отдых. Но благодарю тебя за заботу, – она улыбнулась, надеясь пробить брешь в его ледяной броне.
Ее благодарность снова обескуражила его. Он коротко кивнул и скрылся в коридоре. Персефона отложила салфетку и подошла к дверям. Она знала, что Адама там уже нет – он наверняка поспешил укрыться в своей библиотеке. И все же она смотрела вслед, гадая, осознает ли он сам, насколько он непостижим.
Зачем он держит людей на расстоянии? Почему из всех сил старается казаться безразличным, если уже дважды – ненароком, она была уверена – показал, что ему не все равно? И если в нем есть хоть капля тепла, разве это не повод попытаться спасти их брак?
Слабый стук эхом отозвался в каменных стенах. Персефона никогда раньше не жила в доме столь огромном, что стук в парадную дверь из дальних комнат казался лишь шорохом мышей. За стуком последовал отчаянный звон колокольчика.
Она поспешила в холл. Адам уже стоял на верхней площадке лестницы, наблюдая, как Бартон отпирает дверь.
– Срочное послание для Его Светлости, – донесся запыхавшийся голос. Персефона взглянула на Адама. Выражение его лица не изменилось, но вся его фигура напряглась, как натянутая струна. Несмотря на это, он оставался воплощением спокойствия и контроля.
– Ваша Светлость, – Бартон поклонился и протянул письмо. Адам кивнул. Персефона видела, как он пробегает глазами строки, и почувствовала, как в ней самой растет тревога, когда челюсти мужа заметно сжались. Он закончил чтение меньше чем за минуту.
– Бартон! – позвал он. Дворецкий в мгновение ока оказался у подножия лестницы. – Передай на конюшню, пусть немедленно закладывают карету. И пошли кого-нибудь в Сифтон за мистером Джонсом.
– Слушаюсь, Ваша Светлость.
– Ты уезжаешь, Адам? – спросила Персефона, когда они спустились.
– Сию же минуту. Бартон, пусть миссис Смитсон подготовит комнату для мистера Уиндовера.
– Гарри? – сердце Персефоны забилось чаще. – С Гарри что-то случилось?
Адам повернулся к ней, в пылу тревоги забыв, что не должен смотреть ей в глаза.
– Он заболел на постоялом дворе по пути из Хоика.
– Это серьезно?
– Судя по всему, да.
Она подавила приступ паники.
– Что ты намерен делать?
– Забрать его, разумеется, – его слова были резкими, полными напряжения. – Если эти олухи на конюшне когда-нибудь подадут экипаж! – бросил он, нетерпеливо расхаживая перед окном.
