Текст книги "В Поисках Персефоны (ЛП)"

Автор книги: Сара М. Иден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Всего сутки этого злополучного брака, а его жена уже рыдает в дальнем углу сада. Наблюдая за её слезным прощанием с родными, добрая половина слуг наверняка уверилась, что он некое чудовище, удерживающий прекрасную девушку против воли. А эта младшая сестренка – как её там? Архипелаг или какой-то иной вздор в том же духе – и вовсе едва не превратилась в лужицу слез прямо на парадной лужайке.

– «Самая лучшая мама», – пробормотал Адам себе под нос.

– Что ты сказал? – переспросил Гарри.

– Ничего.

Можно было подумать, что он женился на матери этой девчонки, а саму её отправил в сиротский приют.

– Старый Джеб Хэндли говорит, что зима в этом году будет ранней, – Гарри внезапно сменил тему. – И что до Рождества навалит фута два снега.

– Хм, – только и ответил Адам, несмотря на легендарный дар старика Джеба предсказывать погоду. Этому человеку шел восьмой десяток, и последние лет шестьдесят пять он ни разу не ошибся. – Двух футов снега должно быть достаточно, чтобы ты не смог до меня доехать.

– Я родился и вырос в Нортумберленде, – фыркнул Гарри.

– Что ж, быть может, навалит все десять, и ты никогда не вернешься. – Адам отошел от дверей и направился к своему креслу у камина.

Гарри ухмыльнулся:

– Не тревожься, Адам. Если тебе очень повезет, эти десять футов выпадут еще до моего отъезда.

– Тогда я уж точно пристрелю тебя во сне.

– Я прямо-таки трепещу. – Было очевидно, что Гарри и не думал пугаться.

– И правильно делаешь. – Адам одарил его свирепым взглядом.

– Так почему твоя молодая жена не вышла к обеду? – Гарри небрежно принялся изучать свои ногти.

– Матушка сказала, что ей нездоровится. – Адам вложил в свой голос всё доступное ему безразличие.

– К чаю она тоже не спустилась?

– Её не было дома.

– А второй завтрак?

– Гарри.

– Ближе к полудню?

– Гарри.

– Рано поутру?

– Ты слишком пристально за ней следишь, – Адам вскинул бровь.

– Не уходи от ответа, – осадил его Гарри. – Это твоя дурная привычка, знаешь ли.

– Разбивать чужие носы – тоже моя привычка.

– Ты уже проделывал это, Адам. Когда нам было по пятнадцать.

– Значит, теперь я тебе его выправлю.

– И это ты уже делал. В шестнадцать.

– Напомни-ка, почему ты всё еще здесь? – Адам откинулся на спинку кресла и уставился на огонь.

Гарри пожал плечами:

– Кто-то же должен сразить дракона.

– И дракон – это я? – сухо осведомился Адам.

– Дракон. Лев. Огр. Выбирай на свой вкус.

– Я не огр.

– Ты убедил в обратном слишком многих.

– Идиоты.

– Она не первая, кто решил от тебя спрятаться.

– Она? Ты имеешь в виду Персефону?

– Уж точно не твою матушку, – отозвался Гарри. – Ты мог бы пристрелить человека прямо в гостиной, а она бы только снисходительно улыбнулась и сказала: «Мой…»

– «…бедный мальчик», – закончил Адам в унисон с ним. – Она будет называть меня так и в восемьдесят лет.

– К тому времени, как тебе стукнет восемьдесят, она уже умрет.

– Заткнись, Гарри.

– Так ты пригласишь клан Ланкастеров на Рождество? – спросил Гарри.

С чего это он вдруг так увлекся непредсказуемой сменой тем?

– Нас завалит футами снега, помнишь? – Адам положил ноги на скамеечку.

– Так позови их пораньше, – Гарри, казалось, был в восторге от этой затеи. – И тогда нас всех уютно занесет снегом в одном доме.

– Я не потерплю полчищ людей, разгуливающих по моему замку. – Адам напрягся при одной мысли о взглядах, шепотках, шуме и хаосе. Он предпочитал тишину и предсказуемость. Хватит с него и Гарри.

– Даже ради жены? Я уверен, она была бы…

– Я не чудовище, которое держит её в плену и заставляет оставаться здесь против воли.

– Я знаю это, Адам, – мягко сказал Гарри.

– Она сама согласилась выйти за меня.

– Да, но без учета тех весьма хитроумных приписок к письмам, что мы сочинили вчера вечером, – заметил Гарри. – Не уверен, что она до конца осознала…

– Ты полагаешь, я уже сделал её несчастной? – Адам пронзил друга неодобрительным взглядом.

– Я этого не говорил, – Гарри примирительно поднял руки. – Лишь то, что прощание далось ей нелегко. Тебе следовало настоять на том, чтобы её родные остались подольше.

– Я их не выгонял.

– Но ты и не просил их остаться.

– Они сами решили уехать, – отрезал Адам.

– И это всё? Весь твой интерес к происходящему?

– К какому «происходящему»?

– «К какому происходящему»? – эхом отозвался Гарри с нескрываемым изумлением. – Ты женат всего один день, а твоя жена уже заперлась в своих покоях.

– Я никуда её не загонял, – рявкнул Адам, его челюсти и плечи напряглись. – Ей просто нездоровится.

Гарри закатил глаза.

– Ты мне не веришь? – спросил Адам. – Думаешь, она сидит в своей комнате и дрожит в каком-нибудь углу?

– Она была бы не первой. Я более чем уверен, что бедняга Аддингтон целую неделю был напуган как ребенок, после того как ты покинул Палату лордов. У тебя, Адам, определенно есть эта склонность подавлять окружающих своей волей.

– Значит, я уже злодей, не так ли? – В голосе Адама прорезалось ледяное спокойствие. Он почувствовал знакомый прилив решимости и стремительно поднялся на ноги.

– Ну, какого еще джентльмена ты знаешь, который умудрился оттолкнуть жену меньше чем за двадцать четыре часа? Я не удивлюсь, если ты больше никогда не увидишь бедняжку до конца своих дней. В такой огромной груде камней, как эта, она сможет избегать тебя годами.

Адам стиснул зубы. Вот уж будет пища для пересудов в свете!

Герцог Килдер повелевает вниманием общества, к нему прислушиваются пэры в Парламенте, он внушает трепет современникам, но собственная жена не желает иметь с ним ничего общего.

Внезапно им овладел гнев.

– Куда ты направился? – Гарри прозвучал почти обеспокоенно.

– Моя жена плохо себя чувствует, – бросил ему через плечо Адам. – Я намерен лично убедиться, что с ней всё в порядке.

– Адам! – Это было одновременно и предостережение, и вопрос. Гарри тоже вскочил.

– Я не собираюсь причинять вред этой женщине, разрази меня гром! – прорычал Адам, когда они оба вышли из кабинета и зашагали по коридору.

– Адам, – повторил Гарри тем же тоном.

Адам резко обернулся, заставив друга замереть на месте.

– Я когда-нибудь обижал женщину? – потребовал он ответа. – Отвечай, было ли такое?

– Нет, – наконец признал Гарри с легкой усмешкой.

– И не собираюсь начинать сейчас. Так что перестань смотреть на меня так, будто я иду топить щенка.

– А ты когда-нибудь топил щенков? – осведомился Гарри.

– Заткнись, Гарри.

Почему этот человек так любил его подначивать? В Лондоне нашлись бы десятки людей, которые в самых недвусмысленных выражениях объяснили бы Гарри, что злить его плохая затея.

– Неужели так необходимо беспокоить её сейчас? – Гарри продолжал следовать по пятам.

– Я не позволю выставлять себя чудовищем в собственном доме.

– Адам.

– Нет. Не смей говорить со мной этим тоном, – оборвал его Адам, сворачивая в коридор, где располагались его комнаты и покои Персефоны. – Всякий раз, когда тебе кажется, будто тебя посетило великое философское озарение относительно моей – как там выражалась твоя сестра? – «мятущейся души», ты используешь этот тон. Этого достаточно, чтобы вызвать у человека желание тебя придушить.

Он схватился за ручку двери, ведущей в гостиную Персефоны.

– Я не могу входить в покои твоей жены, – напомнил Гарри.

– Вот и славно. – Адам захлопнул дверь перед самым носом друга.

– Что ж, я буду у себя, – послышался голос Гарри с той стороны. – Ну, на тот случай, если ты всё же соберешься меня пристрелить.

Шаги Гарри затихли в конце коридора.

– Шут гороховый, – буркнул Адам.

Он огляделся. В гостиной Персефоны никого не было. Адам направился к дверям её спальни. Очевидно, сейчас он найдет её там – дрожащую, точно испуганный кролик.

Он женился на трусихе. Это было куда прискорбнее, нежели связать жизнь с пустоголовой красавицей. Если им когда-нибудь доведется явиться в свет, ей потребуется нечто большее, чем миловидное личико, дабы уцелеть под безжалостными ударами ядовитого тона.

Персефоне надо было обрести твердость духа. Ему просто придется приказать ей закалить нрав и взять себя в руки. Сам Адам научился этому еще в колыбели. Если бы он провел жизнь, предаваясь жалости к самому себе, он и сейчас оставался бы не более чем маминым «бедным мальчиком».

С холодным и решительным выражением лица Адам переступил порог спальни Персефоны. Первым делом он окинул взглядом тенистые углы – именно там обычно прячутся трусы. Однако он обнаружил её на кровати: она лежала, свернувшись клубком. Она была в платье – в том самом, в котором утром прощалась с семьей и в котором была в саду.

Должно быть, она пришла сюда прямиком из сада и мгновенно уснула. Она даже не удосужилась лечь под одеяло. В комнате, как он заметил, было довольно зябко, несмотря на едва тлеющий камин.

– Разрази меня гром! – проворчал Адам. Он шел сюда, готовый встретить трепещущую от страха жену, но вместо этого застал её спящей. Она была в крайнем изнурении – настолько, что даже не сменила дневного платья на ночное. Меньше всего ему хотелось испытывать к этой женщине сочувствие. Эмоции долой – он давно усвоил, что в любых делах им не место.

Он направился к двери, которая вела в его собственные покои, но остановился, уже положив руку на ручку. Было слишком холодно, чтобы спать без одеяла.

– Теперь я еще и в горничные записался, – пробормотал Адам, возвращаясь к кровати.

Он ухватил край покрывала с противоположной стороны. Одним рывком высвободил его и набросил на спящую Персефону.

«Завтра ночью, – пообещал он себе, – ей придется самой вспомнить о том, что нужно укрываться, ибо я не намерен снова играть роль няньки».

7.

Персефона приняла для себя несколько твердых решений. Первое – она более не проронит ни слезинки по своей прежней жизни. Она позволила себе слабость, сочтя, что чувство утраты и слезы по случаю столь резкой перемены в судьбе вполне оправданы. Однако настало время смотреть в будущее, а не в прошлое.

Утром она самым тщательным образом умылась, втайне сокрушаясь, что веки всё еще припухли после вчерашних рыданий. Оделась в простое, но весьма идущее ей утреннее платье прелестного лазоревого оттенка. Персефона давно заметила, что её глаза, обладавшие необычным ореховым цветом, принимали оттенок того наряда, который был на ней надет. Сегодня же ей хотелось, чтобы они были синими. В такие дни она всегда чувствовала себя увереннее. Когда глаза отливали зеленью, она невольно впадала в уныние, ибо это слишком живо напоминало ей о покойной матери, чьи глаза были подобны изумрудам. Карий же цвет и вовсе ей не шел.

Сегодня они будут синими.

«Синими и опухшими», – вздохнула Персефона. По крайней мере, она попыталась.

Вторым пунктом в списке её неотложных дел значилось искусство быть герцогиней Килдер. Ей предстояло стать хозяйкой замка Фалстоун, нести ответственность за слуг, меню, домашние расходы и бог знает за что еще. Персефона решительно не знала, с чего начать. Управлять скромным домом – одно, но взять в свои руки бразды правления четырехсотлетним замком со штатом прислуги размером в целую деревню – совсем иное дело.

Ничего не оставалось, как искать совета у единственной женщины на земле, способной в точности разъяснить ей её обязанности: у вдовствующей герцогини Килдер.

С трепетом в душе Персефона спустилась по лестнице и направилась в столовую для завтрака. Предстоящий разговор не сулил ей удовольствия. Ни одной новобрачной не доставит радости признание перед свекровью в собственной неопытности. Но если Персефона не желала, чтобы выбранная ею жизнь обернулась плачевным провалом, она была обязана открыться.

Сразу после того, как поймет, где именно находится.

Персефона огляделась. Она стояла в длинном узком переходе, среди каменных стен, украшенных уникальными гобеленами. Вспоминая всё, что ей довелось увидеть в замке до сих пор, она поняла, что может находиться в любой его части. Совсем не такое блестящее начало дня она воображала себе утром.

Она попыталась вернуться назад, но лишь оказалась в другом переходе – а может, в том же самом, сложно было сказать. Вероятно, через пару дней она освоится в замке. Пройдя еще два коридора, или дважды один и тот же, Персефона изменила свой прогноз на пару лет.

– Оу! – раздался испуганный возглас.

Персефона резко обернулась. Перед ней со взором, полным изумления, стояла юная горничная, лет тринадцати или четырнадцати на вид.

– Слава небесам, – выдохнула Персефона.

– Простите меня, Ваша Светлость! – Девочка присела в глубоком реверансе. – Я вовсе не желала прерывать ваши… ваши…

– Я пыталась найти столовую для завтрака.

– Но вы же на полпути к северной башне, – ответила девчушка с явным недоверием.

Персефона постаралась скрыть смущение. На губах горничной заиграла понимающая улыбка.

– Когда я только поступила сюда, я и сама плутала не раз, – промолвила она. – Замок Фалстоун ужас какой огромный.

Персефона кивнула.

– Я могу проводить вас, Ваша Светлость, – предложила горничная.

– Я не хотела бы отвлекать тебя от обязанностей… э-э… боюсь, я не знаю твоего имени.

– Фанни, Ваша Светлость. – Она снова присела. – И вы меня вовсе не отвлекаете. Если я исполняю вашу просьбу, значит, я при деле. Вы же здесь хозяйка, как-никак.

– Справедливо, – Персефона улыбнулась с легкой иронией.

– Прошу за мной, Ваша Светлость, – сказала Фанни и проворно зашагала в обратном направлении.

Персефона следовала за ней по пятам. Спустя пару минут переход вывел их в более широкий коридор.

– Это кажется мне смутно знакомым, – прошептала Персефона, разглядывая дубовые панели и готические окна.

Коридор заканчивался у площадки второго этажа, откуда широкая лестница вела вниз, в вестибюль с его великолепными веерными сводами. Над тяжелыми дубовыми дверями висело длинное алое знамя с семейным гербом, который Персефона заприметила еще по прибытии.

У Ланкастеров не было ни родового герба, ни девиза, ни тех сотен иных вещей, что ставили такие семейства, как Бойс, неизмеримо выше остального общества. У рода Бойс была История. Они воплощали в себе столетия собственного бытия. Вне всякого сомнения, Бойсы существовали еще задолго до составления «Книги Страшного суда». Предки же Ланкастеров не прослеживались далее четырех или пяти поколений.

– Я здесь чужая, – едва слышно прошептала Персефона сама себе.

– Сюда, Ваша Светлость, – позвала Фанни.

Они миновали двери столовой, где проходил свадебный завтрак, и Фанни остановилась у следующей двери, жестом приглашая Персефону войти.

– Комната для завтрака, – проговорила она вполголоса, точно выдавая великую тайну.

– Благодарю тебя, Фанни.

Девочка поклонилась и быстро исчезла в коридоре. Персефона глубоко вздохнула, собираясь с духом, и вошла.

– Объясни Гарри перед отъездом, что ты уезжаешь вовсе не потому, что я тебя принудил, – донесся до неё голос Адама.

Он сидел за круглым столом и обращался к матери, которая взирала на него с явной материнской тревогой. Адам говорил, не выпуская из рук газеты, лист был опущен лишь настолько, чтобы открыть левую половину его лица. Персефона вспомнила тот мимолетный взгляд, которым она удостоилась в утро свадьбы, и шрамы на правой стороне его лица. Ей стало любопытно: неужели он намеренно скрывает их?

Адам продолжал:

– Гарри, кажется, вообразил, будто я выживаю каждого гостя, размахивая косой и горящим факелом.

– Истинный кровожадный мятежник в одном лице, вот кто ты есть, – голос Гарри заставил Персефону обернуться. Он сидел поодаль от Адама. – Тебе право слово стоит подумать о том, чтобы пустить в ход вилы, когда ты…

В этот миг Гарри поднял глаза и заметил Персефону. Он стремительно вскочил, приветствуя её. Персефона перевела взгляд на Адама. Он тоже поднялся, но даже не посмотрел в её сторону, сосредоточенно изучая что-то за окном.

– Персефона! – воскликнула вдовствующая герцогиня, поспешив к дверям. Свекровь очень быстро перешла на имена, хотя сама Персефона не могла заставить себя даже в мыслях назвать её «Гарриет». – Хорошо ли ты себя чувствуешь нынешним утром?

Персефона кивнула, чувствуя, как краска заливает щеки. Она живо вспомнила вчерашнюю встречу: покрасневшие глаза, испачканное грязью платье и невообразимые складки на подоле.

– Садись завтракать, дорогая, – распорядилась вдовствующая герцогиня. – Яичницу? Почки?

– Да, будьте добры. – Она ничего не ела со вчерашнего утра и была голодна как волк.

– Гарри, не будешь ли ты так любезен…

– Я сам положу ей, мама, – перебил Адам, и голос его не звучал радостно.

– Я могу и сама… – начала было протестовать Персефона.

Но Адам уже отвернулся к буфету и накладывал еду на тарелку.

Персефона заняла первое же свободное место. Перед ней поставили изящную фарфоровую тарелку.

– Благодарю тебя, Адам, – почти шепотом произнесла она.

Он взял свою газету, лежавшую на столе по левую руку от неё. Выходило, что она выбрала стул подле него. Персефона взглянула на супруга с робкой улыбкой, не зная, следует ли ей извиниться или же радоваться такой близости. Газета в руках Адама жалобно хрустнула в его напряженном кулаке. Он сидел вполоборота, но Персефона отчетливо видела недовольство, застывшее на его лице.

– Прости, – сказала она, приподнимаясь. – Я пересяду.

– Сиди, – велел Адам, не глядя на неё.

Персефона мгновенно повиновалась.

– Быть может, тебе стоит перейти на другую сторону, дорогая? – подала голос свекровь.

Его правая сторона! Персефона готова была провалиться сквозь землю. Она и прежде подозревала, что Адам тяготится своими шрамами. Ему было неприятно, что она сидит справа от него.

Персефона вновь поднялась, забирая тарелку.

– Сиди, – повторил Адам уже с явным нетерпением.

Персефона замерла, готовая сесть, но слова вдовствующей герцогини снова остановили её.

– Я уверена, она не будет возражать, – обратилась та к сыну. – Это ведь не так уж много, мой бедный…

– Я пересяду. – Адам схватил свою тарелку и обошел стол, заняв место на самом дальнем конце от того, где сидел прежде.

Персефона принялась за завтрак, лихорадочно соображая. Пока что её планы терпели крах. Она сомневалась, что Адам вообще заметил её синее платье или новую прическу. Не то чтобы она ждала от него сонетов, но хотя бы мимолетная улыбка была бы ей наградой.

Она отпила чай. Теперь Персефона дала себе обещание никогда не садиться по правую руку от Адама. Жаль, что он так стыдится своих ран. Её они нисколько не пугали. Ей лишь было любопытно, как он получил столь тяжелые увечья. И еще она гадала: неужели только эти шрамы стали причиной его явного недовольства её близостью?

При мысли о том, что она одним своим присутствием вынудила его бежать на другой конец стола, в животе завязался тугой узел. Голод внезапно пропал.

– Приедешь ли ты в Лондон к Рождеству? – спросила вдовствующая герцогиня, глядя на сына.

– Разумеется, нет, – отозвался Адам, вновь скрываясь за газетой. – Я не бываю в городе без крайней на то необходимости.

Герцогиня перевела взор на Персефону.

– Ты должна убедить этого бедного мальчика чаще бывать в свете. Я была бы так счастлива видеть вас обоих у себя в Лондоне.

– Я никогда не бывала в Лондоне.

Повисло молчание. Изумление, последовавшее за этой её фразой, сказанной лишь ради поддержания беседы, заставило Персефону осечься. Очевидно, это был не самый удачный ответ на приглашение.

– Что ж, – свекровь быстро оправилась от замешательства, – в таком случае тебе совершенно необходимо там побывать! – Её улыбка стала искренней и широкой. – Для меня будет истинным удовольствием представить тебя всему свету! Поедем с нами, Адам. Мы могли бы отправиться все вместе. Я уверена, вы быстро соберетесь. Я могу отложить свой отъезд на день-другой, и мы…

– Нет, мама, – последовал непреклонный ответ. – Мне и так придется везти её туда весной.

– Придется? – Герцогиня явно не одобрила выбор слов. – Сезон – это такое упоение! Как ты можешь говорить «придется»?

– Я презираю Лондон, – отрезал Адам. – Но королева будет недовольна, если Персефона не будет ей представлена. А это лишние хлопоты, которые я хотел бы избежать. Стало быть, я буду вынужден ехать.

«Недовольство королевы для него – лишь лишние хлопоты?» В этот миг Персефона как никогда остро ощутила свое менее знатное происхождение.

– Не позволяйте ему взвалить на вас ни малейшей крупицы вины, Ваша Светлость, – произнес Гарри, обращаясь к Персефоне. – В марте или апреле он и сам будет рваться в Лондон. К тому времени пройдет добрых девять месяцев с тех пор, как он в последний раз оскорблял членов Кабинета или кого-либо из королевской семьи, и он будет просто изнывать от подобной возможности. Теперь мы можем быть совершенно уверены: в этой поездке он обвинит именно вас.

– Значит, мне не стоит верить этому его доводу? – спросила Персефона. Улыбка Гарри была непринужденной – такая, что на неё невозможно было не ответить. Ей сейчас очень нужен был кто-то, способный разрядить обстановку.

– Боюсь, раз матушка Гарриет спешно отбывает в город, некому будет разъяснять молодой герцогине, как следует истолковывать часто меняющиеся настроения её супруга, – проговорил Гарри с глубокомысленным видом.

Персефона отпила чаю, скрывая улыбку.

– Полагаю, как добрый друг семьи, я просто обязан остаться здесь и предложить свою помощь. Раз скоро я более не боюсь твоих пистолетов, а ты заверил меня, что не хватаешься за сельхозинвентарь, дабы спровадить засидевшихся гостей… – Гарри поднялся. – Я чувствую себя в полной безопасности и намерен пребывать в замке Фалстоун до бесконечности.

– Не удивляйся, если тебя сбросят с южного парапета, – предупредил Адам, даже не опустив газеты.

– Я начинаю подозревать, Адам, что ты меня недолюбливаешь. Ваша Светлость, – Гарри поклонился вдовствующей герцогине. – Ваша Светлость, – затем Персефоне. С широкой ухмылкой он отвесил поклон Адаму: – Ваша Светлость.

– Остолоп, – буркнул Адам.

– Всё это может привести к путанице, – заметил Гарри, направляясь к дверям. – Нам стоит придумать для вас троих разные имена.

Персефона улыбнулась. Она надеялась, что Гарри задержится. Его оптимизм был заразителен, а ей сейчас была дорога каждая его капля.

– Не уезжай, не попрощавшись, матушка Гарриет, – попросил Гарри.

– Разумеется, Гарри. – Свекровь тепло улыбнулась ему.

– Вы действительно уезжаете? – спросила Персефона, когда Гарри вышел.

– Сегодня утром, – подтвердила та.

– О… – Это рушило все её планы. Она надеялась на несколько недель наставлений.

– Это очень мило с твоей стороны так печалиться из-за моего отъезда, дорогая. – Герцогиня ласково улыбнулась. – Но так будет лучше для всех. В городе мне привычнее. К тому же, я убеждена, что любые новобрачные только выигрывают от отсутствия родителей.

Она улыбнулась Адаму, проходя мимо, и выплыла из комнаты со всем достоинством и грацией, которые подобают обладать герцогине.

Персефона с трудом подавила вздох разочарования. Её планы на день буквально обратились в прах. Её наставница спешила в Лондон. Её старания выглядеть лучше

остались незамеченными. А Адам сидел так далеко от неё, как только позволяли стены комнаты, и, казалось, совершенно забыл о её существовании.

«И что теперь?» – безмолвно спросила она себя. И беда была в том, что ответа у неё не было.

8.

– Неужели у тебя нет родственников, готовых терпеть тебя хотя бы несколько дней? – осведомился Адам, когда они с Гарри возвращались через внешние ворота Фалстоуна после особенно изнурительной утренней скачки.

– Это не слишком тонкий намек на то, что мой бессрочный визит подходит к весьма определенному концу? Или тебе просто любопытно, насколько сильно родные меня обожают?

– Не сомневаюсь, что твоя родня сыта тобой по горло так же, как и я. Впрочем, они вряд ли решатся четвертовать тебя. Вероятно, лишь потому, что у них под рукой нет столь удобно расположенного подземелья, как у меня.

– Меня поражает, Адам, – отозвался Гарри, не отставая от него. Они миновали арку внутренней стены Фалстоуна и осадили коней у парадного крыльца замка. – Как ловко ты притворяешься, будто я тебе неприятен. А ведь меня везде считают очаровательнейшим малым.

Адам спешился, передав поводья Зевса одному из конюхов, вышедших встретить господ.

– Ты что же, не считаешь меня «первым сортом»? – со смехом спросил Гарри, когда они начали подниматься по каменным ступеням к массивным дверям дома.

– Щеголяешь жаргоном, Гарри? – Адам терпеть не мог просторечия. – С каждым днем ты всё больше напоминаешь тех идиотов, лондонских хлыщей.

– А ты с каждым днем всё больше напоминаешь моего деда.

– Я знал твоего деда, – напомнил ему Адам.

Гарри расхохотался:

– Иными словами, я тебя обидел.

– Сомневаюсь, что я хоть чем-то напоминаю тебе этого старого пройдоху. – Адам отдал перчатки и шляпу Бартону и зашагал через вестибюль.

– Уж точно не в выборе супруги, – заметил Гарри.

Адам проследил за внезапно застывшим взглядом друга. На площадке второго этажа стояла Персефона. Она стояла к ним спиной, низко склонив голову, и что-то пристально изучала в своих руках.

– Моя бабушка была той еще мегерой, – продолжал Гарри. – Готов поспорить, рядом с ней у любого бедняги дыхание перехватывало.

– Вообще-то, это дурная мысль говорить вспыльчивому человеку, будто от его жены дыхание перехватывает, – предостерег Адам. Замечание Гарри необъяснимым образом вызвало у него раздражение.

– А не то он пристрелит меня во сне? – предположил Гарри, едва сдерживая смех.

– Он может пристрелить тебя прямо там, где ты стоишь, – прорычал в ответ Адам.

– Хм. – Звук вышел слишком многозначительным по мнению Адама. Не удостоив вниманием очевидные выводы друга, он начал подниматься по лестнице, направляясь в свой кабинет.

Персефона, видимо, услышала шаги. Она резко обернулась, поспешно пряча что-то за спину и чуть нервно улыбаясь. Что она скрывала?

– Персефона, – Адам поприветствовал её легким поклоном.

– Здравствуй, Адам. Мистер Уиндовер.

– Мы же с тобой почти брат и сестра, – в голосе Гарри послышался шутливый укор. – Тебе стоит звать меня просто Гарри.

Адам заметил, как взгляд Персефоны метнулся к нему, словно в поисках дозволения.

– Боишься, что Адам подвергнет меня суровой каре за подобную вольность? – догадался Гарри. На губах Персефоны промелькнула тень улыбки. – Не тревожься. Я знаю несколько глубоко законспирированных ходов из его темниц.

Персефона нахмурилась и снова повернулась к бумаге в своих руках. Адам с трудом удержался, чтобы не закатить глаза. Она всё еще таскает с собой эту проклятую карту.

Она снова посмотрела на Гарри:

– Из подземелий нет никаких ходов.

– Они же секретные, – вкрадчиво прошептал Гарри. – Их на картах не рисуют.

Персефона мгновенно вспыхнула и снова беспокойно глянула на Адама:

– Я… я… я просто…

– Ты уже целую неделю ходишь, уткнувшись носом в эту нелепую карту, – сказал Адам. – Смею надеяться, ты уже выучила расположение комнат.

– Всего за неделю? – Гарри имел наглость расхохотаться в голос. – Это мы с тобой помним тут каждый угол, Адам. Мы же здесь практически выросли.

– Я здесь вырос.

– Неужели? – Гарри изобразил недоумение, но Адам заметил озорной блеск в его глазах. – А я был уверен, что ты уже родился взрослым.

Прежде чем Адам успел ответить, прозвучал колокольчик у входной двери. Адам протянул руку и выхватил карту из пальцев ничего не подозревающей Персефоны.

– Ты не можешь вечно изучать эту штуку, – проворчал он. – Особенно при посторонних.

– Потому что это неловко? – тихо спросила она.

– Потому что это нелепо.

– Куда менее нелепо, чем плутать по четыре-пять раз на дню, как это было со мной, пока я не попросила экономку набросать эту «нелепую карту». – Персефона указала на пергамент, сжатый в кулаке Адама. – И я была бы признательна, если бы ты мне её вернул.

– Ты всё еще от неё зависишь?

– Нет, – неохотно призналась она.

Адам сунул карту в карман сюртука. Снова прозвонил колокольчик. Адам перевел взгляд вниз, на входную дверь.

– Кто-нибудь, черт возьми, соизволит отпереть эту дверь, пока я не разогнал всех слуг?! – взревел он.

– Разумеется, Ваша Светлость, – отозвался Бартон с основания лестницы с невозмутимым спокойствием. – Я лишь ждал распоряжения, дома ли вы.

– Нет, – рявкнул Адам.

– Слушаюсь, Ваша Светлость. – Бартон, как и подобает истинному дворецкому, и бровью не повел. Он повернулся к дверям и приступил к своим обязанностям. Вот человек, который знает свое дело. Он исполнял долг и воспринимал угрозы Адама всерьез, как и полагалось.

Гарри, как обычно, хмыкнул:

– Планируешь мою безвременную кончину?

Адам одарил его ядовитым взглядом.

– Не возражаешь, если мы отложим мое заслуженное убийство до тех пор, пока я не закончу переписку? – насмешливо попросил Гарри. – Я прискорбно отстал от дел и могу назвать по меньшей мере полдюжины людей, которые будут крайне огорчены, если я «протяну ноги», не успев начертать им последнее «прощай».

– Можешь писать сколько угодно писем в своей карете, пока она будет катить прочь из Фалстоуна, – проворчал Адам, проходя мимо Гарри и Персефоны к коридору, ведущему в кабинет.

– У меня нет кареты! – крикнул ему вслед Гарри.

– Возьмешь мою, – ответил Адам, не оборачиваясь.

– Ты просто образец гостеприимства! – рассмеялся Гарри.

– Он действительно заставляет тебя уехать? – услышал Адам голос Персефоны, в котором сквозило замешательство и тревога.

– Нет. Он просто ломает комедию.

Адам сжал кулаки. Почему Гарри вечно изъясняется как недоучка?

– Брось этот жаргон, Гарри, – крикнул он, – и ступай писать свои проклятые письма!В ответ, разумеется, донесся смех. Адам не замедлил шага.

– Адам?

Он замер, услышав голос Персефоны, и раздраженно выдохнул. Неужели ему не дадут и минуты покоя?

– Да, Персефона? – Он повернулся ровно настолько, чтобы видеть её краем левого глаза. До кабинета оставалось всего несколько шагов. Неужели это не могло подождать?

Она замялась на мгновение.

– Могу я получить карту обратно?

Опять эта чертова карта.

– Леди не должна нуждаться в карте собственного дома.

– Если только этот дом не размером с небольшую деревню, – ответила Персефона с явным раздражением.

– Замок Фалстоун выстроен логично, – отрезал Адам. Это же так просто. – Все парадные залы на первом этаже. Второй этаж, – он обвел рукой пространство вокруг них, – жилые помещения: столовая, комната для завтрака и прочее. Третий этаж – семейные спальни. Четвертый – детская. Пятый и шестой этажи, а также три башни из четырех отведены под гостевые покои. Здесь нет ничего настолько запутанного, чтобы требовалась карта.

– Возможно, не для того, кто прожил здесь жизнь, – упорствовала Персефона.

– Ты достаточно хорошо знаешь замок, чтобы передвигаться самостоятельно, – настаивал Адам, всё еще не глядя на неё прямо. – Ты выучишь остальное куда быстрее, если будешь полагаться на собственную наблюдательность и память.