Текст книги "Добрые соседи"

Автор книги: Сара Ланган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

ДОНОСЧИКИ
26–31 июля

Карта Мейпл-стрит на 26 июля 2027 года

* Дом № 116, где проживают Уайлды

* Дом № 118, где проживают Шредеры

Список постоянных жителей Мейпл-стрит на 15 июля 2027 года

100 ПУСТУЕТ

102 ПУСТУЕТ

104 Сингхи: Сай (47), Никита (36), Пранев (16), Мишель (14), Сэм (13), Сара (9), Джон (7)

106 ПУСТУЕТ

108 ПУСТУЕТ

110 Хестия: Рич (51), Кэт (48), Хелен (17), Лейни (14)

112 ПУСТУЕТ

114 Уолши: Салли (49), Марджи (46), Чарли (13)

116 Уайлды: Арло (39), Герти (31), Джулия (12), Ларри (8)

118 Шредеры: Фриц (62), Рея (53), Фрицик (19), Элла (9)

120 Бенчли: Роберт (78), Кейт (74), Питер (39)

122 ПУСТУЕТ

124 Гаррисоны: Тимоти (46), Джейн (45), Адам (16), Дейв (14)

126 Понти: Стивен (52), Джил (48), Марко (20), Ричард (16)

128 Оттоманелли: Доминик (44), Линда (44), Марк (12), Майкл (12)

130 Атласы: Бетани (37), Фред (30)

132 ПУСТУЕТ

134 ПУСТУЕТ

ВСЕГО: 30 человек

«Ньюсдей», 27 июля 2027 года, с. 68

В клинику Уинтропа рано утром доставили жительницу Гарден-Сити: в окно ее дома по адресу Мейпл-стрит, 116, влетел кирпич. Женщина, которую зовут Герти Уайлд, в критическом состоянии. Она на восьмом месяце беременности.

Из-за помех в спутниковой связи скорая приехала не сразу. Ведется расследование. Представитель полиции Дон Бьянки просит каждого, кто владеет информацией по данному делу, сообщить об этом в полицейский участок Гарден-Сити.

Из книги Элиса Хейверика «Верь глазам своим: правда об убийствах на Мейпл-стрит»

© «Хофстра юниверсити пресс», 2043

После истории с кирпичом все обитатели Мейпл-стрит стали сообщниками. Известно, что участвовали члены почти каждого семейства. Образовалось своего рода преступное братство. Злость и несдержанность заставили их действовать без достаточных к тому оснований. В последующие годы многие публично в этом раскаялись.

Впрочем, не все, и именно они-то меня и интересуют. Десять лет спустя Линда Оттоманелли продолжала стоять на своем: «Арло надругался над девочкой. Герти его покрывала. Мы все это знали. Да он же бегал голышом по Стерлинг-парку. Кто-то даже заметил, что у него стоял, и он так гнался за Шелли, что она свалилась в эту дыру. Представляете, как она была запугана? А перед тем он такое с ней натворил, что она весь батут заляпала кровью. Какие еще нужны доказательства?» Все это Линда сказала мне во время беседы в ее квартире в Квинсе, на Флорал-Парк: они с Домиником переехали в более скромное жилье, чтобы оплачивать медицинские расходы. «Вы можете себе представить, каково мне было видеть весь этот ужас? Обсуждать его со своими детьми? Их подругу убили прямо у них на глазах! Причем убийцы, эти чудовища, жили буквально по соседству и совершенно безнаказанно. Неудивительно, что у Марка случился нервный срыв. Неудивительно, что он повесился – спаси, Господи, его душу! А Майкл – думаете, рассеянный склероз начался у него на пустом месте, не от стресса?.. Мне они так и не признались – мальчикам, понятное, за такое стыдно, – но я совершенно уверена, что Арло и над ними надругался. Вот они такими и выросли… что-то их надломило».

С ней согласна и Джейн Гаррисон: «На Мейпл-стрит так было принято: стремись к совершенству, прикладывай максимум усилий, готовь детей к прекрасному будущему, а тут в соседний дом въезжает чудовище – и всему конец. Они как приехали, я сразу поняла. В глазах у него увидела. Да, знаю, его давно нет, но его взгляд так меня и преследует».

«Мы не свихнулись, – говорит Марко Понти. – Мы защищались. Надо было действовать быстрее и решительнее».

Действительно, будущее детей с Мейпл-стрит ждало незавидное. Сыновья Понти в тюрьме. Мишель Сингх в двенадцать лет сбежала из дома. Ее старший брат Сэм в начале следующего учебного года бросил футбол, хотя ожидалось, что он будет играть за университет. Он один из многих детей с этой улицы, кто так и не получил высшего образования, хотя в Гарден-Сити его тогда получали почти все. И наконец, как стало широко известно, лучший друг Фри-цика Адам Гаррисон пристрастился к наркотикам. Не так известно, что употреблять наркотики он начал в то самое лето.

Если принять это во внимание, напрашивается вывод, что все дети были так или иначе травмированы. Мои современники убеждены в том, что убийства на Мейпл-стрит нанесли им непоправимый вред. Дети якобы поныне винят себя за то, что пустили ложные слухи про Уайлдов и тем самым пробудили безумие Реи.

Но похоже ли это на правду? Свидетельства невиновности Арло не слишком убедительны. Не исключено, что те, кто выжил в Бойне на Мейпл-стрит, пожизненно изувечены именно его поступками. Нанесенные им психологические травмы так серьезны, что даже десять с лишним лет спустя они стыдятся рассказать, что же он все-таки с ними сделал.

Пора пересмотреть прошлое и воздать всем по заслугам. Остановив Уайлдов, жители Мейпл-стрит проявили подлинный героизм.

Мейпл-стрит, 120
26 июля, понедельник

Питер Бенчли давно разучился звонить по телефону. Он несколько раз промазал, причем терапевтические зеркала молчаливыми призраками отражали все его движения.

– Алло! У нас в квартале что-то происходит! Снаружи, возле дома Уайлдов, собрались соседи – лиц не разглядеть. Лунный свет озарял их наспех подобранный камуфляж: сияние очерчивало и скрадывало размытые силуэты, окрашивая их в красно-синие тона. Питеру доводилось видеть вещи и пострашнее. В Ираке местный парнишка подорвал самодельным взрывным устройством его командира, а гражданские наблюдали за этим сквозь разбитые окна. Некоторые подбадривали парнишку криками. Так что да, всякой хреновой фигни он видел немало, поэтому прекрасно знал, как выглядит хреновая фигня.

– Вы меня слышите? Пришлите наряд на Мейпл-стрит. – Связь плохая. Сплошные помехи. Питер разъединился, попробовал еще раз.

Снаружи силуэты соседей удлинились в лунном сиянии. Первым шел мужчина, худощавый, широкоплечий. С ним рядом женщина – она двигалась медленно, как будто превозмогая боль. Мужчина закинул назад руку. Бросил что-то по широкой дуге…

Дзинь!

Разбилось стекло.

Из дома донесся вскрик.

– На помощь! – прохрипел Питер в телефон.

Треск.

Встречный сигнал. Питер слышал лишь забитую помехами песню Арло: «Ты киваешь, но не просишь войти». Он разъединился. Попробовал еще раз.

Женщина – наверняка Рея Шредер – передала мужчине еще какой-то боеприпас. Тот замахнулся.

– Тут человека убивают! – выкрикнул Питер в телефон, однако связи не было. Он подтянулся на руках, выглянул наружу. Пока кричал, мелькнула мысль: это происходит по-настоящему или у него все-таки съехала крыша? Пятнадцать лет в родительском доме на обезболивающих, из-за которых и сон, и явь – одинаковые зыбкие химеры.

– Я тебя вижу, Фрицик! Вижу – и позвонил в полицию! – проорал он.

Парнишка успел бросить второй кирпич. Снова грохот, снова крик изнутри. Крик боли.

Соседи обернулись к нему с жутковатым единодушием. Лица их отражали землю, небо, дома впереди, и Питер знал, что если подберется поближе, то увидит и собственное искаженное отражение.

– Вижу! Всех вас вижу! – выкрикнул он.

Точно так же, как и когда открылся провал, жители Мейпл-стрит бросились врассыпную. Кто-то рванул к дому, кто-то укрылся за изгородями.

Кто-то, например Рея Шредер (она слегка прихрамывала), медленно и целенаправленно двинулся к дому. Неспешной походкой. С убийственным отсутствием страха.

У Уайлдов зажегся свет.

Потом раздался еще один испуганный вопль: кричит ребенок, внутри.

Питер выпутался из своих терапевтических зеркал, выкатился в прихожую. Подумал, не разбудить ли родителей – те спят крепко, да и соображают спросонья плохо. Пока объяснишь, что к чему, только время потеряешь. Он заехал на подъемник и опустился на первый этаж.

Кресло для езды по бездорожью стояло внизу у лестницы. Он долго на него копил с пенсии. Питер заторопился. Сел в кресло, отпер входную дверь. На улицу, вниз по пандусу, на тротуар.

Он чувствовал на себе взгляды. Смотрят из окон. Казалось, что зияющая дыра, окруженная оранжевыми конусами, тоже смотрит. Будто он не здесь. В Ираке.

Он подкатил к дому Уайлдов, но там пандуса не было. Питер приподнялся, опираясь культями на подножки, скатился на землю. Пополз, подтягиваясь на руках, животом в черную липкую грязь. Подтянулся на первую ступеньку, задыхаясь от непривычного усилия, все гадая, мерещится ему это или нет. Может, если он сейчас ворвется к Уайлдам посреди ночи, они сочтут его психом.

Он подобрал под себя культи. Очень больно – то место, где раньше были колени, жгло огнем. Мало он сегодня работал с зеркалами. Заколотил по двери чуть ниже ручки.

Бум! Бум!

Воздух жаркий, неподвижный. Вспомнилось то дурное место. Горящий нефтепромысел. Парнишка, протянувший командиру, точно яблоко, бомбу, начиненную гвоздями: миг, которые навеки изменил им всем жизнь.

Бум! Бум!

Открыл мальчик в мятой футболке, босой, и в первый миг Питеру показалось, что он в ловушке. Он снова Там. Прошлое сомкнулось над головой. Преодолев десять тысяч километров и пятнадцать лет.

Мальчуган стоял, засунув руки в трусы. Дрожал от ужаса. Ларри. Ах да, это сын соседей. Ларри Уайлд.

– Все хорошо, – пропыхтел Питер. – Ты не бойся. Папа с мамой дома?

Рядом появилась девочка с забинтованной рукой.

– Маму ранило, – сказала она. – Нам скорую не вызвать, а трогать мы ее боимся из-за ребенка.

Питер чуть помедлил. Выходит, все по-настоящему. Вот ведь странно почувствовать от этого облегчение.

Интервью из сборника Мэгги Фицсиммонс «Край: Происшествие на Мейпл-стрит»

© «Сома институт пресс», 2036

«Я очень люблю журнал „Нью-Йоркер", но в этой статье и в книге, которая потом по ней вышла, все неправда. Я не компьютер, у меня не бинарное мышление. Я не вставала ни на чью сторону. Типа, одна семья хорошая, другая плохая. Трезвомыслящие люди так не поступают.

Мы тем летом оставались в стороне, а вещи происходили нехорошие. Спасатели, которые там работали, были постоянным напоминанием. Журналисты приходили за комментариями. Нам сказать было нечего. Что тут скажешь, о чем они и так не в курсе?.. Люди, которые здесь никогда не жили, никого не знали, все время писали что-то в Сети. Строили теории, мол, Шелли спаслась и сбежала или вообще все подстроила. Еще хуже – оккультисты, помешанные на глобальном потеплении. Все будто зациклились на этом провале. Куда ни пойди – на работе, в магазине, у родственников только об этом и спрашивали. Особенно об Арло. Мы знали, что нужно что-то делать, брать ситуацию в свои руки, поскольку если кто и имеет право на собственное мнение, так это мы…

Взгляните на дело под другим углом. Ну, допустим, мы бы ничего не сделали. Мол, это проблема Реи, не наша. Все равно журналисты и блогеры продолжали бы к нам приставать. В наше время остаться в стороне не получится.

Слишком много информации. Нужно принимать чью-то сторону, а то и тебя сочтут виновным… Что до кирпича – мы ничего плохого не хотели. Если они невиновны – подумаешь, пустяк. А если виновны, пусть знают, что мы о них думаем».

Марджи Уолш

«Часто говорят, оно на здоровье подействовало, но тому уже сколько лет, а я в порядке. Ни рака, ни вообще. У других ребят тоже… Что я заметил – ну, насчет тех, кого называют жителями Мейпл-стрит, – что они никого не уважали. Болтались вокруг, будто считали: надо подсуетиться, сделать вид, что они тут всем помогают. Вечно лезли с вопросами. Нервировали. Ту женщину, Рею Шредер, тоже нервировали».

Алекс Фигуэра, ответственный за поиски Шелли, пожарное управление Гарден-Сити

«Мы уехали в съемное жилье, как только в Стерлинг-парке провалилась почва. У старшего ребенка астма. Я не хотела рисковать.

С теми, кто остался, я не особо дружила. У них была своя клика. Их дети вместе играли. Рея всеми верховодила. Не то чтобы я к ней плохо относилась. Вела она себя вежливо. Сейчас некоторые говорят, что она казалась подозрительной. Но я этой стороны [ее характера] никогда не замечала, уехала не поэтому…

Случилось бы это, если бы мы все остались? Ну, наверное, они бы не чувствовали такой безнаказанности. Кирпича бы точно не было… Полагаю, того, что произошло дальше, самого худшего, тоже не случилось бы.

Они изображали из себя добрых соседей, но это было не так. Все писали блоги, ходили на ток-шоу, зарабатывали на этом – и я их не осуждаю. В нынешней экономике это обычное дело. Но там нет ни одного упоминания о том, что хоть кто-то сходил к Рее и спросил, как у нее дела. Никто не предложил ей посидеть с Эллой или отвезти Фрицика на тренировку. Никто даже не пригласил Фрица на пиво. Даже Линда Оттоманелли, которая якобы была Рейной подружкой, ни разу не зашла к ней в дом. За цеый-то месяц. Невольно задумаешься: а они вообще-то дружили?»

Анна Глускин

Мейпл-стрит
26 июля, понедельник

История с кирпичом будто оставила по себе похмелье, жители Мейпл-стрит ушли в себя. Ездили на работу, подметали полы, оплачивали счета, аккуратно складывали вещи, которые все забывали сложить, пока продолжались поиски Шелли.

Те, кто видел, как Питер Бенчли едет к «Севен-илевен», видимо, чтобы позвонить в полицию, а потом обратно, в сопровождении скорой и трех полицейских машин, сильно удивились. Надо же, каким Питер оказался шустрым! И зачем Уайлдам сдалась скорая?

Их обуял ужас, когда из дома выкатили на носилках скорчившуюся беременную Герти Уайлд. Ведь Фрицик бросал наугад – много ли шансов попасть в кого-то?

Когда дом Уайлдов опустел, они продолжали за ним следить. Свет горел, входная дверь была открыта, а внутри никого. Питер Бенчли слез с кресла с мотором, забрался, дрыгая культями, по ступеням на крыльцо. Оглядел улицу. Дом за домом. Видел ли он, что за ним наблюдают? Все шагнули назад, подальше от света. Питер потянулся, нащупал ручку, закрыл входную дверь.

Этот незначительный, но очень порядочный поступок всем подействовал на нервы. Обвинение, бумерангом прилетевшее в обвинителей.

Очередные полицейские – какие-то там Хадсон, Геннет и Бьянки – появились рано утром следующего дня, понедельника, до того, как все уехали на работу. Обошли дома. «Мы ничего не видели, – говорили им. – Мы ничего не слышали».

Мы ничего не знаем.

* * *

Дети с Мейпл-стрит не разделяли родительской безмятежности. Своими показаниями они навредили Уайлдам и прекрасно это знали. Задумались над тем, что сообщили. Над пересказанными ими разговорами. Они ведь употребили слово «изнасиловать», верно? А сама-то Шелли его произносила?

Или они всё сочинили? Каникулярная выдумка, чтобы развеять скуку, причем никто не думал, что умные ответственные взрослые в это поверят.

Подслушав то, что говорилось шепотом, они узнали, как взрослые перемазали лица битумом, как Герти Уайлд истерически кричала в скорой, как бедных Джулию и Ларри увезли за ней следом, в шортах, ночных футболках, с мутными со сна глазами.

История с кирпичом стала болезненным ударом, а дети еще не оправились от первого – от падения Шелли. Не очухались. Им хотелось спокойно погоревать по погибшей подруге. Свыкнуться с мыслью, что если она не обвела их всех вокруг пальца, то больше никогда не вернется.

– А можно сделать вид, что я ничего тебе не говорил? – спросил Сэм Сингх у мамы на следующее утро после истории с кирпичом.

– Это вообще не твоего ума дело, – ответила Никита: вокруг сновали остальные четверо, ставили стаканы, тарелки и чашки в раковину. Хотя в доме полагалось снимать уличную обувь, все полы были заляпаны битумом.

– Но это же была неправда. Шелли соврала. Я только потому и сказал, что ты спросила.

Никита была женщиной занятой и пока не привыкла к американской культуре. И никогда не привыкнет. Не было у нее инструментов для измерения нюансов. Пусть этим другие занимаются.

– Лучше скажи спасибо, Сэм Сингх, что никогда не оставался с ним вдвоем в одной комнате!.. Ты ж не оставался с ним вдвоем?

– Да вроде нет? – ответил Сэм.

Никиту била неприкрытая дрожь.

* * *

Чарли Уолшу было еще тяжелее.

– Мам, ты все не так поняла. Это Шелли бежала за Джулией. А у Джулии семья хорошая. Она самая лучшая на всей улице, мне очень нравится. Я у них дома сто раз бывал, – сказал он Марджи.

Марджи сидела за столом и просматривала грантовый запрос от «Жилья для человечества».

– Я вот что тебе скажу, – отозвалась Марджи. – Это взрослые дела. Пусть взрослые и разбираются.

Я знаю, что ты считаешь Уолшей хорошими людьми. Может, они действительно хорошие. Но даже хорошие люди порой делают плохие вещи. Вот почему все так страшно. – Глаза ее наполнились слезами, будто она подумала о чем-то личном. – Ты вспомни их прошлое. Эту песню про героин и мультики. В песне папы Джулии рассказывается реальная история, из его жизни. А от таких историй, Чарли, остаются шрамы. Прежним уже не станешь. Жертва превращается в хищника… Я по своему опыту знаю… Скажи правду, – добавила она серьезно, причем уже в девятый раз, – он до твоей пи-си дотрагивался?

– Нет, мам. – Чарли осторожно попятился, пока не вышел из хорошо освещенного кабинета в темноватую прихожую.

После этого он отправился к маме Салли.

Мы должны за них вступиться. Они ни в чем не виноваты, – сказал он.

Салли, образец практичности, подняла голову от бумаг. Она безвылазно сидела у себя в кабинете, принтер так и пел, выплевывая очередной проект землепользования. Салли была юристом по земельным контрактам, Чарли видел ее этак полчаса в день. Но при этом любил. Будь они даже чужими, он бы все равно к ней потянулся, а она – к нему, причем Чарли понимал, что она чувствует то же самое. Вряд ли это была любовь. Скорее счастливая случайность, когда между двумя людьми существует полное взаимопонимание.

– Это не твоя проблема. Если они ничего плохого не сделали, никто не станет их преследовать. Через полгода об этом вообще забудут. Даже Рея Шредер не станет столько времени держать камень за пазухой, зная, что сама виновата.

– Но в них кирпичом кинула!

– Полиция все утро ищет виноватых. Мама Марджи знает, как поступать. Уж ты мне поверь. Не таким, как мы, пытаться оспаривать подобные обвинения.

* * *

Дейв Гаррисон собрал волю в кулак и решил поговорить и с мамой, и с папой. Ничего хорошего он от этого не ждал. Они действительно разделили дом черным фломастером.

Начал он с папы, Тима, который уже давным-давно не работал. То у него кружилась голова, то что-то болело. Еще он простужался, температурил. Нездоровилось ему так давно, что теперь он всего боялся. Боялся общественных мест, жарких дней, людей с кашлем или простудой. А сильнее всего боялся провала – боялся, что там можно заразиться раком. Врачи и мама Дейва называли это ипохондрией. Верить в его жалобы они перестали уже давно, поэтому он переключился на гипнотизеров, толкователей ауры и мошенников, которые обещали его вылечить, но всегда обманывали. Дейв не думал, что это ипохондрия. Папаня действительно был болен. И, десять лет прожив в одном теле с врагом, которого не изгонишь, он просто пал духом.

– Все это вообще уже ни в какие ворота, – сказал Дейв.

Они сидели в маленькой комнатке, где стоял старый диван с водонепроницаемой обивкой – набитый химией, которую с тех пор запретили в сорока штатах. Папа натащил битума на башмаках.

Пол весь измазан липкой жижей. Она расползлась по всей улице.

Тим, лениво выпятив губы, лежал на диване. Телевизор показывал единственный канал – местные новости. Сквозь помехи прорывалась история про возможную причастность педофила к гибели Шелли с Мейпл-стрит: согласно некоторым источникам, это бывший рок-музыкант Арло Уайлд. Мелькнули кадры дома Уайлдов, потом провала. Давать комментарии согласилась одна только Рея Шредер. «Я ничего не могу вам сказать наверняка, – заявила она, фанатично сверкая глазами. – Но Шелли никогда не пошла бы в этот парк сама, она явно от кого-то убегала».

– А кирпич бросил Фрицик Шредер, да? – спросил Дейв. – Ты там был?

Лицо у Тима опухло от китайских трав, которые ему прописал народный целитель. Пахло от Тима цветком сливы.

– Папа, ну я ж сказал тебе, что это все вранье. Ты чего вообще?

Тим наконец открыл глаза: зеленые лампочки, устремленные в пустоту, в уголках – комки блестящего битума.

– Ты не понимаешь, какое зло может совершить человек, – ответил он. – Я пытаюсь тебя защитить.

– Пап, ты там был вчера? Помогал им кинуть кирпич?

– А ты лишнего не болтай. Представь, что будет, если меня посадят.

Дейв представил. Без одного из родителей жизнь его станет гораздо проще. Дом опять будет целым.

Тим прочел его мысли.

– Весь дом будет твой, но вы с Адамом останетесь с ней наедине. Без всякого буфера.

После этого Дейв пошел к матери. Джейн была реальной главой семьи: оплачивала счета, покупала продукты, определяла границы. Когда Тим заболел, она искренне горевала. Засыпала в слезах и все такое. Потом слезы иссякли. А с ними и сострадание. И не только сострадание к Тиму.

Джейн собирала волосы в свободный узел, носила изящные цветастые блузки, говорила тихо – она была директором детского сада «Хилкок». Постоянно читала книги по психологии младшего возраста, получила научную степень по дошкольному образованию. Если просто разговаривать с Джейн, настоящую ни за что не увидишь: она лишь воспроизводит параграфы из учебника о том, как выражать сочувствие.

Джейн он обнаружил в родительской спальне.

Что за хрень: они даже кровать поделили. Иногда, не поступаясь ни сантиметром, спали в ней оба.

Свою сторону она застелила и сидела на ней, вокруг были аккуратно разложены бумаги. Джейн все содержала в чистоте и порядке. Никакого битума. Или крошек.

– Нужно пойти в полицию, а то еще кого-нибудь покалечат.

Из узла у нее на голове выбивались волнистые пряди. Она просматривала списки на будущий год.

– Думаешь, нужно пойти в полицию?

– Да. Потому что это неправда. Вся история про мистера Уайлда. Вранье. А все делают вид, что правда. Мы вообще не знаем, может, Шелли жива. Ты ходила на службу, а сама не знаешь, как все на самом деле.

– Ты считаешь, что мистер Уайлд невиновен?

– Я тебе это уже говорил. Причем много раз.

Тот же невозмутимый голос. Вот только на деле вовсе она не была невозмутимой. Это она поделила дом фломастером. Линия тянулась до самой кухни и кухню членила на две части – у каждого свой шкаф. Ему микроволновку, ей плиту. В суд они сходили только раз. Юристы сказали: дело затянется на долгие годы, если она не подпишет согласие отдать ему половину всего, включая ее колоссальное наследство: он ведь по состоянию здоровья не может работать. Ее это не устраивало. Она лишь подправляла линию, стоило фломастеру размазаться. Воспользовалась специальным интернет-приложением, чтобы провести ее безупречно прямо.

– Ты хочешь ему помочь, потому что боишься, что в противном случае он тебя обидит?

– Да нет, мам. Ты меня не слушаешь.

– Заинька, ты уже два раза сказал, что я тебя не слушаю. А я слушаю. С чего ты взял, что я не слушаю?

От отчаяния у Дейва по лицу покатились слезы. Она умела его доводить. Она – и больше никто. Поэтому-то он и разговаривал с ней только тогда, когда ситуация делалась ну уж совсем безвыходной.

– Мам. Ну пожалуйста. Папа болен, а Адам и не пикнет без разрешения Фрицика Шредера. Кроме нас с тобой некому, и ты прекрасно это знаешь. Мам, ну пожалуйста. Послушай меня. Крысятник – сплошные лемминги, и их родители тоже, и это из-за них миссис Уайлд в больнице. Надо что-то делать!

Джейн перевернула страницу. Дейв заметил следы битума у нее под ногтями. Выходит, она вчера тоже туда ходила. В кои-то веки родители в чем-то достигли согласия. В своей жестокости.

– То есть ты боишься, дальше будет только хуже. Полагаю, это страшно. Тебе страшно?

– Ты сука сраная, – объявил он ей.

На лице ее отразилось глубочайшее недоумение.

* * *

Противные Марклы на инцидент с кирпичом отреагировали острее других.

Шмяк!

Марк шлепнул подушкой по настольной лампе от Тиффани, та разлетелась на куски возле голых отечных ног его отца Доминика Оттоманелли. Весь пол и кожа Доминика, каким-то чудом оставшаяся целой, были усыпаны осколками.

– Чтоб тебя! Ты что творишь? – осведомился Доминик.

Марк бросил подушку и засмеялся. Майкл следом. Смех получился невеселый. Истеричный. Смех в стиле Шелли Шредер – потому что вчера они тайком выбрались из дому и последовали за родителями. Думали, занятно будет. Приключение. Смертельно опасное, но понарошку. Смертельно опасное, как в «Дэскрафте», где навстречу тебе выползает всякая жуть и потом приходится до утра прятаться.

А потом – кирпич и страшный глухой стон Арло Уайлда, когда он помогал Герти забраться в скорую, а она держала свой большой беззащитный живот, и осознание того, что это они во всем виноваты. Они знали – даже когда во всем сознавались и беспечно швыряли во все стороны слово «изнасиловал», как будто оно ничего не значит, – что мама раззвонит всем. Знали – и не удержались ради новой игровой приставки.

Это их рук дело. Из-за них пострадала славная миссис Уайлд. Может, они еще и убили ее ребенка.

Вчера вечером они добежали до дому раньше остальных. Лежали в темноте в своих смежных комнатах, делали вид, что спят. Марк рыдал без слов. Майкл засунул локоть в рот и укусил так крепко, что след оставался и через сутки с лишним. Вспухший полукруг, зуб за зубом.

Сегодня они обменялись спальнями. Старая игра, еще дошкольных времен, давно заброшенная. Откликались не на свои имена. Пытались стать другими людьми. Выскочить из собственной шкуры. Вот только на сей раз не помогло. Залезть в шкуру брата – почти то же, что и в собственную.

Часть гнева они выплеснули наружу. Расшвыряли грязное белье, лежавшее в шкафу. Взяли садовые ножницы, пошли к батуту и проткнули его в шести местах. Разорвали все мамины пакеты с фасолью и мятой. А потом, пачкая битумом пол по всему дому, поплотнее запихали подушки в наволочки и отправились лупцевать лампы, книжные полки и друг друга.

– Подмети за собой. Деньги не растут на деревьях, – распорядился Доминик, мужчина обычного телосложения, но с огромным животом. В складки его ушной раковины набился битум. Погибшая лампа от Тиффани лежала у его ног.

– Мама подметет, – сказал Марк.

– Не гони, – сказал его брат Майкл.

И они с удивительным единодушием треснули отца подушками, причем очень крепко.

– Ты, козел жирный, – сказал Марк, и лицо его яростно перекосилось.

Доминик наступил на осколок расписного стекла – выпученный глаз стрекозы. По полу заструилась кровь. На глаза навернулись слезы. Плакал здоровущий мужик, отец, с кулаками размером с боксерские перчатки. Они не этого хотели. Они хотели, чтобы он на них наорал. Наказал за проступок. Объяснил, как поступают, а как нет. Хотели, чтобы кто-то вменяемый взял на себя руководство всей семьей, обратил вспять все то страшное, что случилось сперва с Шелли, потом с миссис Уайлд, а теперь подступило и к остальным.

– Пап, давай! Хватай подушку! – подначил Майкл. Замахнулся снова, на сей раз кулаком, целя Доминику в промежность.

Они ждали, что отец заорет.

Но он осторожно отступил назад – оставляя кровавый след. Проговорил с прежней мягкостью:

– Мальчики. Знаю, что сидеть дома тяжело, но не шумите так. Займитесь чем-нибудь. Поиграйте в видеоигру, которую вам купила мама.

Марклы с улыбкой переглянулись. Наконец-то. Сейчас все будет. Наконец-то кто-то здесь наведет порядок. Марк указал на игровую приставку. Которую им купили за то, что они продали Уайлдов.

– Помехи. Не выйдет ничего, – сказал он.

Приставку разнесли на куски пластмассы и обрывки проводов. В крошечных обломках непримиримо отражались солнечные лучи.

– Зачем вы так? – прошипел Доминик, лицо его было мокрым от слез. А потом он закрыл дверь в комнату Марка, оставив их наедине.

* * *

Жену Линду Доминик обнаружил на кухне. Кругленькая, ходит в комбинезонах, просторных брюках и удобных мягких туфлях с открытым носом.

– Я больше не могу, – высказался он. – Они чудовища.

В обычном случае Линда встала бы на их защиту. Заговорила бы про теленяню, которая утверждает, что детей нужно хвалить и защищать. Но на сей раз она расплакалась.

– Сегодня совсем ни в какие ворота!

Он медленно двинулся в ее сторону – как будто если не спешить, можно придумать какие-то слова. За ним тянулся кровавый след. Линда похлопала ладонью по стулу рядом с собой. Кондиционер не работал, зной был густым, удручающим. Она по очереди осмотрела его ступни, отыскала три крошечных осколка, вытащила.

– Помнишь воспитательницу из «Пингвинов»? Она постоянно твердила, какие они воспитанные мальчики. Называла их ангелочками… – сказала Линда. – Считала, что Марк лидер. А Майкл художник. Так хвалила.

– А я и не помню. Это в котором детском саду? – При церкви… А вчера мне из их лагеря позвонили. Директор употребила слово «бездушные». Они бездушно ведут себя с другими. Как такое может быть? Кто их этому учит?

– Мы столько им всего даем. А они и поблагодарить-то не потрудятся, – ответил Доминик.

Линда промокнула ватой его ноги. Порезы были пустяковые, но мышцы у него болели. Поднимать тяжести он бросил, но по-прежнему работал прорабом на стройках. Она сжала свод стопы, стало больнее. А потом боль вдруг вытекла наружу, как сок из лимона.

– И в саду мне совсем не помогают.

Доминик огляделся. Беспорядок в доме уже давно. Красивые вещи, тиковые столы, антикварные стулья. Но здесь живут буйные дети, и дом разваливается. Стыдно ему было в этом признаться. Личная неудача.

– Из-за видеоигр?

Она все терла ему ноги.

– Я раньше думала, дело в Дейве Гаррисоне. Ну правда. Родители дом поделили. Сын – клейма негде ставить. Или в Чарли. Ты что хочешь говори, но две матери – это ненормально. А вот теперь я уж и не знаю. Все эти разговоры про Арло.

– Ты это о чем?

– Столько вещей на это указывало. Питаются как-то странно, курят дешевый «Парламент». Груди у Герти явно не свои, а она их выставляет, да так бесстыдно. Арло на всех орет, даже когда доволен.

И никаких границ. Мы думали, они к другим не полезут. Но мы их недооценили. Уже всем ясно, что он надругался над Шелли. Без всяких сомнений. Рея не стала бы врать в таком важном вопросе. Она слишком хороший человек.

– Это я знаю.

– Так что мы вчера поступили правильно.

– Да, конечно.

– Зуб даю, что она вообще не пострадала. Не мог этот кирпич в нее попасть.

– Я об этом даже не подумал. Ты права. Наверняка она не пострадала.

– А у нас выбора не было, Дом. Арло страшное сотворил, причем прямо у нас под носом.

– Да. Мне об этом даже думать противно.

– Вот поэтому все и происходит: нам самое худшее себе даже и не представить.

Наверху бесились дети. Что-то расколотили. Издавали какие-то нечеловеческие гортанные звуки, будто персонажи из «Пиноккио», пересидевшие на Острове удовольствий.

– Ты думаешь, он их трогал? – сказал наконец Доминик. – Прямо у нас в доме? Пока все ужинали?