Текст книги "Рождение Глубинных (СИ)"
Автор книги: Салават Булякаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)
Глава 10. Возвращение и ритуал
Серая пелена рассвета застала «Сирануи» на подходах к Осаке. Небо и море слились в одно мутное, свинцовое пространство, лишенное горизонта, будто мир затянула гигантская влажная вата. Казалось, сам океан, устав от игры, выдохнул их обратно на сушу – обожженных страхом и пахнущих глубинным илом.
Кейджи стоял у штурвала, его пальцы привычно сжимали прохладный, потрескавшийся от соленых брызг пластик. Но взгляд был устремлен не на мерцающие огни порта или навигационные карты, а внутрь себя, на те образы, что навсегда выжглись в памяти: черный, неестественно острый силуэт скалы-Клыка, оскал ржавых бортов, наползающих друг на друга в вечном танце смерти, и главное – искаженное болью и ужасом лицо Ами в момент удара волны.
За его спиной царила не благодатная тишина глубин, а тяжелая, гнетущая, густая как кисель. Ее нарушал лишь приглушенный, утробный рокот двигателя, да прерывистое, чуть сдавленное дыхание Ами. Она дремала в кресле, закутанная в одеяло, каждое всхлипывающее вдыхание которой отзывалось в Кейджи уколом вины. Рин и Рэн сидели на корме, прислонившись спинами друг к другу, как два изможденных, но неусыпных стража. Их обычно выразительные, полные озорства лица были пусты и неподвижны, веки прикрыты, но Кейджи знал – они не спят. Они молчаливо переваривали пережитый кошмар, их синхронная связь работала теперь на уровне общего, невысказанного шока, усиливая его в два раза.
Он посмотрел на приближающиеся, размытые в утренней дымке огни порта. Обычно возвращение домой, даже после тяжелого похода, вызывало щемящее чувство облегчения.
«Сирануи» плавно, почти призрачно, вошла в знакомую акваторию марины. Маневры по швартовке были отточены до автоматизма, словно их совершали марионетки. Близнецы молча встали, их движения были замедленными, плавными, как у сомнамбул. Они без единого слова перебросили швартовы, их взгляды упорно избегали Кейджи. Казалось, они боятся, что одно неверное слово, один встречный взгляд снова привлечет внимание тех темных, древних сил, с которыми они столкнулись у подножия Клыка.
Когда корпус катера с глухим, усталым стуком коснулся резинового отбойника причала, не прозвучало облегченных вздохов, не родилось привычных, снимающих напряжение шуток. Была лишь эта оглушительная, звенящая тишина, в которой пульсировал отзвук океанского гула. Возвращение состоялось. Но это было возвращение других людей – тех, кто заглянул в бездну и унес ее частицу с собой.
Двигатель смолк, и наступившая абсолютная тишина обрушилась на них с новой силой. Воздух, пропитанный запахом соляной воды, мазута, пота и страха, застыл неподвижно. Казалось, даже чайки замолчали, провожая их немым укором.
Рин и Рэн, словно повинуясь незримому сигналу, синхронно поднялись. Их движения были отрепетированно-плавными, но в них не было прежней, отточенной легкости атлетов – лишь тяжелая, почти церемониальная торжественность, будто они двигались сквозь плотную воду. Они медленно, не спеша, подошли к Кейджи, остановившись перед ним в шаге, создавая дистанцию почтительности. Их лица, обычно оживленные внутренним светом и молчаливым пониманием, были бледны, как бумага, и непроницаемы, словно каменные маски самураев из древних легенд.
Не сговариваясь, как единый организм, они склонились в низком, почти девяностоградусном поклоне. Это был не формальный жест вежливости наемных работников, а древний, уходящий корнями в саму суть их культуры ритуал – благодарности, преклонения и… отречения. Длинные черные волосы Рин и коротко стриженные виски Рэна на мгновение скрыли их лица от мира, отгородившись от реальности.
– Танака-сенсей, – голос Рин прозвучал тихо, но с хрустальной четкостью, разрезая звенящую тишину. – Мы в неоплатном долгу. Духи океана были милостивы, что позволили нам вернуться живыми под вашим руководством.
Они выпрямились с той же медленной грацией. Их глаза, устремленные на Кейджи, выражали целую бурю чувств: безграничную благодарность, граничащую с благоговением перед тем, кто вывел их из ада; преданность, выкованную в кромешном ужасе глубины; и животный, первобытный страх, который уже навсегда поселился в глубине их зрачков, как клеймо.
– Наш путь теперь лежит в храм, – добавил Рэн, и в его словах была не просьба о разрешении, а констатация неотвратимого факта. – Мы должны вознести благодарность Океану-сама и молиться о его прощении. За наше вторжение. За осквернение его священного покоя.
Они снова коротко, почти машинально кивнули, развернулись и, не оглядываясь, зашагали по серому, потрескавшемуся бетону причала. Их спины, прямые и гордые, казались одновременно символом несгибаемой воли и щитом, наглухо отгораживающим их внутренний, наполненный ужасом мир от жестокой реальности. Они уходили не просто домой. Они уходили искать спасения для своих душ, оставив Кейджи наедине с его грузом ответственности и тихой, раненой Ами. Разлом в команде, едва наметившийся у «Клыка», теперь прошел явной, глубокой трещиной, разделив их на тех, кто ищет утешения в вере, и тех, кто остался лицом к лицу с холодным рационализмом случившейся трагедии.
Кейджи смотрел вслед удаляющимся, растворяющимся в утренней дымке силуэтам близнецов, пока они окончательно не исчезли из вида. Тишина, которую они оставили после себя, была уже иной – одинокой, гнетущей, полной тягостного предчувствия. Он обернулся к Ами. Она сидела на койке в рубке, все так же закутавшись в мокрое одеяло, и смотрела в пустоту где-то между грязным причалом и палубой «Сирануи». Ее обычно ясный, цепкий, все подмечающий взгляд был мутным, отсутствующим, устремленным внутрь себя, в повторение пережитого кошмара.
– В больницу. Сейчас же, – сказал он твердо, не ожидая и не допуская возражений. Спорить она и не пыталась, лишь кивнула с трудом, медленно и болезненно поднявшись. Он взял ее под локоть здоровой руки, чувствуя, как все ее тело напряжено и дрожит от шока и боли.
Дорога в такси превратилась в подобие странного траурного кортежа. Водитель, пахнущий чесноком и старым табаком, бросал на них косые взгляды через зеркало заднего вида, но молчал, чувствуя гнетущую атмосферу. Ами прижалась лбом к холодному стеклу, глядя на проплывающие мимо серые улицы. Запах дезинфекции в приемном покое городской больницы ударил в нос резкой, антисептической нотой, контрастирующей с соленым воздухом моря. Бесстрастные, уставшие лица дежурного персонала, бланки, которые нужно было заполнять дрожащей от усталости рукой, – все это сливалось в одно сплошное серое, безразличное пятно. Кейджи механически вписывал данные, отвечал на формальные вопросы, пока Ами сидела на пластиковом стуле в коридоре, вжавшись в спинку, стараясь не двигать поврежденным плечом, на котором проступало багровое пятно гематомы.
Потом был кабинет травматолога. Пожилой врач с лицом, испещренным морщинами, как навигационной картой, и усталыми, но невероятно опытными и точными руками, аккуратно, почти бережно осмотрел раны. Его холодные пальцы легли на воспаленную, горячую кожу вокруг сведенной судорогой боли мышцы с точностью скальпеля.
– На рентген. И срочно, – коротко бросил он медсестре, и в его голосе не было ни сочувствия, ни осуждения, лишь профессиональная усталость.
Кейджи ждал в коридоре, уставившись в глянцевый, отполированный тысячами ног пол. Каждая минута тянулась мучительно долго, наполненная тяжкими мыслями. Он снова и снова прокручивал в голове момент удара волны, ища тот самый миг, когда он мог бы что-то изменить, успеть подставить свое плечо вместо ее. Наконец, их снова вызвали в кабинет. Врач уже изучал свежий, еще пахнущий химикатами снимок на световом экране. Темные и светлые тени костей и мягких тканей выглядели как карта неизвестной, враждебной территории, которую предстояло завоевать ценой боли и времени.
– Сотрясение головы, сильный ушиб, глубокое повреждение мягких тканей, – голос врача был ровным, монотонным, как заученная сводка погоды. – Нужен полный покой. Абсолютный. Никаких нагрузок на руку и плечевой пояс. И, раз уж вы, как я понимаю, моряки, – он посмотрел поверх очков то на бледную Ами, то на осунувшегося Кейджи, – скажу особо и предельно ясно: о каких-либо погружениях, качке, работе с оборудованием не может быть и речи. Категорически. Минимум на полгода. Понятно?
Слово «полгода» повисло в воздухе между ними тяжелым, осязаемым приговором. Оно разбивало в прах все их планы, все контракты, все надежды на скорое возвращение к морю, которое было для Ами не работой, а смыслом существования. Ами молча кивнула, глядя в пол, и в ее покорности была такая безысходность, что у Кейджи сжалось сердце. Казалось, этот официальный, беспристрастный вердикт добил ее сильнее, чем сама травма и пережитый ужас.
Обратная дорога в такси была еще более безмолвной и тягостной. Приговор врача лег между ними непреодолимой стеной. Дверь в ее квартиру открылась со скрипом, впустив их в знакомое, но теперь странно чужое пространство. Воздух был спертым, пах пылью, одиночеством и застоявшейся жизнью.
Кейджи помог ей дойти до спальни, уложил на промятую кровать, накрыл легким одеялом. На прикроватной тумбочке он аккуратно, с какой-то болезненной педантичностью, разложил выданные в больнице обезболивающие, поставил графин с чистой водой и стакан.
– Спи, – сказал он, и его собственный голос прозвучал хрипло и непривычно. – Я здесь. Я никуда не уйду.
Ами лишь повернулась лицом к стене, не отвечая. Ее молчание было красноречивее любых слов. Тяжелой ношей была не ее физическая слабость, а этот вердикт, эта внезапная, унизительная беспомощность человека, чья жизнь, сила и независимость были неразрывно связаны с морем. И Кейджи понимал, что эта ноша – необходимость быть опорой, каменной стеной для того, кого он, по сути, и привел к этой беде, – теперь останется с ним надолго, если не навсегда.
Убедившись, что дыхание Ами выровнялось и она погрузилась в тяжелый, лекарственный сон, Кейджи на цыпочках вышел из спальни, притворив за собой дверь. Он прошел в гостиную, где царил привычный ему хаос из стопок книг по океанографии, распечатанных карт и дисков с архивами морских катастроф. Безжизненный голубой свет большого монитора стал единственным источником освещения, выхватывая из полумрака знакомые очертания и отбрасывая сизые тени на стены.
Он запустил программу для монтажа. На экране ожила, закрутилась история их недавнего поиска, упакованная в аккуратные клипы и таймлайн. Началось все с кадров их первого, такого оглушительного триумфа: сияющие, загорелые лица на палубе после съемок «Синсё-мару»; толпы журналистов в порту, ослепляющие вспышки камер; газетные заголовки на японском: «Сенсация от Танака и Танака! Затерянный клад эпохи Эдо!». Затем – кадр, снятый уже на берегу, в квартире Сато-сан: трогательное, душераздирающее интервью с морщинистой, но исполненной достоинства Сато-сан, умоляющей найти следы «Сёё-мару» и ее сына. Съемки плавно перетекали в рабочие будни, создавая образ идеальной, увлеченной и сплоченной команды: Кейджи и Ами склонились над разложенными на столе картами, их лица серьезны и сосредоточенны; близнецы листают пожелтевшие, истончившиеся от времени судовые журналы в городском архиве, выискивая зацепки, подготовка снаряжения.
Потом – море. Красивые, почти идиллические кадры с борта «Сирануи»: умиротворенная, переливающаяся на солнце океанская гладь; стайка дельфинов, резвящихся на форштевне; лица команды, озаренные предвкушением нового открытия. Ами за кадром спокойным, ровным, научным голосом комментирует расчеты течений и вероятные координаты. Все было выстроено идеально, как голливудский блокбастер: завязка, развитие действия, напряженный поиск.
И вот – кульминация. Кадры, подписанные в проекте как «съемки с глубоководного аппарата». На экране – те самые, леденящие душу изображения. Непроглядный мрак, прорезаемый тонким лучом фонаря, выхватывающим из тьмы призрачные, неестественные очертания «Клыка». Нагромождения обломков судов разных эпох, вросших в скалу и друг в друга, создавая кошмарный, многослойный археологический памятник смерти, понимание, что здесь покоятся останки не одной сотни моряков... Названия кораблей, где они видны, и наконец, главная «находка» – ржавый, облепленный ракушками борт «Сёё-мару» с едва читаемым, полустершимся названием.
Кейджи смотрел на эту картинку, и его начинало тошнить от осознания лжи, в которую он был вынужден облечь правду. Он-то знал, что это не бездушный титановый аппарат опускался в черную, давящую бездну. Это был он. Он чувствовал на своей коже, на своих барабанных перепонках тот леденящий, пронизывающий до костей холод, не имеющий ничего общего с освежающей водой у поверхности. Он вспоминал то физическое давление, что сжимало его череп, пытаясь раздавить, вдавить в грязь. И тот животный, неконтролируемый ужас, что скребся ледяными когтями по ребрам, шепча древние инстинкты беги-спасайся. Он помнил вкус собственного страха на языке – медный, противный, когда луч его фонаря выхватывал из мрака неестественно белый, почти зубастый оскал разломанной пополам современной яхты, уничтоженной неведомой, бессмысленной силой.
Они монтировали красивую, удобоваримую легенду для телезрителей, жаждущих зрелищ. Но здесь, в гнетущей тишине комнаты, залитой синим светом экрана, он видел за этими картинками совсем иное: не триумф, а акт осквернения. Не открытие, а грозное предупреждение. И его руки, лежавшие сейчас на холодной клавиатуре, помнили не пластиковые клавиши, а шершавую, обросшую слизистыми водорослями и острыми ракушками поверхность скалы, за которой зияла вечная, живая тьма. Они создавали фильм, а он заново переживал исповедь, которую нельзя было показать никому.
Свет монитора погас, отложив призрачные видения до завтрашнего дня, до новых сил продолжать этот маскарад. Кейджи потянулся, чувствуя, как позвонки хрустят от долгой, неподвижной скованности, наполняя тело тупой болью. В квартире, наконец-то, воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным, навязчивым тиканьем настенных часов и прерывистым, хрипловатым дыханием из спальни. Он подумал, что Ами наконец спит глубоким сном, и уже собрался идти на кухню, чтобы заварить себе крепкого, обжигающего чаю, как вдруг услышал тихий, едва различимый голос:
– Кей?
Он замер на полпути, потом медленно, стараясь не скрипеть половицами, вошел в спальню. Ами лежала на боку, укрытая до подбородка одеялом, и смотрела на него широко раскрытыми глазами. В них не было и следа сна – только глубокая, вымотавшая усталость и какая-то новая, незнакомая, пугающая его глубина, как у человека, увидевшего призрака.
– Не спится? – глупо, по-детски беспомощно спросил он, садясь на край кровати, отчего пружины жалобно заскрипели.
Она покачала головой, не отводя взгляда, в котором плавала муть недавнего кошмара.
– Я видела эти кадры… перед тем, как уснуть. Они у меня перед глазами. Они… живые.
Кейджи молчал, давая ей говорить, понимая, что эта исповедь – единственное лекарство, которое может ей сейчас помочь.
– Мы все неправильно поняли, – прошептала она, и голос ее дрогнул, сорвался на высокой ноте. – Мы думали, это просто аномалия, гиблое место… ну, знаешь, как Бермудский треугольник. Что-то физическое, что можно измерить, объяснить течениями, магнитными полями. Но это не так.
Она перевела взгляд на потолок, заляпанный тенями от уличного фонаря, словно видя там отражение своих мыслей, той бездны, что открылась им.
– Это место… оно живое, Кей. Оно не просто затягивает корабли, как ловушка. Оно их… пожирает. И мы пришли туда, как наглые, слепые щенки, тычая камерой в чужую, священную спальню. Мы осквернили его. Потревожили.
Она повернулась к нему, и в ее глазах, всегда таких ясных и логичных, стоял уже не рациональный страх ученого перед неизвестной опасностью, а древний, первобытный, животный ужас перед непостижимым, перед Ликом, который нельзя описать формулой.
– Ты чувствовал? Там, внизу? – спросила она, вцепляясь тонкими, бледными пальцами в край одеяла. – Не просто холод и давление. Там была… злоба. Ненависть. Старая, как сам этот мир. Как будто сама скала, каждый ее камень, смотрела на нас и ненавидела за наше вторжение, за нашу наглость дышать в ее владениях.
Кейджи медленно кивнул. Он чувствовал. Он чувствовал это каждой клеткой своего измененного, становящегося иным тела. Это было не образное выражение, не метафора испуганного сознания. Это было знание, выжженное в подкорке, на уровне инстинкта. Это была воля, с которой столкнулась его собственная, молодая и дерзкая воля.
– Духи моря, о которых говорят близнецы… – тихо, почти беззвучно произнесла Ами, и ее голос снова сорвался. – Может, они не суеверны. Может, они просто… видят. Видят то, что мы, с нашим жалким научным инструментарием, увидеть не в состоянии. Мы разбудили то, что спало веками. И теперь оно обратило на нас свой взгляд. И этот взгляд… он недобрый.
Она не плакала. Слез не было. Была лишь леденящая, беспросветная уверенность, поделившая ее жизнь, ее картину мира на «до» и «после». Ее рационализм, ее стройная научная картина мира дали глубокую, неисправимую трещину, и из этой трещины на свет выползало нечто древнее, хаотичное и пугающее. И в этой немой исповеди, в этом признании крушения всего, во что она верила, Кейджи впервые за все время почувствовал не просто ответственность за ее физическую жизнь, а страшную, всепоглощающую вину за сломанную веру, за отнятый у нее покой.
Пока в душной, пропахшей лекарствами квартире Ами изливала свой страх единственному, кто мог ее понять, в древнем синтоистском храме на тихой, заросшей мхом окраине Осаки царила иная, вечная прохлада. Воздух был густым, тяжелым от запахов старого, темного дерева кедра, расплавленного пчелиного воска и сладковатого, дурманящего аромата сандала. Пламя единственной толстой свечи, которую они приобрели у сонного, старого монаха у входа, отбрасывало на стены гигантские, пляшущие и искажающиеся тени массивных колонн и безмятежных ликов бодхисаттв.
Рин и Рэн стояли на коленях на холодных, отполированных тысячами коленей каменных плитах перед главным алтарем, их позы были идеально симметричны, словно они были не двумя людьми, а двумя половинками одного целого, обратившегося к божеству. Не было нужды в словах, в шепоте молитв. Их молитва была не вербальной, а целостной, текущей по той невидимой, но прочнейшей нити, что связывала их души в единый разум.
Они не просили богатства, славы или удачи в будущих предприятиях. Они не благодарили за спасение как за простую удачу, за счастливый билет. Их синхронное, слитое воедино сознание было направлено на одну-единственную цель – искупление. Очищение.
Мы принесли извинения, Океан-сама, – витал их общий, немой посыл в затхлом, священном воздухе храма. Мы, слепые, дерзкие котята, вторглись в Твои священные, запретные чертоги. Мы потревожили Твой гневный, вечный покой у подножия Клыка. Мы увидели Твою безграничную мощь и Твою справедливую кару. Прости нашу глупость, нашу дерзость.
Рин чувствовала, как ледяной камень пола каменными иглами впивается в ее колени, посылая в мозг волны боли, и это было частью ритуала – малое, символическое искупление, добровольно принятое страдание. Рэн, с закрытыми глазами, снова и снова переживал тот леденящий, парализующий ужас, что исходил от черной скалы, и мысленно склонялся перед ним еще ниже, почти касаясь лбом камня, признавая его могущество.
Их ритуал был не монологом, а диалогом с безмолвной стихией. Они слушали тишину храма, в которой, как им казалось, слышался отдаленный, глухой отголосок океанского гула, биения сердца мира. Они не искали защиты для себя лично. Они просили милости, снисхождения для того, кто повел их в эту бездну, кто принял на себя главный удар. Дай сил Танака-сенсею. Дай ему мудрости не гневить Тебя снова своим стремлением вперед. Отведи Твой карающий взор от него. Весь гнев, всю ярость прими на нас. Мы – твои верные слуги.
Они провели так больше часа, не шелохнувшись, как две каменные статуи. Когда они наконец поднялись, чтобы тихо, не оглядываясь, покинуть храм, их лица были спокойны, но не просветленны. На них лежала печать принятой, добровольно взваленной на себя судьбы. Они не сняли с себя груз пережитого ужаса, они надели его, как тяжелое, но необходимое одеяние служения. Они заключили с океаном не мирный договор равных, а договор вассалов с грозным, непредсказуемым сюзереном.
Вернувшись из храма, Рин и Рэн не пошли по своим домам, не потянулись к комфорту и теплу. Почти бессознательно, повинуясь зову, который теперь звучал в них громче любого другого, они пришли обратно в порт и молча, как тени, взошли на борт «Сирануи». Они пришли не как члены команды, готовящиеся к новому выходу, а как хранители святыни, стражи порога. Они молча проверили натяжение швартовых, убрали с палубы последние, забытые следы их рокового рейса – обрывок веревки, пустую пластиковую бутылку, зачехлили лебедку и другое оборудование. Их движения были лишены прежней, спортивной легкости, но обрели новую, ритуальную, отточенную веками точность. Корабль был больше не инструментом для открытий и заработка. Он стал ковчегом, побывавшим в царстве мертвых, прикоснувшимся к тайне, и теперь требовал очищения, умиротворения. Закончив, они уселись на корме, плечом к плечу, не говоря ни слова, обратив свои лица не к городу, а к темному, бескрайнему морю, и замерли в немом, сосредоточенном бдении.
В квартире Ами наконец погрузилась в тяжелый, забытьевый, лекарственный сон. Ее дыхание выровнялось, стало глубже, но пальцы все еще судорожно сжимали край одеяла, выдавая внутреннее напряжение, которое не могла снять даже морфийная дрема. Кейджи сидел у ее кровати на жестком стуле, слушая этот прерывистый шепот легких и нарастающий гул пробуждающегося города за окном.
Он смотрел на спящее, осунувшееся лицо Ами, на глубокие тени под глазами и следы боли, застывшие в уголках губ, и окончательно понимал. Их «открытие» не было победой. «Кладбище кораблей» не было научной сенсацией, которая принесет им славу и деньги. Это был Порог. Дверь, которую они в своем ослеплении и дерзости неосторожно распахнули, и из которой на них пахнуло ледяным, соленым дыханием иной, древней и безразличной к ним реальности, где их человеческие законы, логика и амбиции были не просто бессильны, а смехотворны.
Тогда мы не понимали, что нашли не могилу, а колыбель. Мы видели смерть судов, их последний причал, место последнего упокоения. Мы оплакивали гибель старого, не видя семян, что уже проросли в их темных, затопленных трюмах, новой жизни, что началась с их гибели. «Клык» был не палачом, бездумно уничтожающим всё живое. Он был жерновом, гигантским, неумолимым жерновом эволюции, перемалывающим старый, отживший мир, чтобы дать пищу, строительный материал миру новому. Мы, дрожа от ужаса, стояли у врат этого нового мира и принимали его суровый, безэмоциональный лик за лик смерти. Так слепой, новорожденный котенок принимает нежную ласку гигантской материнской руки за атаку хищника. Наш страх был необходим. Он был тем горьким, но целительным лекарством, что начало медленно, но верно убивать в нас последнюю, самую опасную иллюзию – иллюзию человеческого превосходства над стихией.
Близнецы чувствовали это на уровне инстинкта, через свою мистическую, необъяснимую связь с потусторонним. Ами – через слом, разрушение собственной, выстроенной годами рациональной картины мира. А он… он чувствовал это каждой фиброй, каждой клеткой своего измененного, мутировавшего тела, которое все меньше помнило свою первоначальную, сухопутную форму. Океан больше не был средой, стихией, которую можно покорить или изучить. Он был Сущим. Живым, дышащим, мыслящим в своих непостижимых категориях. И они, со своей детской дерзостью, привлекли к себе Его внимание. И это внимание было испепеляющим.
Ами пыталась измерить бездну аршином логики, скальпелем анализа. Близнецы – умилостивить ее, как древнее, капризное божество, принося молитвы и поклоны. И лишь мое тело, уже начавшее забывать форму, данную мне на суше, уже начавшее дышать водой, знало простую и страшную правду. Мы не просили милости. Мы заявляли о своих правах. Правах ребенка, впервые вошедшего в дом могущественного Отца и с порога требующего свою долю наследства. Наша дерзость была столь же естественна, сколь и слепа. «Клык» был нашим первым, суровым уроком смирения. Первым, едва уловимым намеком на истинные, немыслимые масштабы того наследства, что ждало нас в пучинах.
Он посмотрел в темное, отражающее комнату окно, за которым мерцали тусклые огни порта и маяка. Где-то там, в этой ночи, стояла «Сирануи», а на ее холодной палубе сидели двое его первых, верных последователей, молящихся духам моря о его спасении. Здесь, в душной комнате, лежала женщина, чья вера в разум и науку была разрушена до основания. А он сидел между ними, прошедший через ад глубины и вынесший оттуда не славу и не добычу, а страшное, давящее знание о том, что все только начинается.
Спящая, сломленная Ами, бодрствующие, преданные близнецы и я, застывший между двумя этими мирами, между прошлым и будущим – это был точный, кристально ясный прообраз того, чем нам предстояло стать. Ядром новой цивилизации. Я еще не был лидером, вождем, пророком. Я был точкой сборки, живым кристаллом, вокруг которого в муках и страхе начинала кристаллизоваться новая форма жизни. Их вера, их страх, их слом – все это было сырьем, горной породой, в которой таился бриллиант невиданной чистоты и силы. Я не знал тогда, не мог даже предположить, что огранка этого алмаза потребует таких нечеловеческих жертв и такой бесконечной боли.
Тихо, стараясь не издать ни звука, он встал, чтобы не разбудить Ами, и подошел к самому окну, упершись лбом в холодное стекло. За ним лежал спящий город – последний оплот старого мира, а дальше, за молом, начиналась та самая бездна, из которой они только что вернулись. Они вернулись из самого опасного плавания в своей жизни, но пути назад не было. Они стояли на самом краю, на пороге новой реальности, и следующий шаг, который ему предстояло сделать, должен был увести их всех в неизвестность, от которой стыла кровь и захватывало дух. Глава их старой жизни закрывалась, но не история. Она только начиналась. И начиналась она с этой гнетущей тишины, с этого пронизывающего страха и с тяжелого, невыносимого груза ответственности на плечах человека по имени Кейджи Танака, который когда-то, в другой жизни, был Алексеем Петровым.
И я сделал этот шаг. Не как герой, возглашающий победу, а как осужденный, идущий на эшафот, за которым вместо небытия открывалась вечность. Мы все тогда, каждый по-своему, сделали свой шаг. Ами – шаг в отречение от старого разума. Близнецы – шаг в объятия нового, сурового бога. А я… я просто перестал сопротивляться тому мощному, неумолимому течению, что с самого начала несло нас всех к «Клыку», а потом и дальше, в самые сердцевины океана. Это и есть истинное рождение Глубинных: не триумфальное шествие, не громкая декларация, а тихое, неотвратимое, как прилив, погружение. Без гарантий, без карт, с одним лишь страхом и смутной надеждой в сердце.
