Текст книги "Рождение Глубинных (СИ)"
Автор книги: Салават Булякаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)
Глава 19. Раскол
Солнце над Бонди-Бич казалось ярче, чем где-либо еще. Воздух, напоенный соленым бризом, был кристально чистым. Но не это заставляло замирать сердце вновь прибывших.
Всего несколько недель назад они были тенями. Людьми с землистыми лицами, впалыми щеками, глазами, потухшими от безнадежности. Их тела были изношены каторжным трудом, кожа покрыта ссадинами и грязью. Теперь они смотрели на свое отражение в мокром песке, на которое накатывала прозрачная волна, и видели незнакомцев. Не просто выздоровевших людей. Идеальных незнакомцев.
Кожа, еще недавно шелушащаяся и обветренная, стала гладкой и упругой, словно у детей. Черты лица, обезображенные годами лишений, обрели утраченную симметрию и гармонию. Вместо сгорбленных спин – гордая осанка, вместо дрожащих от слабости рук – уверенные движения. Они не просто пришли в норму. Они стали лучше нормы. Они стали эталоном.
И это был лишь базовый уровень. То, что творилось вокруг них на пляже, было зрелищем, больше подходящим для фантастического фильма, чем для реальности.
Молодая девушка с восточными чертами лица сидела на полотенце, закрыв глаза. Ее губы были сжаты в тонкую линию концентрации. И прямо на глазах у изумленных новичков ее волосы, иссиня-черные, начали светлеть у корней, расползаясь солнечно-медовой прядью, пока вся грива не приобрела цвет спелой пшеницы. Она открыла глаза – и они сияли теперь не карим, а ярко-изумрудным цветом.
Неподалеку группа юношей, явно недавно прибывших с азиатских плантаций, с восторгом экспериментировала со своими телами. Один «накачал» бицепсы до невероятных объемов, другой убрал лишние сантиметры с талии, третий пытался придать своему лицу более мужественные, резкие черты. Это напоминало лепку из глины, где материалом было живое тело. Смех, доносящийся от них, был светлым и беззаботным – смехом людей, впервые в жизни получивших полный контроль над своей физической оболочкой.
Для «Глубинных» это стало новой нормой, языком самовыражения, даже формой легкомысленного соревнования. «Смотри, что я могу!» – словно говорила каждая измененная черта. За полтора года, прошедших с момента исхода, Австралия превратилась в гигантскую мастерскую по самосовершенствованию. Красота, недостижимая для «сухих» даже с помощью лучших хирургов, здесь становилась повседневностью, делом нескольких часов концентрации.
И на фоне этого карнавала жизни и красоты «сухопутные» австралийцы, а также туристы из США и Европы, выглядели блекло, почти ущербно. Они были теми, кого «Судный луч» обошел стороной. Их генотип не обладал пластичностью.
Пара «сухих» туристов из Калифорнии, еще недавно считавших эталоном голливудскую улыбку и накачанные в спортзале тела, сидела в пляжном кафе и с нескрываемой завистью наблюдала за проходящими мимо «Глубинными». Девушка с идеальной, словно фарфоровой, кожей и фигурой, которую природа не создает, вызывала у них не восхищение, а глухое раздражение.
– Смотри, опять эти... мутанты, – прошипел парень, отводя взгляд. – Как в парке аттракционов. Ненатурально.
– У них даже пор не видно, – с завистью добавила его подруга, поправляя полотенце на своих бедрах, которые вдруг показались ей слишком полными. – И все как на подбор. Жутковато.
Напряжение витало в воздухе, осязаемое, как влажность перед грозой. Взгляды «сухих» стали скользящими, быстрыми, полными непроизвольной оценки и скрытой неприязни. Они начинали сторониться «мокрых» в очередях, в транспорте, отсаживаться от них в кафе. Их мир, некогда однородный, раскололся на два лагеря: на тех, кто мог творить себя заново, и тех, кто был навсегда заперт в своей данной от рождения оболочке. И этот раскол был куда глубже, чем любое социальное или экономическое неравенство. Это был видовой раскол. И он порождал первобытный, животный страх, который очень скоро должен был перерасти в ненависть.
Тишину на мостике «Утренней Зари» нарушал лишь тихий гул серверов и сменяющиеся на огромном экране картинки. Алексей, откинувшись в кресле, с холодным, аналитическим спокойствием наблюдал за тем, как старый мир корчится в родовых схватках нового. Он не просто следил за новостями – он изучал симптомы болезни под названием «страх». И симптомы эти становились все ярче.
Экран разделился на несколько секций, каждая из которых была порталом в один из очагов нарастающей истерии.
Секция 1: Экономический гнев. «Он украл наше будущее!»
В студии московского телеканала, отделанной дорогим деревом, лицо известного олигарха, владельца разорившихся агрохолдингов, было багровым от бессильной ярости. Он почти не давал говорить ведущему, тыча пальцем в камеру.
– Вы понимаете, что этот… Архант – не пророк! – его голос срывался на фальцет. – Он – самый настоящий экономический террорист! Он целенаправленно уничтожает экономики целых регионов! Миллионы рабочих рук! Целые отрасли! Я сейчас не о своих деньгах, я о стабильности! Кто будет кормить страну? Кто будет работать на заводах? Эти… эти русалки?!
Камера переключилась на кадры пустующих цехов и гниющих на полях урожаев. Закадровый голос вещал трагично: «В результате массового исхода дешевой рабочей силы цены на продукты первой необходимости за последний месяц выросли на триста процентов. Правительство вводит чрезвычайное положение…»
Алексей хмыкнул. Они до сих пор мыслили категориями «дешевой рабочей силы». Они не понимали, что он предлагал не просто побег, а выход из тупиковой экономической модели.
Секция 2: Расовая буря в США. «Они отвергли наш дар!»
Картина резко сменилась на репортаж с улиц какого-то американского города. Камера ловила напряженные лица белых протестующих, скандирующих что-то с плакатами «Верните наших рабочих!» и «Наши фермы гибнут!».
– Ситуация накаляется, – комментировал репортер. – Возвращение тысяч чернокожих надзирателей из Азии, оставшихся без работы после бегства местных рабов, вызвало шквал негодования. Эти люди не хотят занимать места на плантациях и фермах, они требуют социальных пособий, жилья, полагая, что Америка им что-то должна.
Крупным планом показали разгневанное лицо мужчины в ковбойской шляпе:
– Мы предлагали им свободу, демократию! А они что? Предпочли уйти к какому-то сумасшедшему в океан! Неблагодарные! А теперь эти, – он презрительно махнул рукой в сторону группы мрачно стоящих чернокожих мужчин, – вернулись и снова тянут из нас соки! И все из-за этого Арханта! Он развалил систему, а мы расхлебываем!
Алексей смотрел на это с горькой иронией. Американский миф о «спасительной демократии» разбивался о простой факт: люди предпочли реальную свободу иллюзорной. И теперь «избранный народ» был в ярости от того, что его «цивилизаторскую миссию» отвергли с таким пренебрежением.
Секция 3: Видовой расизм. «Мы разные. Можем ли мы сосуществовать?»
На экране появилась студия шикарного ток-шоу в Нью-Йорке. Ведущий, утонченный и гладкий, обращался к бледному, серьезному мужчине в очках – известному футурологу и политологу.
– Профессор, мы видим беспрецедентную ситуацию, – говорил ведущий. – Это уже не вопрос миграции или социального неравенства. Это, если я правильно понимаю ваши работы, – биологический раскол.
Политолог кивнул, его лицо было скорбным.
– Совершенно верно. Мы наблюдаем формирование двух путей развития одного вида. Homo sapiens terrestris – человек сухопутный, и Homo sapiens marinus – человек морской. Их цели, среда обитания, сама природа их тел – различны. История не знает примеров мирного сосуществования двух различных видов, претендующих на доминирование. Вопрос даже не в том, захотят ли «глубинные» нас уничтожить. Вопрос в том, сможем ли мы, «сухие», делить с ними планету, зная, что они – следующая ступень? Страх перед более совершенным конкурентом – мощнейший инстинкт.
В студии повисла тягостная пауза. Алексей покачал головой. «Следующая ступень». Они все еще выстраивали иерархии, цеплялись за старые понятия господства и подчинения.
Секция 4: Религиозное осуждение. «Они отринули Божий дар!»
Четвертая секция показала прямую трансляцию из Ватикана. Кардинал, старый и суровый, с лицом, высеченным из камня, произносил проповедь с папского алтаря. Его голос, усиленный микрофонами, гремел под сводами собора Святого Петра.
– …и сказал Господь: «Сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему»! – возглашал кардинал. – Этот облик – священен! Это дар Творца! И что же мы видим сегодня? Мы видим гордецов, которые возомнили себя творцами! Которые попрали божественный замысел, как попрал его в свое время падший Люцифер! Они не улучшают себя, братья и сестры! Они уродуют божественную сущность! Это не эволюция – это грехопадение! Это путь не к свету, а во тьму! «Глубинные» – не дети Божьи! Они – искушение, посланное дьяволом, чтобы совратить нас с пути истинного!
Картина сменилась на мечеть в Каире, где имам в своих проповедях клеймил «нечестивцев, искажающих творение Аллаха», и на мегацерковь в Техасе, где пастор-евангелист кричал о «печати антихриста на челе каждого, кто последовал за лжепророком из океана».
Алексей отключил экран. В тишине мостика его собственное дыхание казалось громким. Он не ожидал, что реакция будет столь яростной и… примитивной. Они не пытались понять. Они боялись. А испуганный зверь всегда опасен. Он видел, как самые мощные институты старого мира – экономика, политика, расовые мифы и религия – сливались в едином хоре ненависти. Их гнев был подобен цунами, набирающему силу в открытом океане. И он знал, что очень скоро эта волна обрушится на него.
Он был не просто раздражителем. Он стал символом угрозы всему миропорядку. И с символом старый мир умел бороться только одним способом – полным уничтожением.
Воздух в Ситуационной комнате Белого дома был густым, будто перед грозой. Кондиционер не справлялся, не с холодом, а с тем давлением, что исходило от экранов, висевших на стене. На них сменяли друг друга кадры: пустые фермы в Канзасе, митинги «сухопутных» у парламента Австралии, истеричные проповеди телеевангелистов и, как венец всего, – спутниковые снимки растущих как грибы подводных поселений у побережья Квинсленда.
Президент США, мужчина с уставшим, вылепленным из воска лицом, сидел во главе стола, но взгляд его был отсутствующим, устремленным куда-то в пространство над головами собравшихся. Здесь были министр обороны, сгорбленный и мрачный, председатель Объединенного комитета начальников штабов с железной осанкой, директор ЦРУ, чье лицо ничего не выражало, и несколько ключевых советников.
– Господин президент, – начал министр обороны, откашлявшись. Его голос был хриплым. – Ситуация переходит все допустимые границы. Мы наблюдаем не миграционный кризис. Мы наблюдаем системный коллапс международной стабильности. Экономики ключевых союзников в Азии и Восточной Европе парализованы. Внутри страны – социальный взрыв из-за наплыва… возвращенцев.
– Возвращенцев, которые не хотят работать, – мрачно добавил один из советников. – Они требуют пособий, которые нам нечем платить, потому что налоговые поступления падают. Это порочный круг. И в его центре – один человек.
На экране появилось лицо Алексея, снятое с одного из его роликов. Спокойное, с горящими глазами. Директор ЦРУ щелкнул презентером, и изображение сменилось на карту мирового океана с десятками красных меток – предполагаемых местоположений «Утренней Зари».
– Архант, – произнес директор ЦРУ, и в его устах это прозвище звучало как диагноз. – Мы оцениваем его не как лидера секты или беглого ученого. Наши аналитики присвоили ему классификацию «ОМП-Омега».
В комнате повисла тишина. «Оружие Массового Поражения» – это была терминология, применяемая к ядерным арсеналам вражеских государств, к биологическим угрозам.
– Омега? – уточнил президент, нахмурившись.
– Конечная угроза, сэр, – пояснил директор. – Угроза самому существованию сложившегося миропорядка. Он не взрывает города. Он взрывает основы. Экономику, социальную структуру, саму биологическую идентичность человечества. Его послание – это вирус, против которого у нас нет антидора. Каждый его ролик наносит ущерб, сравнимый с применением тактического ядерного оружия по экономике целого региона.
Председатель ОКНШ, генерал с седыми висками и холодными голубыми глазами, положил ладони на стол.
– С ним нельзя договориться. Его нельзя купить. Его идеология исключает компромисс с нашей системой. Пока он на свободе, он – живое доказательство того, что наш путь – тупиковый. Он – альтернатива. И альтернативы, сэр, особенно столь привлекательные для миллионов, нельзя оставлять на карте. Это вопрос национальной безопасности номер один.
– Что вы предлагаете? – спросил президент, и в его голосе прозвучала тяжелая, выстраданная покорность судьбе.
Генерал обменялся взглядом с директором ЦРУ.
– Мы имеем разведывательные данные о возможном районе его нахождения в Тихом океане. Эсминец «USS Zumwalt» находится в готовности в этом квадрате. Ему нужен приказ.
– Приказ на что? – президент смотрел на генерала, уже зная ответ.
– На нейтрализацию угрозы, сэр. Любой ценой. Цель – корабль «Утренняя Заря». Мы не можем рисковать и пытаться взять его живьем. Его смерть должна быть быстрой, неоспоримой и публичной. Это послание должно услышать всё человечество.
Президент закрыл глаза. Он видел за ними не карты и корабли, а заголовки газет, обвинения в убийстве, возможно, войну с новой, зарождающейся цивилизацией. Но он также видел и пустые полки магазинов, и горящие города, и полное крушение всего, что он должен был защищать.
Он медленно кивнул, не открывая глаз.
– Сделайте это. – Его голос был безжизненным. – И чтобы это выглядело как… акт защиты свободного мира от террориста. Оформите соответствующие брифинги для прессы.
Приказ был отдан. Карающий меч занесен. Охота на пророка, объявленного оружием массового поражения, началась. В протоколах это будет названо «операцией по поддержанию стабильности». Но в тишине Ситуационной комнаты все понимали истинное название – убийство из страха. Убийство идеи, которая оказалась сильнее всех их армий.
Тишина, опустившаяся на «Утреннюю Зарю», была особого свойства. Она не была благословенной, как в первые дни бегства, и не была гнетущей, как в Осакской бухте. Это была тишина опустошенного храма после того, как пророк произнес свои главные пророчества и остался в одиночестве перед лицом их последствий.
Великие манифесты были разосланы, семена учения брошены в ветер. Из его цифровой кафедры хлынули потоки, что превратились в реки, а реки – в Великий Исход. И теперь он, Архитектор, сидел в сердце созданного им вихря, ощущая странную, щемящую пустоту. Виртуальный пророк, чей голос гремел на весь мир, в реальности был лишь человеком на одиноком корабле, отрезанным от плоти того мира, что рождался по его слову.
Эта пустота гнала его за борт. Он погружался в воду не ради побега или нового урока. Он искал в ней утешения, ответа на вопрос, который не решался задать сам себе: «А кто я, когда не учу?»
Он начал с тела – этого идеального, покорного и до конца не познанного инструмента. Он заставлял кожу на ладонях грубеть, превращаясь в подобие акульей шкуры, а затем вновь делал ее нежной и восприимчивой. Он растягивал перепонки между пальцами в широкие, кожистые ласты, придававшие невероятную скорость, и с любопытством наблюдал, как они сжимаются обратно. В мутной воде, где глаз был бесполезен, он учился генерировать слабые электрические импульсы, пытаясь нащупать ими очертания дна, как это делают скаты. Однажды, в порыве странного самоистязания, он провел острым краем раковины по предплечью, до крови. И, затаив дыхание, смотрел, как края пореза сами собой стягиваются, будто невидимая рука зашивает кожу, не оставляя и следа.
Но физические чудеса лишь подчеркивали душевную опустошенность. И тогда, в час, когда луна висела над океаном огромным холодным диском, его память вынесла из глубин другой образ. «Клык». Пролив Кии. И умные, пронзительные глаза, смотревшие на него из вечности.
Он погрузился в кромешную, бархатную тьму за пределами судовых огней. Закрыл глаза. И перестал быть человеком. Он стал вибрацией. Звуком. Его разум, отточенный даром, стал камертоном. Сначала робко, потом все смелее, он начал посылать в толщу воды не песню, а её эхо – сложный, многослойный узор щелчков и свистов, в который вплетались его одиночество, его вопрос, его тоска по диалогу. Он не звал. Он стучался в дверь чужого сознания, не надеясь на ответ.
Ответ пришел на рассвете третьего дня. Сначала это была лишь тень на периферии его слуха. Затем – плавный, изогнутый силуэт, выплывающий из ультрамариновой мглы. Молодой дельфин-самец. Он кружил вокруг Алексея на почтительной дистанции, его биологический сонар – этот дар, перед которым меркли все технологии – нежно ощупывал странное двуногое существо, осмелившееся говорить на его языке. Алексей не двигался, лишь усложнял узор, вплетая в него нити безобидности и любопытства.
Через день их было пятеро. Через неделю – целый клан. Он не пытался их дрессировать, устанавливать иерархию. Он с ними играл. Он повторял их каскады щелчков, они, в свою очередь, пытались копировать его «мелодию одиночества». Так, без единого слова, родился их общий язык – язык жестов, взглядов, оттенков звука и чистых эмоциональных импульсов. Они приносили ему дары моря – идеально круглый голыш, ветвистый осколок коралла, раковину, переливавшуюся перламутром лунного света.
Вершиной стала одна из ночей. Он плыл в центре стаи, абсолютно расслабленный, доверяя им свое тело. Он закрыл глаза. И вдруг... увидел. Не глазами. Его сознание взорвалось вспышкой чистого звука, который его мозг мгновенно преобразовал в идеальную трехмерную карту. Он чувствовал косяк сардин за две мили, как серебристое облако. Он «осязал» каждый выступ подводного каньона, каждую трещину в дне. Он чувствовал теплые струи течений и ледяные придонные ключи. Это был мир, увиденный через призму эхолокации дельфинов, и на несколько потрясающих, невозможных секунд он смог к нему подключиться. Океан перестал быть враждебной бездной. Он стал прозрачным, понятным, бесконечно детализированным домом. Он был видим.
Он чувствовал себя в безопасности в этой бескрайней синеве, как в своей стихии. Он начал проводить в воде с дельфинами все свободное время, а иногда и ночи. Ночами он лежал на спине недалеко от яхты, покачиваясь на волнах как в колыбели, и рассматривал звезды ночного неба. Однако он забыл, что океан принадлежит не только ему.
Идиллию, как стекло, разбил рев. Не природный гром, а механический, чужой рокот вертолетных лопастей. На горизонте, искажая линию воды, возник низкий, серый, бездушный профиль эсминца. Алексей был в воде, в сотне метров от «Утренней Зари», как раз пытаясь «нарисовать» дельфинам созвездие Ориона с помощью пузырьков воздуха.
На радаре эсминца «USS Zumwalt», рассекавшего воду в тридцати милях от него, крошечная отметка была едва заметна среди помех.
– Сэр, неопознанный контакт, – доложил оператор, зевнув. – Слабый. Похоже на небольшую яхту. Вроде бы дрейфует.
Капитан, коммандер Эванс, мельком глянул на экран. Район был пустынным, но судоходным. Рыбаки, туристы на своих посудинах – ничего необычного.
– Держим курс, – отрывисто бросил он.
Эванс нахмурился. Странно. В этом районе ни одного транспондера судна не замечено. Пираты? Если только... В памяти всплыли лица из секретного брифинга. Высокая важность. Цель – человек по имени Алексей Петров, он же Архант. Последнее известное судно – яхта «Утренняя Заря». Белая, длиной около двадцати метров.
– Дайте увеличение с камеры! – приказал он.
На экран вывелось изображение с мощного оптического зумма. На нем на волнах покачивалась изящная белая яхта. Эванс сравнил с фотографией на планшете. Совпадение.
– Черт возьми, – выдохнул он. Совпадение. Невероятное, глупое совпадение. Они искали иголку в стоге сена, а она сама напоролась на них. – Боевая тревога! Цель идентифицирована как «Утренняя Заря». Нейтрализовать.
На мостике «Замволта» Эванс видел, как цель стоит на воде.
– Приказ подтвержден. Огонь.
С палубы эсминца сошел ракетный снаряд. Не огромная ракета, а быстрая, как кинжал, предназначенная для поражения малоразмерных целей.
Алексей увидел, как с палубы корабля срывается тонкая, быстрая игла огня. Мир замедлился, превратился в стоп-кадр. Он успел почувствовать не свой страх, а волну животного, физического ужаса, исходящую от его друзей, прежде чем ракета нашла свою цель.
«Утренняя Заря» не взорвалась. Она разломилась с коротким, сухим хрустом, который был страшнее любого грома. Его белый корабль, его ковчег, его последний островок прошлой жизни, превратился в грибовидное облако обломков и багрового пламени. Гидроудар, словно молот титана, ударил его в грудь, вырвав из легких остатки воздуха. Сознание погасло, как перебитый провод.
Алексей, оглушенный взрывом и гидроударом, покачивался на волнах неподалеку. Его тело, самый совершенный механизм природы, начало работу по исцелению.
Он очнулся в кромешной, давящей тьме. Тело ломило, каждый мускул кричал от боли. В ушах стоял оглушительный, неумолчный звон. Но он был жив. Его измененная биология, смягченная водой, выстояла там, где любое другое существо было бы разорвано на куски. Он был жив, но контужен, выброшен на обочину собственного сознания.
И тогда он почувствовал прикосновение. Гладкое, прохладное, настойчивое. Его окружала вся стая. Они толкали его, поддерживая у поверхности, не давая уйти в темноту глубин. Один из них, старый вожак со шрамом на плавнике, подплыл вплотную. Его умный, печальный глаз смотрел на Алексея. Затем он аккуратно, с невероятной нежностью, сунул ему в рот небольшую, еще трепещущую рыбу. Инстинкт сработал раньше разума – челюсти сжались. Волна протеина, живой энергии, ударила в истощенный организм. Это был не просто корм. Это был акт глубочайшей, немой эмпатии. Они понимали, что он ранен, что он слаб. И они его спасали. Не как вожака, а как своего.
Придя в себя, он лежал на спине, качаясь на легкой зыби, среди плавающих обломков своего прошлого. Дом был уничтожен. Связь с миром – разорвана. Теперь предстояло найти способ выбраться к людям, восстановить связь. Его разум, еще затуманенный болью, начал выстраивать план. Ему снова предстояло стать человеком – тем, кого признает старый мир. Вспомнилась материнская поговорка: «Без бумажки ты букашка, а с бумажкой – человек». Ему снова нужны были эти бумажки.
К счастью, яхта затонула на относительном мелководье – глубина не превышала двухсот метров. Среди обломков на дне должен был сохраниться сейф с документами. Если удастся его найти, путь к людям будет открыт. Он надеялся на помощь дельфинов. В памяти всплыли строчки из детского мультфильма: «Покатай меня, большая черепаха...». Вот таким львенком он и чувствовал себя сейчас, а его черепахой побудут дельфины.
План определился. Среди искореженного алюминия и обрывков проводки он нашел его – маленький, но непроницаемый сейф. Внутри, в герметичных пакетах, лежали документы Кейджи Танаки, пачки банкнот разных валют, криптоключи от счетов и заламинированные морские карты. Весь скарб беглеца. Все, что осталось от его человеческой легенды. В обломках каюты нашелся шкаф с одеждой. Одежду, документы, карты, деньги Алексей упаковал в полиэтилен и уложил все в найденную сумку.
Он развернул карту, сверяясь с положением звезд над головой, и провел пальцем по изогнутой линии. Путь лежал на северо-запад. К ближайшим островам Японского архипелага. Сначала он просто держался за спинной плавник вожака, экономя силы, позволяя нести себя. Но дельфины, уловив мысленный образ цели, который он проецировал всем своим существом, сами предложили иное решение. Они выстроились в живую, дышащую упряжку, и он, обхватив руками их мощные, скользкие тела, позволил им нести себя сквозь ночь и день. Их стая стала его единственным кораблем. Он – разум, воля, горящий в ночи огонек сознания. Они – плоть океана, его скорость, его непобедимая сила. Он больше не плыл по океану. Он плыл внутри него, как его неотъемлемая часть.
Он достиг берега через три дня, на рассвете. Не пасторального тропического рая, а скалистого, продуваемого ветрами островка, где жизнь состояла из запаха соли, ворона чаек и рокота моторов в порту. Здесь, в захудалом магазинчике, пахнущем рыбой и мазутом, куда он зашел, снова надев личину Кейджы, не дожидаясь, пока одежда из мешка высохнет, купил самый дешевый планшет и предоплаченную сим-карту с интернетом, снял самый дешёвый номер в отеле.
Весть пронеслась по планете со скоростью спутникового сигнала, быстрее любой эпидемии. Она ворвалась в эфир новостных каналов, взорвала соцсети, просочилась в каждый дом, где оставались те, кого теперь с гордостью называли «сухопутными».
Сцена 1: Официальное заявление. Вашингтон.
Кабинет в Белом доме. Президент США стоял за трибуной, украшенной гербом. Его лицо, обычно отрепетированно-сострадательное, сейчас сияло торжественной суровостью. Флаги США и НАТО гордо flanked его.
«Мои сограждане! Союзники и партнеры по всему свободному миру! Сегодня силы правопорядка и демократии нанесли решающий удар по угрозе, нависавшей над всем человечеством!» – его голос гремел, подчеркивая каждое слово. – «Террорист, лжепророк, известный как Архант, чьи преступные действия сеяли хаос, разоряли экономики и разжигали ненависть, – нейтрализован!»
Он сделал драматическую паузу, глядя прямо в объектив.
«Это была не просто ликвидация опасного преступника. Это была победа света над тьмой, разума над мракобесием, закона над анархией! Силы добра одержали верх над новым Антихристом, который пытался увлечь человечество в пропасть! Мир может вздохнуть спокойно!»
Сцена 2: Улицы мира. Вакханалия страха, вырвавшегося наружу.
Таймс-сквер, Нью-Йорк. Огромные медиаэкраны, еще вчера показывавшие рекламу, теперь транслировали портрет Алексея в демоническом ореоле и ликующие лица дикторов. Толпа, состоящая из самых обычных людей – офисных работников, студентов, домохозяек – заполнила площадь. Но это была не толпа, это было единое существо, охваченное коллективной эйфорией. Они скандировали «USA! USA!», махали флагами. Кто-то пускал фейерверки, хотя был день. Лица были искажены не радостью, а счастливой ненавистью, ощущением собственного превосходства и спасения.
Москва. Манежная площадь. Та же картина. Люди с плакатами «Россия против мутантов!» и «Сатана повержен!». Православный священник с импровизированной сцены благословлял собравшихся, называя произошедшее «очищением земли русской от скверны».
Нью-Йорк, Лондон, Берлин, Париж. Везде, где жили «сухие», царило ощущение великой победы. Они праздновали не смерть человека. Они праздновали убийство идеи, которая пугала их своим совершенством, своей инаковостью. Они уничтожили Голиафа, не дав ему слова.
Сцена 3: Религиозный триумф. Освящение кары.
Ватикан. Собор Святого Петра был переполнен. Кардинал, тот самый, что неделю назад клеймил «глубинных», теперь стоял на амвоне с лицом, исполненным благоговения.
«Братья и сестры! – его голос ликовал. – Господь услышал наши молитвы! Он низверг гордеца, возомнившего себя равным Творцу! Это не просто победа оружия – это Божья кара! Напоминание всем нам, что путь гордыни ведет в погибель! Да возрадуются сердца праведных! Скверна повержена!»
В мечетях и синагогах, в протестантских мегацерквах звучали аналогичные проповеди. Религии, вечно враждовавшие друг с другом, нашли точку единения – в радости от уничтожения общего врага, бросившего вызов самим основам их веры.
Мир «суши» ликовал. Они устроили самый грандиозный праздник за последние полтора года. Праздник на костре чужой надежды. Они были счастливы, потому что убедили себя: кошмар окончен. Они убили будущее, чтобы сохранить свое настоящее. И в своем ослеплении они не видели, что празднуют не победу, а величайшее преступление против самой сути человечества – его права на эволюцию и надежду.
Алексей читал эти сообщения и мрачнел. Нет, на него очень многие надеялись, нельзя было их бросать. И тогда он напомнил миру о себе. Он включил запись. Никакого пафоса, никаких спецэффектов. Только его лицо, освещенное голубым светом экрана.
«Они думали, что могут убить океан одной ракетой, – его голос был тихим, почти беззвучным шепотом, но каждое слово обладало весом свинца. – Они думали, что могут заткнуть Голос Глубины. Они ошиблись.»
Он посмотрел прямо в объектив, и в его взгляде была безграничная уверенность.
«Я жив. И теперь я знаю наверняка: мой дом – не корабль. Мой дом – вся эта вода. А у вас, у властителей суши, больше нет безопасных берегов.»
«Мы вернемся. И на этот раз мы придем не как беглецы. Мы придем как хозяева. Ожидайте нас.»
Ролик ушел в эфир.
А потом перед зеркалом в своем номере он снова стал Кейджи Танакой – бледным, исхудавшим человеком с недельной щетиной и горящими лихорадочным блеском глазами. Переход личин уже давался легко. Безликий, пошутил сам над собой он.
Они не убили угрозу. Они не уничтожили пророка. Они убили человека в лодке и породили миф. Они создали Бога, который отныне не имел ни имени, ни адреса.
– конец второй книги. Продолжение в третьей.
