Текст книги "Рождение Глубинных (СИ)"
Автор книги: Салават Булякаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)
Глава 9. Решение
Ночь на «Сирануи» была не временем для сна, а продолжением кошмара, лишь сменившего форму. Адский грохот шторма сменился гнетущей, звенящей тишиной, которая давила на уши сильнее, чем любой рёв волн. Воздух в каюте был спёртым, густо замешанным на запахах йода, лекарств и страха.
Ами металась в лихорадочном бреду на узком диване. Её тело пылало жаром, а сознание уносилось в тёмные воды, которые только что едва не поглотили их. Она бормотала обрывки фраз, в которых причудливо переплетались технические термины съёмок, имена давно погибших моряков и бессвязные мольбы.
– Крупный план… свет не тот… – вырывалось у неё, и пальцы судорожно сжимали край одеяла. – Отец… не надо… простите нас… они смотрят… все они смотрят…
Рин сидела на полу у изголовья, положив ладонь на её лоб. Под её пальцами пульсировал огонь. Каждое безумное слово Ами было иглой, вонзающейся в её собственную истерзанную психику. Она видела в этом бреду не случайность, а страшное подтверждение: потревоженные духи с того света говорили устами Ами, выкрикивая свои обвинения.
– Всё хорошо, – шептала Рин, больше успокаивая себя, чем её. – Они услышали. Они больше не гневаются. Спи.
Рэн, прислонившись к переборке, смотрел в запотевший иллюминатор, в чёрную, непроглядную тьму за стеклом. Его лицо в отражении было измождённой маской. Он не видел ни звёзд, ни воды – только бездну, которая молчаливо наблюдала за ними, выжидая. Ритуал был совершён, но ответа не последовало. Эта тишина была страшнее любого грома. Была ли это милость или просто отсрочка приговора?
Кейджи механически обходил яхту, проверяя крепления, вытирая лужи солёной воды. Его руки совершали привычные действия, но разум был парализован. Он слышал бред Ами, видел осунувшиеся лица близнецов, и все его научные знания, всё его рациональное мировоззрение рассыпалось в прах. Он не мог объяснить шторм, налетевший с такой яростью именно в тот момент. Не мог объяснить точный удар, сваливший Ами. Цепь случайностей была слишком идеальной, чтобы быть просто случайностью.
Он остановился у штурвала, глядя на тёмный экран радара. Они были в ловушке. Не в бухте – бухта была безопасна. Они были в ловушке собственного страха и неразрешимой дилеммы. Вернуться к «Клыку» значило снова бросить вызов чему-то, что явно предупредило их уйти. Не вернуться – означало предать доверие старушки Сато и обесценить всё их путешествие, весь риск, всю боль.
Он закрыл глаза, пытаясь найти в себе точку опоры – холодный, ясный расчёт Алексея Петрова. Но откликалась лишь пустота и леденящий ужас от мысли, что Ами могла погибнуть. Это был не страх за себя. Это был животный ужас перед возможностью потерять ту, что стала его якорем в этом новом, безумном мире.
Ночь тянулась мучительно долго. Временами Ами ненадолго приходила в себя, её глаза блуждали по каюте, полные непонимания и боли, чтобы через минуту снова провалиться в горячечный бред. Близнецы сменяли друг друга, их синхронность теперь была синхронностью отчаяния. Кейджи так и не сомкнул глаз. Он сидел на палубе, под пронзительно-яркими, безразличными звёздами, и слушал тишину. Ту самую тишину, что наступила после шторма. Тишину, в которой слышалось лишь одно: вопрос, требующий ответа. Цена которого могла оказаться неподъёмной.
Рассвет застал их такими же измождёнными, как и ночь. Серое, бесцветное утро не принесло облегчения. Оно лишь осветило масштаб повреждений – не на яхте, а в них самих. И поставило перед необходимостью принять решение. От которого, они чувствовали, уже зависит не просто успех миссии, а нечто гораздо большее.
Первый луч солнца, бледный и холодный, упал на лицо Ами, заставив её слабо поморщиться. Её веки дрогнули и медленно приподнялись. Взгляд был мутным, неосознанным, блуждающим по низкому потолку каюты, словно пытаясь опознать знакомые очертания.
– ...Кейджи? – её голос был хриплым шёпотом, едва слышным.
Он мгновенно оказался рядом, на коленях у дивана, его рука сжала её горячую ладонь.
– Я здесь. Всё в порядке.
Она попыталась приподнять голову, но резкая боль в виске заставила её с стоном откинуться на подушку. Пальцы потянулись к повязке, нащупывая контур раны.
– Что... что случилось? Шторм? – её глаза постепенно прояснялись, в них читались боль и попытка собрать в кучу разрозненные обрывки памяти.
– Всё позади, – уклончиво сказал Кейджи, но её взгляд уже стал острее.
– «Сёё-мару»... – выдохнула она, и в её глазах вспыхнул знакомый огонёк одержимости, приглушённый болью, но не побеждённый. – Мы должны... снять. Нужны кадры... для отчёта.
Рин, дремавшая в углу, встрепенулась. Её лицо, и без того бледное, стало совсем бескровным.
– Нет! – это прозвучало резко, почти истерично. – Ты не видела себя! Ты не видела... это! Мы не можем туда возвращаться. Это самоубийство.
Ами медленно перевела на неё тяжёлый взгляд.
– Это наша работа, Рин. Мы обещали.
– Мы обещали найти, и мы нашли! – вступил Рэн, его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. – Этого достаточно! Мы сообщим координаты. Пусть другие... пусть кто угодно, но не мы! Они предупредили нас! Твоя рана... это был знак!
– Знак? – Ами слабо покачала головой и снова зажмурилась от боли. – Это был кусок железа и неудачное падение. Залив Кии известен своими внезапными штормами. Это не мистика, это метеорология.
Но её слова, обычно такие весомые, теперь повисли в воздухе пустыми и неубедительными. Она сама выглядела живым опровержением своих доводов – бледная, с перевязанной головой, с тёмными кругами под глазами. Её рациональность казалась хрупким щитом против всеобъемлющего, первобытного страха, который витал в каюте.
Кейджи наблюдал за этим молча, его сердце сжималось. Он видел пропасть, которая мгновенно разверзлась между ними. На одной стороне – Ами с её долгом и ясным, пусть и покалеченным, разумом. На другой – близнецы, с их обострённым восприятием, уверенные, что прикоснулись к запретному и едва не поплатились жизнью.
– Я могу руководить с борта, – настаивала Ами, пытаясь сесть. – Вы спуститесь с камерами. Быстро. Только фиксация.
– НЕТ! – это был уже почти крик Рин. Она вскочила, её тело тряслось. – Ты не понимаешь? Они не простят второго вторжения! В первый раз мы унесли ноги. Во второй раз... – она не договорила, но все поняли. Во второй раз они останутся там, навечно, пополнив коллекцию каменного Клыка.
Воздух накалился до предела. Раскол был не просто тактическим. Он был мировоззренческим, глубинным. Доводы разума разбивались о стену иррационального ужаса, подпитанного свежей травмой.
Кейджи понимал, что любое решение теперь будет горьким. Заставить близнецов нырять против их воли – значит послать их на верную психологическую ломку, а возможно, и на реальную гибель, если их паника возьмёт верх под водой. Отступить – значит сломать Ами, предать доверие Сато-сан и признать, что неведомые силы управляют их волей.
Он медленно поднялся. Все взгляды устремились на него. В его глазах не было готового ответа. Была только тяжёлая, неподъёмная ответственность.
– Всем отдыхать, – тихо, но не допуская возражений, сказал он. – Никаких решений, пока ты не придёшь в себя, – он посмотрел на Ами. – И пока все не успокоятся, – его взгляд скользнул по близнецам.
Он вышел на палубу, оставив их в каюте с их страхами и болью. Ему нужен был воздух. И время. Чтобы найти единственный возможный путь в тупике, из которого, казалось, не было выхода. Путь, который, он уже чувствовал, будет стоить ему дороже, чем любое погружение на стометровую глубину.
Тягостное молчание длилось несколько часов. Ами, истощённая всплеском эмоций, снова впала в тревожный, но уже более спокойный сон. Близнецы сидели, уставившись в одну точку, их воля была парализована страхом. Кейджи стоял на палубе, опёршись о леер, и смотрел на медленно поднимающееся солнце. Оно освещало гладь залива, делая её обманчиво безмятежной. Под этой гладью лежала разгадка и, возможно, гибель.
Он перебирал в уме варианты, и каждый был хуже предыдущего. И тогда, в абсолютной тишине утра, к нему пришло решение. Не блестящее, не героическое, а единственно возможное в этой ситуации жестокой геометрии, где все линии сходились к одной точке – к нему самому.
Он спустился в каюту. Его появление заставило близнецов вздрогнуть. Ами тоже открыла глаза – лихорадочный блеск в них сменился туманной, но осознанной болью.
– Слушайте все, – начал Кейджи, его голос был низким, лишённым эмоций, будто он зачитывал приговор. – Спорить бесполезно. Ами не может погружаться. Это не обсуждается. – Он посмотрел на неё, и в его взгляде была не просьба, а констатация факта. Она молча отвела глаза, сжимая край одеяла. Она знала, что он прав.
Затем он перевёл взгляд на близнецов.
– Вы не готовы. Не морально. Гнать вас на глубину в таком состоянии – всё равно что привязать вам на ноги якоря. Я не могу рисковать вами.
Рин и Рэн переглянулись. В их глазах читалось не облегчение, а новый, щемящий страх.
– Значит… мы уходим? – тихо спросила Рин, и в её голосе прозвучала не только тревога, но и слабая искра надежды.
– Нет, – твёрдо сказал Кейджи. – Мы не уходим. Мы завершим работу.
Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание.
– Погружусь я. Один.
В каюте повисла гробовая тишина, которую нарушил резкий, почти болезненный вскрик Ами:
– Нет! Кейджи, это безумие! Один на такой глубине? Без страховки? Если что-то случится…
– Если что-то случится с вами троими наверху, пока я внизу, это будет моя вина, – перебил он её, и в его голосе впервые прозвучала сталь. – Если что-то случится со мной – вы сможете поднять якорь и уйти. У вас есть шанс. Это чистая математика. Минимальные потери.
– Это не математика! – выдохнула Ами, и в её глазах блеснули слёзы бессилия. – Это… это русская рулетка!
– Это единственный вариант, при котором мы выполняем долг и минимизируем риск для команды, – парировал он, уже обращаясь ко всем. – Моя задача – быстрая фиксация. Десять минут на дне. Не больше. Только общие планы «Сёё-мару», название, пробоина. Никаких проникновений внутрь. Никаких лишних движений.
Он обвёл взглядом их лица, застывшие в немом ужасе.
– Рин, Рэн. Ваша задача – обеспечить связь и быть наготове на палубе. Ами будет координировать с борта. Если связь прервётся дольше, чем на три минуты, или если я подам аварийный сигнал – вы немедленно поднимаете якорь и уходите. Это приказ. Понятно?
Близнецы молча кивнули. Их протест был сломлен железной логикой этого чудовищного плана. Они видели в его глазах не азарт, не отчаяние, а холодную, безжалостную решимость. Он взваливал весь груз на себя, оставляя им роль статистов, и это было унизительно и страшно одновременно.
Ами смотрела на него, и её сердце разрывалось. Она видела в этом не героизм, а жертвоприношение. Он шёл на плаху, чтобы спасти их – и от гибели, и от мук совести. И она была бессильна его остановить.
– Ты… ты уверен? – её голос дрогнул.
– Нет, – честно ответил Кейджи. – Но другого выхода я не вижу.
Он повернулся и вышел, чтобы начать подготовку. В каюте осталось трое человек, связанных молчаливым соглашением, которое пахло не победой, а горькой необходимостью и страхом неминуемой потери. План был принят. Цена была назначена. И все они понимали, что расплачиваться, в конечном счёте, придётся ему одному.
Путь обратно к каменному Клыку занял меньше часа, но каждый прожитый момент растягивался в мучительную вечность. «Сирануи» шёл на малых оборотах, и его обычно уверенный гул теперь казался робким, почти крадущимся. Солнце, поднимаясь выше, не приносило тепла; его свет был холодным и иссушающим, выбеливая свинцовую гладь воды до слепящей белизны.
На борту царила мертвенная тишина, нарушаемая лишь щелчком приборов и тяжёлым дыханием Ами, которую устроили в кресле рубки, чтобы она могла видеть горизонт и хоть как-то бороться с тошнотой. Её лицо было серым, влажным от испарины, но взгляд, устремлённый вперёд, был твёрдым. Она была штурманом в этом безумном плавании, и это была её последняя точка опоры.
Рин и Рэн молча готовили снаряжение. Их движения были выверенными, но лишёнными привычной ловкости, будто они управляли чужими телами. Они проверяли камеры, фонари, страховочные концы, не глядя друг на друга. Воздух между ними висел тяжёлым, невысказанным упрёком. Они чувствовали себя предателями, малодушными детьми, которые позволили отцу семьи пойти на заведомую гибель, чтобы спасти их.
Когда на горизонте показался тот самый, ничем не примечательный с поверхности участок воды, Кейджи сбавил ход до минимального. Сердце заколотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Он посмотрел на экран эхолота – зелёная линия уже начинала свой роковой подъём. Они были на месте.
– Хорошо, – тихо сказал он, и его голос прозвучал оглушительно громко в тишине рубки. – Становимся на позицию.
Рин, не поднимая глаз, кивнула и вышла на палубу, чтобы отдать якорь. Звук цепи, с грохотом уходящей в воду, был похож на звон тюремных ключей.
Рэн подошёл к Кейджи, держа в руках камеру.
– Проверь связь.
Кейджи надел компактную гарнитуру. В ушах раздалось лёгкое шипение, а затем – сдавленное, напряжённое дыхание Рина с палубы.
– Слышно, – коротко бросил он.
– Слышно, – отозвался Рэн. Его пальцы нервно перебирали кнопки аппарата.
В этот момент Рин вернулась в рубку. Она подошла к Кейджи и, не говоря ни слова, протянула ему маленькую, уже зажжённую палочку сэнко. Тонкая струйка дыма поднималась в неподвижном воздухе.
– Для удачи, – прошептала она, и в её глазах стояла не мольба, а отчаянная, последняя надежда.
Кейджи хотел отказаться, отмахнуться от этого суеверия. Но он увидел её лицо – бледное, искажённое страхом, – и молча взял палочку. Он не верил в удачу. Но он верил в них. И если этот ритуал давал им крупицу спокойствия, он был готов на него. Он сделал несколько глубоких вдохов, вдыхая сладковатый запах сандала, словно пытаясь им очиститься. Затем аккуратно затушил палочку в пепельнице.
– Пора, – сказал он, снимая ветровку.
Они вышли на палубу. Солнце слепило глаза. Вода вокруг была абсолютно спокойной, зеркальной. Ни намёка на ту ярость, что бушевала здесь сутки назад. Эта тишина была зловещей.
Кейджи стоял у трапа, совершая последние приготовления. Он не смотрел на воду. Он смотрел на Ами, которая, опираясь на косяк двери рубки, смотрела на него. Никаких слов не было нужно. В её взгляде было всё: страх, боль, бесконечная тревога и такая сила поддержки, что он физически почувствовал её тепло. Он кивнул ей – коротко, почти незаметно. Я вернусь.
Затем он перевёл взгляд на близнецов.
– Десять минут. Не больше. Ждите сигнала.
Рин кивнула, сжав кулаки. Рэн поднял камеру, готовясь фиксировать его погружение.
Кейджи повернулся к воде. Там, внизу, в зелёной мгле, ждал его каменный страж и царство мёртвых кораблей. Он сделал последний, глубокий вдох воздуха, который вдруг показался ему невероятно дорогим, и шагнул вниз, в объятия безмолвия.
Холодная вода сомкнулась над его головой, и мир поглотила знакомая, бархатная тишина. Последнее, что он услышал с поверхности, был сдавленный, полный отчаяния вздох Рин. А затем – ничего. Только биение собственного сердца, отмеряющего отсчёт тех десяти минут, что отделяли его от точки невозврата.
Тишина, поглотившая его, была не мирной, а звенящей, как натянутая струна. Каждый всплеск его ласт, каждый пузырь воздуха, вытесняемый из лёгких при переключении на кожное дыхание, отдавался в этой тишине оглушительным грохотом. Он плыл вниз, вдоль знакомой каменной стены, и она казалась ему уже не геологическим образованием, а спиной спящего гиганта, которого он крался обойти.
Свет с поверхности таял с каждой парой метров, сгущаясь в зелёный, а затем синий мрак. Его фонарь, включённый на полную мощность, был жалким лучом в этой вечной ночи. Он не сканировал пространство, не искал новые детали. Его взгляд был прикован к одной цели, его разум сузился до единственной задачи: найти, снять, уйти.
И вот из мрака выступили знакомые очертания. Сначала – призрачные тени других кораблей, разбросанные у подножия Клыка, как игрушки рассерженного ребёнка. Он проплыл мимо них, не поворачивая головы, чувствуя на себе тяжесть их немого укора. Его цель была впереди.
«Сёё-мару» лежал там же, частично погружённый в ил, словно пытаясь спрятаться от посторонних глаз. Ржавый, облепленный ракушками, он был воплощением скорби. Кейджи заставил себя погасить все эмоции. Сейчас он был не человеком, а аппаратом. Камерой на тросе.
Он начал съёмку. Его движения были резкими, экономичными. Общий план траулера на фоне зловещего склона Клыка. Крупнее – корма, название, проступившее сквозь ржавчину. «勝洋丸». Он навёл на него объектив, и рука не дрогнула. Затем он медленно поплыл вдоль борта к той самой рваной пробоине. Его луч выхватил из мрака смятые края металла, уходящую в чёрную утробу пустоту. Он задержался на несколько секунд, давая камере зафиксировать каждую деталь. Доказательство гибели. Доказательство места.
В ушах шипела пустота. Никаких голосов, никаких щелчков связи. Только его собственное дыхание водой и навязчивое, параноидальное ощущение, что за ним наблюдают. Что тени в иллюминаторах древних судов поворачивают головы, провожая его взглядами. Он поймал себя на том, что инстинктивно оглядывается через плечо, в непроглядную черноту за спиной.
Восемь минут.
Время истекало. Он сделал последний кадр – панораму «Сёё-мару» в контексте всего кладбища, страшный символ безразличия стихии. Этого было достаточно. Больше, чем достаточно.
Он отплыл на несколько метров, всё ещё держа в кадре корабль. Задание выполнено.
И только тогда, отпустив кнопку записи, он позволил себе посмотреть на «Сёё-мару» в последний раз. Не как оператор, а как человек. И в его груди, сдавленной давлением и волей, что-то дрогнуло. Не страх, не ужас. Горькая, бесконечная жалость. Ко всем им. К рыбакам с «Сёё-мару», к яхтсмену, к самураям. Ко всем, кого приняло это каменное лоно.
Этого чувства он боялся больше всего. Оно могло сломать его. Он резко развернулся и, не оглядываясь, рванул вверх, вдоль скалы, к тающему вверху зелёному свету. Он плыл изо всех сил, словно спасаясь от погони, от тяжести этого места, от собственной внезапно нахлынувшей слабости.
Когда его голова разорвала поверхность, первый глоток воздуха обжёг лёгкие. Звуки обрушились на него – крик чаек, скрип «Сирануи», его собственное хриплое, судорожное дыхание.
– Кейджи! – это был голос Рин, полный слёз и облегчения.
Он увидел их лица, склонившиеся над ним с трапа. Искажённые мукой ожидания. Он молча, с трудом поднял руку с камерой. Доказательство. Я это сделал.
Сильные руки втянули его на палубу. Он стоял, пошатываясь, вода ручьями стекала с него на дерево. Он смотрел на Ами, которая, бледная, держалась за дверь рубки, и видел, как с её лица спадает жуткая маска ужаса.
– Всё в порядке, – прохрипел он. – Всё есть.
Он не чувствовал триумфа. Только леденящую пустоту и всепоглощающую усталость. Он выполнил свою работу. Заплатив за это куском своей души.
– Уходим, – сказал он, и его голос не звучал как команда. Это была просьба. Мольба усталого человека.
Никто не спорил. Рэн бросился к лебёдке, Рин помогла Кейджи снять снаряжение. Якорь подняли с рекордной скоростью. «Сирануи» развернулся и, набирая ход, понёсся прочь от этого места.
На этот раз они уезжали навсегда. Они везли с собой цифровые доказательства, которые должны были принести покой старой женщине. Но они также везли с собой знание, что оставили там, в глубине, часть себя. И что тень Камня будет преследовать их ещё очень долго. Возвращение было не концом пути, а началом нового, полного тихих вопросов и невысказанной боли.
Молчание на борту «Сирануи» на этот раз было иным. Оно не было гнетущим или звенящим. Оно было усталым – глубокой, всепоглощающей усталостью, похожей на ту, что наступает после долгой и тяжёлой болезни. Борьба была позади. Оставалось лишь плыть.
Кейджи стоял у штурвала, но его руки лежали на нём уже без прежнего напряжения. Он вёл яхту на автопилоте, его взгляд был устремлён на линию горизонта, где синева моря сливалась с блёклой лазурью неба. Внутри него была пустота. Не опустошение после бури, а тихая, выжженная равнина. Он сделал то, что должен был сделать. Он нёс на себе тяжесть решения и вышел на другую сторону, заплатив за это невыразимой монетой – ощущением, что прикоснулся к чему-то настолько тёмному и древнему, что частица этой тьмы навсегда осталась в нём.
Ами спала в каюте. Настоящим, целительным сном, а не забытьём от боли. Морщины на её лице разгладились, дыхание стало ровным и глубоким. Физическая рана заживёт. А вот рана в душе, рана от осознания своей беспомощности и того риска, на который ради неё пошёл Кейджи, – эта рана будет саднить долго. Но сейчас, в тишине каюты, под равномерный гул мотора, её тело набиралось сил, чтобы начать это заживление.
Рин и Рэн сидели на палубе, прислонившись спинами к рубке. Они не разговаривали. Их знаменитая синхронность вернулась, но теперь это была синхронность двух людей, переживших общее потрясение и нашедших в молчании друг друга единственное утешение. Они смотрели на рассекаемую форштевнем воду, и в их глазах уже не было животного ужаса. Был покой, горький и печальный. Они молились, и шторм стих. Они просили прощения, и Кейджи вернулся живым. Их картина мира, пошатнувшаяся, была не опровергнута, а странным образом подтверждена. Океан оказался не безразличной стихией, а суровым, но справедливым божеством, которое приняло их жертву – мужество одного человека – и даровало милость остальным.
«Сирануи» шёл ровно, оставляя за кормой не просто мили, а целую эпоху. Позади осталось не просто место на карте, а рубеж, перейдя который, они уже не могли остаться прежними. Они везли с собой не только видео с затонувшего корабля. Они везли груз, который был тяжелее любого золота – груз ответственности перед старушкой Сато, груз памяти о кладбище кораблей, груз невысказанных слов, которые теперь навсегда останутся между ними.
Кейджи иногда ловил на себе взгляд Рин или Рэна. В этих взглядах он читал не просто благодарность. Он читал преданность, выкованную в горниле общего страха. Они смотрели на него теперь не как на капитана или лидера, а как на человека, взявшего на себя их грех и их ужас, и вышедшего из бездны невредимым. Это была преданность, граничащая с благоговением, и она была так же тяжела, как и любая другая ноша.
Береговая линия медленно, но верно вырастала из моря. Сначала – как тонкая, коричневая полоска, затем – с проступающими деталями: домами, портовыми кранами, знакомыми очертаниями бухты. Возвращение домой. Но слово «дом» теперь звучало абстрактно. Их домом последние недели был «Сирануи».
Кейджи взял микрофон рации. Его голос прозвучал хрипло, но твёрдо: – Осака, Осака, это яхта «Сирануи». Запрашиваем разрешение на вход в порт и место у пирса. Из динамика раздался безразличный голос диспетчера, живущего в мире, где не было каменных Клыков и кладбищ кораблей. Обыденность, с её правилами и расписаниями, снова протягивала к ним свои руки.
Они возвращались. Но они возвращались другими. Они выполнили свою миссию, заплатив за неё цену, которую ещё предстояло осознать. И теперь им предстояло самое трудное – вернуться к жизни. Сделать следующий шаг. Взять телефон и позвонить старой женщине, чтобы сказать ей, что её ожидание окончено. И найти в себе силы произнести слова, которые не принесут утешения, а лишь заменят одну боль – боль неизвестности – на другую, гораздо более страшную боль – боль окончательного прощания. «Сирануи» медленно входил в спокойные воды гавани. Путешествие подошло к концу. Но путь – только начинался.
