Текст книги "Рождение Глубинных (СИ)"
Автор книги: Салават Булякаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)
Глава 13. Решение об одиночестве
Тишина на «Утренней Заре» была иного качества, чем в душной квартире Ами. Та была гнетущей, насыщенной болью и невысказанными упреками. Здесь же тишина была стерильной, почти абсолютной, нарушаемой лишь едва слышным гулом климатических систем да мягким поскрипыванием сверхпрочного корпуса о резиновый рангоут. Воздух, отфильтрованный и лишенный запахов, пах ничем. Совершенное ничто.
Кейджи стоял на капитанском мостике, опершись ладонями о прохладный поликарбонат лобового стекла. За ним простиралась ночная Осакская бухта. Огни города рисовали на черной воде дрожащие золотые дорожки, но они казались ему теперь не символом жизни, а огнями чужого, враждебного стана. Там, за этой сверкающей стеной, в своей комнате, мучилась кошмарами Ами. Там, в тихом храме, искали утешения у духов близнецы. А он стоял здесь, в идеально сконструированном коконе из стекла, титана и пластика, один.
Его пальцы скользнули по знакомым приборам. Сенсорные экраны отзывались легкой вибрацией. Автопилот, радар, эхолот, система спутниковой связи – все это было вершиной человеческой мысли, созданной для покорения стихии. Один человек мог управлять этим левиафаном. Один человек мог уйти на нем к черту на рога, и мир бы и глазом не моргнул.
Поразительно, как самые совершенные инструменты, созданные для связи, в конечном счете служат одиночеству. Эта яхта была не кораблем, а идеальной клеткой для одного заключенного. Ее технологии отсекали его от мира надежнее, чем стальные решетки. Но в тот момент я еще не понимал, что всякая тюрьма – это также и убежище. А самое надежное убежище – то, из которого ты сам становишься надзирателем.
Он прошел из ходовой рубки в салон. Плазменные панели, скрытая подсветка, дизайнерская мебель. Все кричало о баснословной стоимости и полном отсутствии души. Это был плавучий офис, шикарная гостиница, что угодно, но не дом. Не «Сирануи» с ее потертыми тросами, запахом солярки и воспоминаниями о близнецах на корме.
Он остановился перед большим экраном, на котором застыла электронная карта. Курс на восток, в открытый океан, был уже проложен. Один щелчок. Всего один щелчок – и берег навсегда останется позади.
Мысль об Ами пронзила его острой, физической болью. Он видел ее глаза, полные страха и непонимания. Она думала, что он одержим морем, что его тянет на дно маниакальная тяга к открытиям. Она не знала, что его тянет прочь от нее. Что его любовь, его единственное за последние годы подобие человеческого тепла, приняла такую уродливую форму – форму бегства.
Любовь. Странное чувство. Иногда его высшим проявлением становится не объятие, а отталкивание. Не «останься со мной», а «уйди от меня, чтобы жить». Я отталкивал ее не из слабости, а из последних остатков силы. Это был акт жестокого милосердия, единственный доступный мне способ защиты. И этот разрыв был больнее, чем любая рана, нанесенная океаном.
Он подошел к борту. Ночной ветерок трепал его волосы. Где-то там, в городе, в своем кабинете, сидел тот человек в идеальном костюме и ждал. Ждал, когда Кейджи сломается, когда страх разоблачения заставит его пойти на поводу. Угроза была не громкой, она была тихой, как эта ночь. И оттого – еще более неотвратимой.
Остаться – значит подписать им приговор. И Ами, и себе. Стать рабом с улыбкой на лице, как он улыбался на той проклятой церемонии.
Он посмотрел на темный горизонт, где небо сливалось с морем в единую, непроглядную пустоту. В этой пустоте не было ни угроз, ни обязательств, ни прошлого. В ней было только будущее. Страшное, неизвестное, но его собственное.
Решение созрело не как озарение, а как тяжелый, холодный шар в груди. Оно не принесло облегчения. Оно принесло лишь ледяную ясность.
Он повернулся спиной к огням Осаки и направился к рубке. Тишина на «Утренней Заре» наконец-то была нарушена. Ее нарушил тихий, твердый щелчок защелкиваемого фиксатора на штурвале. Корабль был готов. Капитан – тоже.
Он опустился в кресло оператора, и кожаный салон с мягкой подсветкой словно сжался вокруг него, превратившись в кабину одинокого стратега. Сенсорный стол перед ним ожил, проецируя в воздух не карту, а схему его собственного отчаяния. Он не включал навигационные программы. Его разум, отточенный даром, сам выстраивал ветвящееся дерево последствий, и каждая ветвь заканчивалась тупиком, окрашенным в тревожные цвета.
Ветвь первая: Подчиниться.
Принять предложение «Мицубиси». Возглавить их поисковую операцию. Он видел это как наяву: новое, еще более грандиозное медийное шоу. Пресс-конференции, интервью, его лицо на билбордах. Ами, вынужденная снова надевать маску и улыбаться в камеру, скрывая боль и страх. Близнецы, которых насильно вытащат из их храма, чтобы они играли роль верных последователей. А потом – новый поход. Новые глубины. Новый «Клык», который на этот раз может не пощадить. И самое страшное – он станет инструментом в руках корпорации, расширяющей свою империю. Он продаст не просто свои навыки, а свою душу, и приведет к алтарю тех, кто ему доверяет. Цена: их общая свобода и, возможно, жизни. Итог: духовная смерть.
Ветвь вторая: Бороться.
Остаться, публично отказаться и бросить вызов. Объявить, что «Мицубиси» шантажирует его. Эта ветвь была самой короткой и яркой, как вспышка магния. Он видел заголовки: «Герой-океанограф оказался аферистом?». Всплывали бы старые, полустертые дела Кейджи Танаки. Мелкие, но грязные. Образ героя рушился бы с оглушительным грохотом. Его бы уничтожили в медийном пространлении. А потом, лишенного защиты публичного статуса, его бы тихо и эффективно добили корпоративные юристы. Ами и близнецов ждала бы участь сообщников, их бы затравили, их жизнь превратилась бы в ад. Цена: полное уничтожение себя и тех, кого он хотел защитить. Итог: физическое и социальное небытие.
Ветвь третья: Бежать вместе.
Предложить Ами и близнецам все бросить и исчезнуть. Эта мысль была самой соблазнительной и самой жестокой по своей нереалистичности. Он видел, как загорались бы на мгновение ее глаза надеждой, а потом тухли, наталкиваясь на суровую реальность. Ами была прикована к берегу не только травмой, но и своей сутью ученого, нуждающейся в архивах, лабораториях, коллегах. Ее рана требовала покоя и лечения, а не жизни беглецов в океане. Близнецы нашли свой путь успокоения в вере, в ритуалах. Вырвать их – значит сломать. И главное – бегство вместе не решало проблему, а лишь растягивало ее на всех, превращая в вечных беглецов. Цена: их слом и жизнь в вечном страхе. Итог: медленное угасание для всех.
Человеческий разум – удивительный инструмент. Он способен создавать иллюзию выбора там, где его нет. Я перебирал варианты, как узник перебирает зазубренные края своей камеры, надеясь найти потайную дверь. Но дверь была только одна. И вела она не к свободе, а в другое крыло тюрьмы, большее по размеру и безжалостное в своей бесконечности. Единственный истинный выбор – это выбор между формами рабства. Или… отказ от самой игры.
И тогда, словно кристалл, выпадающий из перенасыщенного раствора, родилась четвертая ветвь. Она не была яркой. Она была темной, холодной и безрадостной, как глубинная вода.
Ветвь четвертая: Уйти в одиночку.
Исчезнуть. Стать призраком. Взять всю угрозу на себя и увезти ее подальше от них. «Мицубиси» будет охотиться за ним, а не за Ами и близнецами. Их интерес к нему как к инструменту был связан с его публичностью. Лишившись ее, он терял ценность как марионетка, но становился целью для возмездия. И это было приемлемо. Это был риск, на который он был готов пойти. Океан был единственным местом, где он, с его измененной природой, имел шанс против них. Это был не побег. Это был уход на свою территорию. Единственная территория, где он мог диктовать условия.
Он откинулся на спинку кресла, чувствувая ледяной покой, сменивший горячку отчаяния. Вариантов не было. Был только путь. Тяжелый, одинокий, но его.
Решение было принято. Не сердцем, которое рвалось к Ами, а холодным, безошибочным расчетом разума, увидевшего единственную клеть в лабиринте, ведущую не к сыру, а из мышеловки. Он поднялся с кресла. Пришло время нанести самый тяжелый удар – не по врагу, а по тому, кто был ему дороже всего.
Воздух в квартире Ами был спертым и густым, пахнущим лекарствами, старой пылью и страхом. Он впитал в себя все ее ночные кошмары и дневную беспомощность. Когда Кейджи вошел, он почувствовал этот запах как физический удар – напоминание о той цене, которую она заплатила за его амбиции.
Ами сидела у окна, закутавшись в плед, хотя в комнате было душно. Она не читала, не смотрела в телефон. Она просто сидела, уставившись в стекло, за которым медленно темнел вечерний город. Ее поза была скорбной и бесконечно уставшей. Она обернулась на его шаги, и в ее глазах он прочел целую палитру чувств: слабый проблеск надежды, мгновенно затмеваемый привычной болью, и глухую, каменную стену ожидания худшего.
– Кей, – ее голос был хриплым от неиспользования. – Ты видел новости? Нас снова показывают. Теперь про «героический экипаж, преодолевший шторм».
Она произнесла это с такой горькой иронией, что у него сжалось сердце.
– Я видел, – тихо ответил он, останавливаясь посреди комнаты. Он чувствовал себя чужим, незваным гостем в этом пространстве, которое когда-то было их общим убежищем.
– Они не успокоятся, правда? – она посмотрела на него прямо, и в ее взгляде была не просьба, а требование правды. – Теперь, когда у тебя есть этот... этот дворец на воде. Они снова придут. С новым контрактом. С новыми деньгами. И ты... ты примешь его. Потому что не можешь иначе.
Он молчал, и его молчание она приняла за подтверждение. Ее лицо исказилось гримасой боли и гнева.
– Я не выдержу, Кейджи, – выдохнула она, сжимая пальцы на коленях так, что костяшки побелели. – Я не переживу еще одного «Клыка». Я не хочу снова чувствовать этот холод, эту темноту, этот... взгляд. Я не хочу просыпаться ночью от того, что задыхаюсь. Я хочу, чтобы все это закончилось.
Она говорила тихо, но каждая фраза была как удар ножом. Это был ее ультиматум. Не корпорации, а ему.
– Мы можем все продать, – продолжила она, и в ее голосе зазвучала отчаянная, почти детская надежда. – Яхту, права, историю. Уехать. В горы. Куда угодно. У нас есть деньги. Мы можем начать все сначала. Тихо. Спокойно. Заниматься наукой по-настоящему, а не вот этим... цирком.
Она смотрела на него, умоляя, ждущая, что он наконец-то согласится, обнимет ее, и кошмар закончится. Она предлагала ему спасение. Маленькую, скромную, но человеческую жизнь. Ту самую, о которой он когда-то мечтал в другой жизни, на палубе «Колыбели».
И именно в этот момент, глядя в ее полные мольбы глаза, Кейджи понял всю чудовищную жестокость своего решения. Ей нужна была простая правда. А он должен был сказать ей нечто такое, что будет горше любой лжи.
Он сделал шаг вперед, но не для того, чтобы обнять ее. Его лицо было серьезным, почти суровым.
– Ами, – начал он, и его голос прозвучал непривычно твердо, перекрывая ее немой вопрос. – Ты права. Они не успокоятся. Но дело не в контрактах.
Он видел, как в ее глазах вспыхивает недоумение, смешанное с новым, леденящим страхом. Она почувствовала, что разговор идет не туда, куда она ожидала.
– Дело не в моих амбициях, – продолжал он, заставляя каждое слово звучать четко и неотвратимо, как удар молотка по наковальне. – Дело в том, что мое присутствие здесь, рядом с тобой, представляет для тебя смертельную опасность. И я не могу этого больше допускать.
Тишина, повисшая в комнате после этих слов, была оглушительной. Стену ожидания худшего, что она выстроила, только что пробили снарядом, но это был не тот снаряд, которого она ждала. Она ждала предательства ее доверия, а услышала нечто гораздо более страшное.
Он видел, как ее лицо теряло последние краски, как взгляд из умоляющего становился потрясенным, а затем леденящим от ужаса. Но он не мог остановиться. Правда, как яд, должна была быть высказана полностью.
– «Мицубиси» шантажирует меня, – произнес он, и слова падали в тишину комнаты, как камни. – У них есть компромат. На Кейджи Танаку. Мелкий, грязный, но достаточный, чтобы уничтожить легенду, в которую все так охотно поверили. Они предложили сделку: я становлюсь их ручным искателем, а они гарантируют, что скелеты останутся в шкафу.
Он сделал паузу, давая ей осознать.
– Но это не главное. Главное – ты. Они знают о тебе. Они знают, что ты – слабое место. Тот рычаг, на который можно нажать. Пока я здесь, пока мы вместе, ты – заложница. Моя близость к тебе – это не защита, Ами. Это приманка для тех, кто хочет сломать меня. Они будут использовать тебя, твой страх, твою боль, чтобы заставить меня делать то, что им нужно. И я… – его голос дрогнул, впервые за весь этот страшный, размеренный монолог, – я не могу этого допустить. Я не вынесу, если из-за меня с тобой что-то случится.
Ами сидела, не двигаясь, словно превратилась в статую. Все ее страхи о новом походе, о его одержимости морем, оказались жалкими, мелкими ошибками в расчетах. Реальность была страшнее и проще. Это была не жажда приключений. Это была война.
– Мой уход… – Кейджи выдохнул, собираясь с силами, чтобы произнести самое тяжелое. – Это не отказ от тебя. Это не бегство к новым открытиям. Это единственный способ тебя защитить. Если я исчезну, ты перестанешь быть их мишенью. Ты станешь просто одной из жертв моего обмана, и они оставят тебя в покое. Ты сможешь продать все, уехать в горы, забыть этот кошмар. Жить.
Он посмотрел на нее, вкладывая в этот взгляд всю ту любовь и боль, которые не могли быть выражены словами. Это была не просьба о прощении. Это было объяснение. Признание в том, что его ответственность за нее приняла такую уродливую, такую невыносимую форму. Это была высшая, жестокая цена защиты.
– Я ухожу не от тебя, Ами. Я ухожу ради тебя. Потому что это единственное, что я могу для тебя сделать. Единственный способ доказать, что все это… все это было не зря.
В комнате воцарилась тишина, более глубокая, чем любая океанская впадина. Стена между ними рухнула, но на ее месте открылась пропасть, через которую не было моста.
Слова Кейджи повисли в воздухе, тяжелые и ясные, как глыбы льда. Они не требовали ответа. Они были констатацией неотвратимого факта, приговором, который он вынес себе сам.
Ами сидела неподвижно, но что-то в ней сломалось. Не плач, не истерика – та стена страха и обид, что она выстроила за эти недели, рассыпалась в прах под тяжестью его откровения. Ее собственный, эгоистичный страх за себя, за свою безопасность, вдруг показался ей мелким и ничтожным. Она смотрела на него, и сквозь пелену собственной боли наконец увидела его боль.
Он не был одержимым капитаном, гнавшим свою команду на убой ради славы. Он был загнанным зверем, который отгрызал себе лапу, чтобы выбраться из капкана и не увлечь за собой других. Его уход был не предательством. Это была казнь. Казнь через одиночество.
Он стоял перед ней, выпрямившись, приняв на себя весь груз этой ужасной ответственности. В его глазах не было надежды на прощение. Только готовая принять любой приговор решимость и бездонная усталость.
И в этот миг все невысказанное за месяцы их странного, трудного союза хлынуло между ними мощным, беззвучным потоком. Вспомнились тихие вечера над картами, его уверенные руки на штурвале, ее восторг от первой находки, их общий трепет перед бездной, который тогда еще не стал ужасом. Вспомнилось молчаливое понимание, родство душ, намек на что-то большее, на что у них никогда не хватало времени или смелости.
Ами медленно поднялась с кресла. Плед соскользнул с ее плеч, но она не обратила на это внимания. Она сделала шаг к нему, потом еще один. Ее движение было не порывом, а медленным, почти ритуальным приближением.
Она остановилась в шаге от него, подняв взгляд. Ее глаза, еще недавно полные слез и упреков, теперь были сухими и бездонными. В них не было прощания. В них было… понимание. Признание его жертвы. Принятие ее цены.
Она не бросилась ему на шею. Не стала умолять остаться. Не произнесла ни слова.
Она просто медленно, почти с благоговением, подняла руку и коснулась кончиками пальцев его щеки. Прикосновение было легким, как дуновение, мимолетным, как воспоминание. Но в нем было всё: прощение за ложь, благодарность за правду, боль от предстоящей разлуки и страшная, леденящая гордость за него.
Это прикосновение говорило: «Я вижу тебя. Понимаю. И отпускаю».
Кейджи замер. Он почувствовал, как по его щеке, по следу от ее пальцев, растекается ледяной жар. Ком в горле стал таким огромным, что перехватило дыхание. Он кивнул. Всего один раз, коротко и ясно. Это был его ответ. Его молчаливая клятва.
Никто не произнес «прощай». Это слово было бы кощунством. Оно означало бы конец. А то, что произошло между ними в эту минуту, не имело конца. Это была связь, которую не мог разорвать даже океан.
Ами опустила руку и отступила на шаг. Ее молчание было не пустотой, а согласием. Благословением на его крестный путь. Ее собственная война была окончена. Его – только начиналась.
Он развернулся и вышел из комнаты, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, поставив точку в одной жизни и открыв другую.
Ами осталась стоять посреди комнаты, слушая, как за окном нарастает шум ночного города, который больше не был ей домом. Она была свободна. И это была самая тяжелая свобода на свете.
Предрассветный туман стлался по воде гулым, молочным саваном, поглощая очертания порта и огни спящего города. Воздух был влажным и неподвижным, словно мир затаил дыхание в ожидании этого момента. В этой призрачной тишине любое звучало бы кощунственно. И «Утренняя Заря» повиновалась, отчаливая от причала с таким беззвучием, что это было похоже не на движение, а на таяние.
На капитанском мостике, запотевшем от соприкосновения с холодной водой, Кейджи стоял, вцепившись в штурвал, но не поворачивая его. Корабль, ведомый автопилотом, сам знал путь. Электрические двигатели издавали лишь низкочастотный гул, больше ощущаемый телом, чем слышимый ухом, – ровное биение искусственного сердца в металлической груди.
Он не обернулся, чтобы бросить последний взгляд на набережную, на темный силуэт дома, где оставалась Ами. Смотреть назад значило бы рисковать сломаться. Его взгляд был прикован вперед, в серую, непроглядную пелену, на восток. Туда, где таился океан.
Прощание с берегом – это не один драматичный взмах руки. Это множество мелких смертей. Смерть привычного горизонта. Смерть запаха земли, сменяющегося бесконечной соленостью. Смерть уверенности, что за спиной есть твердая почва, на которую можно отступить. Каждый метр, отделяющий корму от пирса, – это шаг через невидимую черту, за которой начинается иная система координат. И первый, самый трудный шаг – это отказ обернуться для последнего взгляда. Потому что этот взгляд может приковать тебя к прошлому навсегда.
Он был один. Совершенство «Утренней Зари» лишь подчеркивало его одиночество. Сложнейшие приборы, роскошная отделка салона, мощь скрытых под палубой механизмов – все это было бездушным и немым. Корабль был идеальным инструментом, продолжением его воли, но он не мог заменить тепло живого взгляда, тихого смеха Ами за работой с картами, синхронного молчания близнецов.
«Утренняя Заря» миновала мол и вышла на фарватер, ведущий в пролив Кии. Туман здесь начал редеть, разрываясь на клочья, сквозь которые проглядывали темные, поросшие лесом склоны Хонсю – старого мира, мира людей, законов и ловушек. А по правому борту, словно мираж, возникали очертания Сикоку – острова древних храмов, тихих святилищ и духов, в существование которых он теперь готов был поверить.
Пролив был не просто географической точкой на карте. Он был порталом. Границей между измерением, где он был Кейджи Танакой, с его прошлым и долгами, и тем, где он мог снова стать… кем-то иным. Кем-то большим. Или меньшим.
Корабль скользил по темной, как чернила, воде между двумя берегами. Он чувствовал, как что-то обрывается сзади – последние невидимые нити, связывающие его с прежней жизнью. И в тот момент, когда «Утренняя Заря» миновала самую узкую часть пролива и перед ней открылась бескрайняя, свинцовая гладь Тихого океана, Кейджи позволил себе выдохнуть.
Он не смотрел назад. Позади не осталось ничего, что могло бы его удержать. Только впереди. Только океан. И тишина, которая теперь принадлежала только ему.
Земля окончательно растворилась за кормой, став тонкой, размытой полоской дыма на горизонте, а затем и вовсе исчезла. Их больше не разделяла бухта или пролив. Теперь между ним и прошлым лежала бескрайняя равнина Тихого океана, безмятежная и безразличная под низким свинцовым небом. «Утренняя Заря», казалось, замерла в центре бесконечного, лишенного ориентиров пространства.
Кейджи стоял на мостике, его руки лежали на панели управления. Взгляд упал на один из дисплеев, где мигал зеленый значок – AIS. Система автоматической идентификации. Электронный пропуск, который сообщал всему миру: здесь находится яхта «Утренняя Заря», капитаном которой является Кейджи Танака. Координаты, курс, скорость – все это было выставлено напоказ, как витрина дорогого магазина.
Он протянул руку. Палец повис над сенсорным экраном на мгновение, не встречая сопротивления. Не было ни сомнений, ни сожаления. Была лишь холодная необходимость. Легкое касание. Зеленый значок погас. Мигание прекратилось. На радарах всех судов и береговых станций сигнал просто… исчез. Не стало аварии, не стало помех. Просто тишина. Кейджи Танака, телезвезда, герой-океанограф, перестал существовать для внешнего мира в одно мгновение.
И тогда наступила настоящая тишина.
Она обрушилась на него не как отсутствие звука, а как физическая субстанция. Ее нарушал лишь мерный, вечный шепот волн, рассекаемых форштевнем, да слабый свист ветра в антеннах. Ни звонков телефона, ни навязчивого гула города, ни требовательных голосов. Давление славы, как стена, рухнуло, оставив после себя звон в ушах, который медленно растворялся в океанском гуле. Угрозы «Мицубиси» остались там, на берегу, бессильные против этой безбрежности. Даже острая, режущая боль от прощания с Ами притупилась, отступила на второй план, уступив место чему-то новому.
Он был абсолютно один. Один перед лицом стихии, которая могла быть как матерью, так и могильщиком. Но в этом одиночестве не было пустоты, которую он чувствовал в порту. Здесь была… наполненность. Освобождение.
Он сделал шаг от кресла к открытому иллюминатору. Соленый, свежий, не знакомый с запахами земли ветер ударил ему в лицо. Он вдохнул. Не короткий, судорожный вдох загнанного зверя, каким было его дыхание последние недели. А глубокий, полный, на всю грудь, первый вдох.
Он втягивал в себя воздух, пахнущий свободой, бескрайностью и бесконечными возможностями. Это был воздух, который не принадлежал никому. Только ему.
Так начинаются все великие пути – с одного-единственного шага, отделяющего берег от бездны. Этот шаг кажется концом. Разрывом всех связей, актом отчаяния. Но на самом деле это – первое действие в новом спектакле, где ты сам становишься и актером, и режиссером, и сценой. Исчезновение Кейджи Танаки было не смертью. Это было рождение. Мучительное, одинокое, но рождение. С того самого вдоха, соленого и горького, как слезы, и началась моя настоящая жизнь. Жизнь Арханта.
Кейджи выдохнул, и с этим выдохом из него будто вышло все: притворство, страх, необходимость носить маску. Он повернулся спиной к пустому горизонту на западе, где остался его прошлая жизнь, и лицом – к востоку, к бескрайним просторам, где ждало его будущее.
«Утренняя Заря» плавно скользила вперед, в неизвестность. На ее борту не было капитана Кейджи Танаки. На ее борту был человек, начинающий свой путь с чистого листа. Его судьба больше не была записана в контрактах или газетных статьях. Отныне ее писали только океанские течения и его собственная воля.
Он положил руку на штурвал, не чтобы править, а чтобы почувствовать связь с кораблем. И впервые за долгие-долгие месяцы на его лице не было маски. Было лишь спокойное, сосредоточенное выражение человека, который наконец-то обрел свой путь.
