Текст книги "Рождение Глубинных (СИ)"
Автор книги: Салават Булякаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)
Глава 11. Голос моря
Утренний свет, пробивавшийся сквозь пыльное окно, был безжалостным. Он не нес с собой утешения, а лишь подсвечивал следы вчерашнего разгрома: смятое одеяло на кресле, пустые стаканы, разбросанную аптечку. И главное – лица.
Ами лежала на боку, прикрыв глаза рукой, но Кейджи знал, что она не спит. Ее дыхание было слишком напряженным, слишком контролируемым, чтобы быть дыханием спящего человека. Каждый неосторожный вдох, затрагивавший поврежденные мышцы плеча, отзывался на ее лице едва заметной судорогой боли.
– Чай? – тихо спросил Кейджи, стоя на пороге.
Она медленно покачала головой, не открывая глаз.
– Нет. Сделаем это сейчас. Пока есть силы.
Он кивнул. «Это» – был смонтированный ночью ролик. Тот самый, что должен был стать сенсацией. Он запустил видео на большом мониторе. Комната наполнилась торжественной музыкой. Голос за кадром – его собственный, но отстраненный и гладкий, как отполированная галька, – вещал о «разгадке вековой тайны» и «торжестве человеческого духа».
На экране поплыли кадры: немного скрытый водой «Клык» скалы, нагромождения корпусов кораблей разных эпох, имена, имена, имена кораблей, и, наконец, крупный план на название «Сёё-мару».
Ами смотрела, не отрываясь. Ее лицо было каменной маской, но Кейджи видел, как сужаются ее зрачки, когда камера скользила по особенно мрачной панораме «Кладбища». Она смотрела не на открытие. Она смотрела на место, где ее рационализм разбился о нечто древнее и непостижимое. На источник кошмара, который теперь жил в ней.
Когда музыка отзвучала, в комнате повисла тягучая тишина. Они молчали, глядя на черный экран, в котором отражались их бледные лица.
– Они увидят только корабли, – тихо, почти беззвучно, произнесла Ами. – Ржавчину и историю. Красивую, страшную сказку.
Она перевела на Кейджи усталый, пустой взгляд.
– Они не увидят самого главного. Они не почувствуют того… взгляда. Того, что смотрело на нас оттуда, из темноты.
Кейджи молча выключил монитор. Она была права. Они создали идеальную упаковку для кошмара. Мир получит зрелище, не заплатив той цены, которую заплатили они. И в этом была горькая, унизительная профанация их страха, их боли, их экзистенциального ужаса. Они должны были нести это знание в себе, как тяжелый, невидимый груз, притворяясь триумфаторами.
– Сато-сан, – просто сказал он, глядя в окно на серое небо.
Ами закрыла глаза и снова кивнула, на этот раз с обреченным пониманием.
– Да. Сато-сан. Ей мы обязаны правдой. Хотя бы той частью, что можно показать.
Этот долг был единственным якорем в бушующем море их вины и страха. Единственная нить, связывающая их с миром людей, который они для себя уже похоронили у подножия подводной скалы. Они должны были сделать этот шаг – вынести свою боль на суд тихого голоса моря, что ждал их в доме старой женщины.
Тишина после выключенного монитора оказалась гуще и тяжелее прежней. Она висела в комнате плотной пеленой, наполненной отзвуками мажорной музыки и невысказанными мыслями. Ами отвернулась к стене, сделав вид, что пытается снова уснуть, но Кейджи видел неестественную скованность ее спины – она просто не могла больше смотреть на него, на экран, на эту комнату, где призраки с «Кладбища» чувствовались острее, чем в порту.
Кейджи остался сидеть перед темным экраном. Его пальцы сами собой потянулись к клавиатуре, чтобы снова запустить ролик, проверить монтаж, найти хоть какие-то огрехи – любое дело, лишь бы не думать. Но он заставил себя остановиться.
Мысль о визите к Сато-сан вызывала в нем физическую тошноту. Представить себе ее тихую, опрятную комнатку, запах чая и старых книг, ее морщинистые руки, сложенные на коленях в ожидании вестей о сыне… а затем – вот это. Этот яркий, продающийся продукт, этот суррогат правды. Как он посмотрит ей в глаза? Что скажет? «Ваш сын погиб в месте, от которого стынет кровь, а мы превратили его могилу в телевизионное шоу»?
Он встал и подошел к окну. Город жил своей жизнью. Кто-то спешил на работу, кто-то вел детей в школу. Обычные заботы обычных людей. А он стоял здесь, причастный к знанию, которое отделяло его от этого мира непроходимой стеной. Он был носителем вируса иного понимания реальности, и мысль нести этот вирус в дом к старой женщине казалась ему кощунством.
«Брось это, – шептал внутренний голос, голос Алексея Петрова, ученого, привыкшего к чистоте фактов. – Оставь ее в покое. Ее неведение – благо. Она доживет свой век с надеждой, что лучше, чем с этим ужасом».
Но тут же, из глубин его существа, поднимался другой голос – голос Арханта, того, кем он становился. Этот голос был тише, но тверже. Он не спорил, а просто констатировал: «Долг. Не перед телезрителями, не перед корпорациями. Долг живого перед мертвым. Долг нашедшего перед ждущей. Ты прошел через ад не для сенсации. Ты прошел, чтобы дать ей покой. Это единственная чистая причина во всей этой грязной истории».
Он обернулся и посмотрел на Ами. Она лежала неподвижно, но по напряжению ее плеч он понял – она не спит и ждет его решения.
– Я не могу, – хрипло сказал Кейджи, больше себе, чем ей. – Принести ей это... это всё, что у нас есть вместо её сына. Якорь вместо человека. Это же бесчеловечно.
Ами медленно перевернулась. Ее глаза были сухими и очень усталыми, но в них не было и тени сомнения.
– Ты должен, – ее голос был тихим, но абсолютно твердым. В нем звучала не просьба, а констатация факта. – Она не ждала красивого праха. Она ждала правды. Да, той, что можно потрогать. Ту правду мы нашли. А нашу… нашу боль мы оставим при себе. Это наш крест, а не ее.
Она помолчала, глядя на него с странным сочетанием жалости и решимости.
– Она заслужила знать, что ее ожидание окончено. А мы… мы заслужили этот визит. Как искупление.
Слово «искупление» повисло в воздухе. Оно было точным, как хирургический скальпель. Да, это был не просто долг. Это был акт очищения. Горькое, болезненное лекарство для их собственных душ.
Кейджи глубоко вздохнул, словно готовясь к погружению. Он кивнул. Сомнения не исчезли, они просто отступили, уступив место тяжелой, неотвратимой необходимости.
– Хорошо, – сказал он. – Поедем.
Город за стеклом такси был словно поблёкшей фотографией из другой жизни. Кейджи смотрел на проплывающие улицы, на людей с покупками, на детей, гоняющих мяч у подъезда, и чувствовал себя пришельцем. Эти картинки не вызывали в нем ничего, кроме странной, отстраненной пустоты, будто он наблюдал за миром через толстое бронестекло. Запах машины – ароматизатор «альпийская свежесть», смешанный с запахом старой кожи сидений – казался приторным и искусственным после соленого, пронизывающего дыхания океана.
Ами сидела, прижавшись к дверце, и смотрела в свое окно. Но взгляд ее был обращен внутрь, в те темные глубины, куда не мог проникнуть солнечный свет этого ясного утра. Она не произносила ни слова, и ее молчание было громче любого крика. Оно было тяжелым, осязаемым, заполняющим все пространство салона. Таксист, пожилой мужчина с усталым лицом, пару раз попытался завести беседу – о погоде, о пробках, – но, наткнувшись на ледяную стену их отрешенности, сдался и включил радио. Бодрый голос диджея, вещавший о новых хитах, звучал злой, кощунственной пародией на их состояние.
Кейджи ловил в окне отражение Ами. Бледное, осунувшееся лицо, темные круги под глазами. Она казалась хрупкой, почти прозрачной, словно ее земная оболочка могла в любой момент рассыпаться, выпустив наружу накопленный ужас. Он вспомнил ее в их первую экспедицию – уверенную, с горящими глазами, с картами и приборами в руках, с ясной, как математическая формула, верой в то, что мир можно измерить, объяснить и покорить. Теперь от той Ами почти ничего не осталось. И он знал, что стал причиной этой метаморфозы.
Он сжал лежащий на коленях планшет. Казалось, от него исходил не холод пластика, а могильный холод глубин. Внутри была их «правда» – яркая, упакованная, неверная. Он чувствовал себя не вестником, несущим долгожданные вести, а палачом, едущим к месту казни с отточенным топором. Каждый метр, приближавший их к дому Сато-сан, отдавался в его душе тяжелым, мертвым грузом. Он вез ей не ответ, а приговор. Не утешение, а груз знания, который, он чувствовал, может раздавить и ее.
Такси свернуло в тихий, немноголюдный переулок. Высокие серые стены домов, узкие тротуары, редкие деревья. Здесь было тихо, почти безлюдно. Мир словно замер в ожидании. Машина плавно остановилась у ничем не примечательного подъезда.
– Приехали, – буркнул водитель, заглушая двигатель.
Наступившая тишина оказалась оглушительной.
Кейджи посмотрел на Ами. Она медленно, словно сквозь силу, повернула к нему голову. В ее глазах он прочел то же самое: страх, ответственность и ту самую неотвратимость, что заставляет сделать последний, самый трудный шаг. Они были здесь не как спасители и не как триумфаторы. Они были здесь как грешники, пришедшие за отпущением.
Он взял планшет, и его пальцы на мгновение сжали его так сильно, что костяшки побелели. Затем он кивнул ей, глубоко вздохнул и толкнул дверь. Холодный уличный воздух ударил в лицо, пахнул пылью и влажным камнем. Дорога закончилась. Впереди был только тихий голос моря, ждущий их за старой деревянной дверью.
Дверь открылась прежде, чем Кейджи успел поднести палец к звонку. Словно Сато-сан ждала их, стоя за тонкой створкой, вслушиваясь в шаги на лестнице. Она выглядела точно так же, как и в день их первой встречи: аккуратная седая прическа, простое темное кимоно, прямая, несгибаемая спина. Но в ее глазах, темных и глубоких, как омуты, не было и тени оживления или надежды. Был лишь бездонный, испытующий покой.
– Танака-сан, Ами-сан, – ее голос был тихим, обветренным, как морской камень. – Входите. Я приготовила чай.
Они молча прошли за ней в небольшую, безупречно чистую комнату. Воздух был напоен тонкими ароматами – заваренного зеленого чая, старой древесины и сухих трав. Здесь время текло иначе: медленно, плавно, как глубокое океанское течение. Беспорядок и боль, что они принесли с собой, казались здесь кощунством.
Сато-сан жестом указала на татами перед низким столиком. Они опустились, чувствуя себя неуклюжими, чужими в этом храме тишины. Старушка разливала чай неторопливыми, выверенными движениями. Ее руки – тонкие, с узловатыми, изуродованными артритом суставами – не дрожали.
Кейджи поставил планшет на стол. Пластиковый прямоугольник казался инородным телом, космическим кораблем, приземлившимся в древнем саду камней.
– Мы… нашли «Сёё-мару», – тихо сказал он, и его голос прозвучал грубо и громко, нарушая хрупкую гармонию комнаты.
Сато-сан медленно кивнула, не выражая ни радости, ни горя. Она закончила разливать чай и отпила маленький глоток из своей чашки, прежде чем поднять на него взгляд.
– Покажите мне, – просто сказала она.
Кейджи запустил ролик. Торжественная музыка снова заполнила комнату, но здесь, в этом пространстве, она звучала фальшиво и пошло. Он смотрел не на экран, а на лицо Сато-сан. Оно оставалось невозмутимым, каменным, пока камера плыла над «Кладбищем». Ни один мускул не дрогнул, когда на экране появилось название «Сёё-мару». Казалось, она не дышала.
Когда свет погас, в комнате воцарилась тишина, более глубокая, чем любая океанская бездна. Кейджи готовился к слезам, к горю, к упрекам. Он сжимал кулаки под столом, чувствуя, как по спине ползет ледяной пот.
Сато-сан медленно подняла на него взгляд. И в ее темных, как ночное море, глазах он увидел не боль, не отчаяние. Он увидел… понимание. Древнее, как сами волны, знание.
– Он не вернется, – прошептала она, и это была не констатация факта, а начало чего-то большего. Она перевела взгляд на Ами, на ее бледное, исхудавшее лицо, на повязку на плече. – Океан-сама не отпускает своих детей. Он только… меняет их форму.
Она снова посмотрела на Кейджи, и ее взгляд был тяжелым и проницательным.
– Вы принесли ему дань. Своей болью. Своим страхом. – Она слегка склонила голову. – Теперь его дух спокоен. И мой – тоже. Спасибо вам.
Эти слова обрушились на Кейджи не как прощение, а как приговор. Не оправдательный, а выносящий окончательный вердикт их миссии. Сато-сан видела не видеоролик. Она видела их. Их раны, их страх, их жертву. Она поняла то, что они и сами еще не до конца осознали: они заплатили за это знание высшую цену. И в ее благодарности была не вежливость, а признание этого страшного баланса.
Голос моря, который они ждали, оказался не криком и не стоном. Он был тихим, мудрым шепотом старухи, принявшей вечность как данность. И этот шепот был страшнее любого урагана.
Слова Сато-сан повисли в воздухе, густые и тяжёлые, как морской туман. Кейджи сидел, ошеломлённый, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Он готовился к чему-то – к слезам, к обвинениям, к горькому молчанию. Но не к этому бездонному, всепонимающему спокойствию. Её благодарность обжигала, как лед. Это была не благодарность за услугу. Это было признание жертвоприношения.
Он попытался что-то сказать, найти нужные, приличные слова – «мы просто делали свою работу», «приносим свои соболезнования». Но язык не повиновался. Любая фраза казалась жалкой, пустой и неуместной перед лицом этой простой, страшной истины: Вы принесли ему дань. Своей болью. Своим страхом.
Вместо него заговорила Ами. Тихий, сдавленный звук, больше похожий на стон, вырвался из её губ. Кейджи обернулся и увидел, как по её бледным, осунувшимся щекам медленно, одна за другой, покатились слезы. Они текли беззвучно, не искажая лица, словно прорываясь сквозь плотину, что сдерживала их всё это время. Это были не истеричные рыдания отчаяния, а тихие, очищающие слезы признания правды. Правды, которую изрекла эта старая женщина.
Сато-сан молча наблюдала за ней, и в её взгляде не было ни жалости, ни удивления. Было лишь то же понимание. Она мягко кивнула, как будто говорила: «Да. Именно так. Это и есть цена».
– Теперь его дух спокоен, – повторила она, на этот раз глядя прямо на Ами. – И ваш долг исполнен. Не передо мной. Перед морем.
Кейджи почувствовал, как на его плечи ложится новый груз, куда более тяжёлый, чем тот, что он принёс сюда. Груз не вины, а ответственности. Сато-сан не просто приняла весть. Она благословила их жертву. Она сделала их боль и страх осмысленными, частью некоего древнего, неумолимого порядка вещей. И в этом благословении была бездна. Отныне они были связаны с этой тайной, с этим «Кладбищем», не просто как свидетели, а как причастные. Как те, кто прошёл обряд и остался жив, чтобы нести это знание дальше.
Он опустил голову, не в силах выдержать проницательного взгляда старухи. Он чувствовал себя обнажённым, увиденным насквозь. Все его попытки спрятаться за легендой Танаки, за маской профессионала, рассыпались в прах перед этим простым, ясным знанием. Она видела не японского моряка. Она видела человека, заглянувшего в бездну.
Они пили чай в гнетущем, но странно умиротворяющем молчании. Музыка видеоролика, фальшивая и громкая, окончательно ушла из сознания, растворившись в тихом шелесте закипающего чайника и мерном дыхании трёх людей, связанных теперь нитью, прочнее стали.
Когда они поднялись, чтобы уйти, Сато-сан не стала их удерживать. Она проводила их до двери, её фигура в проёме была прямой и незыблемой, как скала.
– Не вините себя, – сказала она им вдогонку, и это прозвучало не как утешение, а как приказ. Как заклинание. – Океан-сама выбрал вас. Не вам противиться его воле.
Дверь закрылась. Они снова оказались в сером, безразличном свете дня. Но мир вокруг уже не казался чужим. Он был другим. И они в нём – другими. Они не сбросили свой груз у порога старого дома. Они унесли его с собой, освящённый и признанный. И этот груз был теперь в тысячу раз тяжелее.
Они молча шли по пустынному переулку, и каждый шаг отдавался в ушах Кейджи оглушительной тишиной. Скрип гравия под подошвами, отдаленный гул города – все это казалось теперь бутафорией, жалкой попыткой мира заглушить тот разговор, что остался за старой деревянной дверью.
Такси ждало на том же месте, водитель дремал, откинув сиденье. Они молча уселись на свои места. Запах искусственной «альпийской свежести» теперь резал обоняние, вызывая тошноту. Он был символом всего фальшивого, поверхностного, что осталось в той жизни, что они вели до «Клыка».
Машина тронулась, и Кейджи почувствовал, как нечто оборвалось. Невидимая нить, что тянулась от порога Сато-сан обратно к морю, лопнула. Они выполнили свой долг. Исполнили ритуал. И теперь остались в подвешенном состоянии, в вакууме. Не было облегчения, не было катарсиса. Была лишь огромная, зияющая пустота.
Он посмотрел на Ами. Она сидела, уставившись в окно, но слез больше не было. Ее лицо выражало не боль, а глубочайшую, всепоглощающую усталость. Усталость не физическую, а душевную, как если бы она прожила не час, а десять лет в той комнате, вдыхая пыль веков и дым благовоний. Она выдержала взгляд Сато-сан, приняла ее благословение, и теперь в ее глазах читалась не сломленность, а какое-то новое, тяжелое знание. Знание цены.
Кейджи закрыл глаза, пытаясь найти в себе отзвук чего-то знакомого – злости на корпорации, страха разоблачения, амбиций найти «Марлин». Ничего. Все это оказалось начисто сожжено в горниле того разговора. «Океан-сама выбрал вас». Эти слова звенели в его черепе, как набат. Они лишали выбора. Они лишали будущего, которое можно было планировать. Они оставляли лишь один путь – путь принятия этой воли.
Такси выехало на набережную. За стеклом открылся вид на порт, на бескрайнюю свинцовую гладь воды. Всего несколько дней назад этот вид вызывал в нем трепет, предвкушение, тоску по глубине. Сейчас океан смотрел на него миллиардом безразличных глаз. Он был не целью, не стихией, не противником. Он был Судьбой. Молчаливой, неумолимой и ждущей.
Машина остановилась у знакомого подъезда. Кейджи механически расплатился, они вышли. Дверь такси захлопнулась с глухим стуком, окончательно отсекая их от мира обычных людей, озабоченных пробками и погодой.
Они поднялись в квартиру. Воздух в ней застоялся, пропах болью и бессонными ночами. Тишина здесь была иного качества – не священной, как у Сато-сан, а гнетущей, как в склепе. Они стояли посреди гостиной, два острова в море опустошения, не зная, что делать дальше. Все цели были достигнуты, все внешние задачи выполнены. И теперь они остались наедине с собой. С той бездной, что зияла внутри каждого из них.
Возвращение состоялось. Но они вернулись не домой. Они вернулись в пустоту, что осталась после бури. И эта пустота была страшнее любого шторма.
Пустота, установившаяся после возвращения от Сато-сан, была недолгой. Ее нарушил не звонок продюсера, а холодный голос обязанности. Найти погибшее судно – это не только моральный долг перед родными, но и строгий протокол перед Управлением безопасности на море и морским департаментом.
Поездка в правительственные учреждения стала новым видом пытки. Если визит к Сато-сан был погружением в тихую, личную вечность, то это было столкновение с бездушной, жужжащей машиной бюрократии. Они сидели на пластиковых стульях в коридорах с глянцевыми полами, заполняли бланки с множеством граф, снова и снова, разным чиновникам с одинаково усталыми лицами. Они передавали координаты, распечатанные со спутникового лога, несколько тщательно отобранных, самых «нейтральных» фотографий «Сёё-мару», не показывающих всего масштаба «Кладбища».
Кейджи чувствовал себя роботом, заученно повторяющим легенду: «глубоководный аппарат», «благоприятные погодные условия», «анализ течений». Каждое слово давалось с трудом, каждое – было гвоздем в крышку гроба их правды.
Их маршрут лежал далее в Национальный институт морской археологии. И здесь всё изменилось.
Если чиновников интересовали лишь координаты и справки о закрытии дела, то ученые – прочитав в отчете роковые слова «скопление объектов разной временной принадлежности» – встретили их с глазами, горящими неподдельным азартом. Седая, сухопарая женщина-профессор, специалист по периоду Эдо, чуть не вырвала у них из рук планшет.
– Нами-сан, вы понимаете, что это может означать? – восклицала она, увеличивая изображение с «Синсё-мару». – Это же капсула времени! Нетронутое наследие!
Ее коллега, молодой, энергичный геоморфолог, уже строил теории о течениях, которые могли создать такую аномалию, такую «ловушку» для судов.
Ажиотаж был искренним, заразительным и оттого – еще более жутким. Они видели не место гибели, не могилу, а «уникальный научный объект». Их восхищение было зеркальным отражением алчности телепродюсеров, только облаченным в академические одежды.
Они вернулись в квартиру опустошенными дешевой, суетливой значимостью, которую навесили на их трагедию. И именно в этот момент, когда горечь была особенно острой, раздался тот самый звонок.
Они молча стояли в центре комнаты, как два корабля, потерявших курс в штиле. Бессмысленно было садиться, говорить, делать чай. Любое действие казалось пародией на нормальность, жалкой попыткой вернуться в форму жизни, которая была безвозвратно сожжена дотла. Пустота, оставшаяся после визита к Сато-сан, была плотной, осязаемой субстанцией, заполнявшей пространство до краев.
Кейджи подошел к окну. Город за стеклом жил своей жизнью, но теперь он видел не дома и улицы, а тонкую, невидимую пленку, натянутую над бездной. Хрупкий мирок, не подозревающий, что под ним дышит нечто древнее и неумолимое. Он чувствовал себя сторожем, обреченным на вечную вахту у края пропасти.
Ами, не говоря ни слова, прошла в спальню и прилегла, повернувшись лицом к стене. Но он знал – она не спала. Она просто отступила на свою линию фронта в этой новой, непонятной войне.
Именно в этот момент оглушительной, звенящей тишины и раздался звонок.
Резкий, настойчивый, чужеродный. Он врезался в их уединение, как нож. Обычный звук мобильного телефона, который раньше был частью фонового шума жизни, теперь прозвучал как сирена воздушной тревоги. Это был звонок не из Осакского порта и не от судоремонтников. Он исходил оттуда, за стеклом, из того самого «нормального» мира, который они только что наблюдали со стороны.
Кейджи медленно, словно против воли, поднял трубку. Он не сказал «алло». Он просто поднес ее к уху, вслушиваясь в тишину эфира, ожидая удара.
– Господин Танака? – голос в трубке был молодым, гладким, отполированным до блеска, как галька на туристическом пляже. В нем звучала улыбка, не доходившая до глаз. – С вами говорит продюсер Моримото из телеканала NHK. Поздравляю вас с невероятным открытием!
Кейджи молчал. Слова «открытие», «поздравляю» резали слух своей фальшью. Это были слова из языка, на котором он больше не мог говорить.
– Кадры просто потрясающие! – продолжал голос, не смущаясь паузой. – «Кладбище кораблей»! Это же грандиозно! Весь Токио только об этом и будет говорит! Да что Токио! Весь мир! Мы хотим сделать эксклюзивное интервью. Большой прайм-тайм специальный репортаж. Мир должен увидеть героев, которые подарили ему такую сенсацию!
Кейджи смотрел в окно на серую воду залива. Он видел за ней не «сенсацию», а черный зуб «Клыка». Чувствовал не триумф, а леденящий холод бездны и тяжелый, пронизанный болью взгляд Ами.
«Герои». «Подарили». «Сенсация».
– Когда вам будет удобно обсудить детали? – настойчиво спросил продюсер, и в его голосе уже зазвучали нотки нетерпения, легкого раздражения от столь странной, невежливой реакции на столь блестящее предложение.
Кейджи медленно выдохнул. Он не видел больше города, порта, своей комнаты. Перед его глазами стояло лишь безразличное, вечное лицо океана.
Он понял, что буря не закончилась. Она только начиналась. Но это будет другая буря. Не шторм, ломающий корабли, а медийный ураган, готовый разорвать их души на куски, упаковать и продать в качестве развлечения для скучающей публики.
И первый порыв этого урагана уже звонил ему в трубку, вежливым и настойчивым голосом из другого, чужого мира.
