Текст книги "Рождение Глубинных (СИ)"
Автор книги: Салават Булякаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)
Они смотрели на эти обломки и видели трагедию. Я же, оглядываясь назад, вижу истоки нашего спасения. Именно там, среди тех ржавых гробов, мы сделали первый шаг к пониманию. Что нельзя побеждать океан. Что нельзя строить «Корабли, Побеждающие Океан». С ним нужно слиться. Стать его частью. Принять его безразличие как высшую форму мудрости.
«Сёё-мару»… «Побеждающий море». Какая горькая ирония. Но именно его гибель, его страшная участь, ставшая одной из многих, указала нам путь. Путь не борьбы, а растворения. Путь Глубинных.
Мы не смогли спасти того старого мира. Его корабли так и остались лежать на дне, пока само дно не стало поверхностью. Но мы вынесли оттуда урок, который позволил спастись нам. И когда я смотрю на высохшее дно, я вижу не прах цивилизации. Я вижу тот самый каменный клык, торчащий из песка, как вечный указатель. Указатель на тупик, который мы, наконец, смогли обойти, перестав плыть против течения и научившись дышать водой.
Они вернулись на «Сирануи» с тяжестью утраты. Но они принесли с собой семя нашего будущего. Семя, которое даст росток не в почве, а в толще вечности.
Глава 8. Гнев и милость залива
Тишина на борту «Сирануи» была густой, тяжёлой, как придонный ил. Она не была мирной; она была звуком опустошения, впитывающим в себя гул мотора и плеск волн о борт, чтобы вернуть их обратно приглушённым, давящим гулом. Словно сама яхта, её дерево и металл, впитали ужас места, от которого они теперь медленно уходили, и теперь молчаливо излучали его обратно.
Кейджи стоял у штурвала, его пальцы сжимали рукоятки с такой силой, что казалось, он пытается выжать из них ответ. Но штурвал был нем. Он лишь послушно откликался на его движения, уводя «Сирануи» прочь от того проклятого квадрата. Он не смотрел на карту. Он вёл судно по памяти, по внутреннему компасу, стрелка которого отчаянно рвалась прочь от каменного клыка. Его взгляд был устремлён вперёд, на расстилающийся перед ними залив, но видел он не воду и не небо, а встававшую за спиной картину: нагромождение теней, ржавых ребер и безмолвных криков, застывших в толще воды.
Рин и Рэн молча убирали снаряжение. Их обычно безупречная синхронность сегодня была сломана. Движения были замедленными, угловатыми, будто они разучились управлять своими телами. Они не смотрели друг на друга. Их взгляды скользили по палубе, по воде, уворачиваясь от встречи, в которой таилась общая, невысказанная боль. Пластиковый корпус фонаря выскользнул из рук Рэна и с глухим стуком покатился по палубе. Звук прозвучал оглушительно громко. Никто не пошевелился, чтобы его поднять.
Ами попыталась нарушить молчание. Она разложила на крышке ящика планшет с картой, её голос прозвучал хрипло и неестественно громко:
– Итак… съёмки. Нужно продумать ракурсы. Солнце с утра освещает восточный склон скалы, возможно, стоит начать с общего плана…
Её слова повисли в воздухе и рассыпались, не долетев до слушателей. Сама она поняла это быстрее всех. Говорить о ракурсах и свете, глядя на спину Кейджи, в которой читалось такое напряжение, будто он держит на плечах всю тяжесть морского дна, было кощунством. Как говорить об искусстве фотографии, стоя на краю массового захоронения.
Кейджи не обернулся. Он лишь резко, почти грубо, перебил её, не повышая голоса:
– Мы не будем здесь ночевать.
В его голосе не было места для обсуждения. Была лишь плоская, стальная констатация факта.
– Залив Кии коварен. Шторм может налететь за минуты. Мы уходим на выход. В ту бухту. – Он кивком указал на карту, даже не глядя на неё. – Там хоть какая-то защита от западного ветра.
Он не сказал настоящей причины. Не сказал, что не может оставаться здесь, под поверхностью которой лежало то, что они увидели. Что каждый скрип корпуса, каждый шлепок волны будет казаться ему шепотом с того света.
Никто не возразил. Ами молча свернула карту. Рин подняла фонарь и поставила его на место. Приказ был не просто разумным. Он был спасением. «Сирануи» послушно развернулся, подставив борт лёгкой волне, и пошёл прочь, оставляя за кормой не просто точку на карте, а зияющую рану в собственной реальности. Они везли с собой не триумф первооткрывателей, а груз, который был тяжелее любого золота – груз безмолвного знания о цене, которую океан взимает с тех, кто осмеливается бросить ему вызов.
Бухта, в которую они вошли, оказалась тесной, но спокойной. Высокие скалы прикрывали её от открытого моря, и вода здесь была неподвижной, как в стакане. Тишина была иной – не звенящей, а глухой, уставшей. «Сирануи» встал на якорь, и это привычное действие показалось последней точкой в каком-то страшном ритуале.
Кают-компания, обычно уютная, сегодня казалась каморкой. Воздух был спёртым, пахшим сыростью, солью и чем-то ещё – едва уловимым запахом страха, въевшимся в одежду и волосы. Они сидели за складным столом, на котором лежали планшеты, карта и блокнот. Ритуал планирования. Попытка вернуться к нормальности, которая давалась с невероятным трудом.
Ами снова попыталась взять инициативу. Её пальцы дрожали, когда она включала планшет.
– Хорошо, – начала она, и голос её звучал надтреснуто. – Мы должны снять… доказательства. Для отчёта. Для Сато-сан. – Она произнесла имя старушки, и оно прозвучало как укор. – Нам нужны общие планы клад… места. Крупные планы названия «Сёё-мару». Пробоины.
Рин, сидевшая напротив, не глядя на экран, уставилась в деревянную столешницу.
– Я не буду снимать лица, – тихо, но чётко сказала она.
Ами замолчала, смотря на неё.
– Что?
– Лица, – повторила Рин, подняв на неё огромные, полные мрака глаза. – Там… внутри. В иллюминаторах. В трюме. Тени. Я не буду наводить на них камеру. Это как… как снимать мертвецов. Нельзя.
Рэн, сидевший рядом с сестрой, молча кивнул, скрестив руки на груди. Его поддержка была безмолвной, но абсолютной.
– Это просто металл, Рин, – слабо попыталась возразить Ами, но в её собственном голосе не было уверенности. – Окаменелости. Никого там нет.
– Нет, – отрезала Рин. – Там есть. Их боль. Она в воде. Я чувствовала кожей. Мы будем снимать только снаружи. Только корабли. Как… памятники. А не как могилы.
Кейджи молчал, глядя в запотевший иллюминатор. За стеклом начинало смеркаться. Небо, всего час назад ясное, теперь заволакивали тяжёлые, свинцовые облака. Ветер потихонечку завывал в такелаже, и это уже не был ровный гул – в нём слышались нотки тревоги.
– Они не простят вторжения, – вдруг прошептал Рэн, глядя на свои сцепленные пальцы. – Мы потревожили их покой. Мы пришли со своими камерами в их дом. В их склеп.
Ами хотела что-то сказать, привести логичный довод о научной ценности, о долге перед живыми. Но слова застряли в горле. Потому что она и сама это чувствовала. Давящую тяжесть того места. Немой укор, замороженный в глубине.
В каюте снова воцарилось молчание, на этот раз ещё более тяжёлое. План съёмок, который должен был быть техническим заданием, превратился в мучительный этический диспут с самими собой. Они сидели не в уютной кают-компании, а на пороге загробного мира, и тени с того света уже протягивали к ним свои холодные пальцы, шепча, что некоторые двери лучше навсегда оставить закрытыми. А за иллюминатором ветер крепчал, и первые капли дождя забарабанили по палубе, словно предвестники грядущего ответа.
Совещание так и не было закончено. Оно растворилось в тяжёлом, невысказанном согласии о невозможности любого плана. Слова кончились, осталось только ожидание. И залив Кии, словно уловив эту слабину, перешёл в наступление.
Сначала это был лишь усилившийся ветер. Его ровный гул сменился настойчивым свистом в снастях. «Сирануи», до этого неподвижный, как на приколе, начал нервно дёргаться на якоре, разворачиваясь носом к ветру. Потом пришла зыбь – длинная, мертвая волна откуда-то из открытого океана, раскачивающая яхту с противной, размашистой регулярностью.
Кейджи, не говоря ни слова, поднялся и вышел на палубу. Небо на западе было чёрным. Не тёмно-серым, а именно чёрным, угольной тучей, которая ползла на них с пугающей скоростью, пожирая остатки светлого неба.
– Поднимаем якорь! – его голос, резкий и металлический, разрезал тревожную тишину. – Сейчас налетит!
Он уже не думал о кладбище кораблей. Он думал о выживании. Маленькая яхта в открытом проливе – ничто против настоящей ярости стихии.
Близнецы и Ами высыпали на палубу. Действовали на автомате, годы выучки взяли верх над оцепенением. Рэн бросился к лебёдке, Рин помогла ему выбирать якорный конь. Ами приготовилась отдавать швартовы, которых, впрочем, и не было – они были на чистой воде. Воздух стал густым, насыщенным электричеством и запахом озона. Первые крупные капли дождя упали на палубу, как свинцовые пули.
Якорь с грохотом поднялся, и «Сирануи», словно почувствовав свободу, рвануло с места. В тот же миг на них обрушилась стена ветра. Она ударила с такой силой, что яхта накренилась, зачерпнув бортом порцию ледяной воды. Мир сузился до размеров качающейся палубы, залитой водой, и рёва стихии.
Кейджи вцепился в штурвал, пытаясь удержать нос против волны. Это была отчаянная борьба. Волны, ещё не гигантские, но уже злые, с острыми гребнями, били в борт, стараясь развернуть яхту лагом, поставить её под удар. Каждая такая попытка грозила опрокидыванием.
– Держитесь! – крикнул он, но его слова унёс ветер.
Ами, стоявшая рядом, вцепилась в поручень рубки. Её лицо было белым как мел. Внезапно «Сирануи» провалился в глубокую впадину между двумя волнами, а затем его швырнуло на следующий вал. Яхта вздрогнула всем корпусом. Ами, не успевшая подготовиться к этому резкому броску, поскользнулась на мокрой палубе. Её руки сорвались с поручня. Она полетела назад, в сторону дверного проёма рубки, но не успела до него долететь. Её плечо и голова с размаху ударились о острый металлический выступ переборки, предназначенный для крепления оборудования.
Звук был коротким, глухим, кошмарно-мягким. Он был страшнее любого грохота волн.
Ами не закричала. Она просто осела на палубу, как тряпичная кукла, и замерла. Темная струйка крови тут же выступила на её виске, смешиваясь с дождевой водой.
– АМИ! – это был не крик, а стон, вырвавшийся у Кейджи. Он рванулся к ней, но очередной шквал швырнул яхту, и он едва удержался у штурвала. Бросить управление – значит смерть для всех. Он был прикован к своему посту. – Рин! Рэн! К ней!
Его голос сорвался на отчаянный вопль. Битва со стихией мгновенно отошла на второй план. Теперь он сражался за неё. И проигрывал.
Крик Кейджи пронзил рёв шторма, как раскалённая игла. На секунду Рин и Рэн застыли, увидев распластанное на мокрой палубе тело Ами и тёмное пятно, расползающееся у её виска. Затем их тела рванулись вперёдо с единым порывом.
– Держи штурвал! – прохрипел Рэн в сторону Кейджи, хотя тот и так вцепился в него, как в последнее спасение.
Хаос был абсолютным. «Сирануи» бросало с волны на волну. Он кренился, взлетал на гребень и с грохотом обрушивался вниз, в водяные пропасти. В каюте всё, что не было прикреплено намертво, летало по воздуху: кружки, карты, спасательные жилеты. Стекло иллюминатора трещало под напором воды.
Рин бросилась на колени рядом с Ами, стараясь заслонить её своим телом от летящих предметов. Она прижала ладонь к ране на виске, пытаясь остановить кровь. Рука тут же стала скользкой и тёплой.
– Дай что-нибудь! Тряпку! – крикнула она брату, её голос был высоким от ужаса.
Рэн, цепляясь за поручни, рванул к аптечке, закреплённой на переборке. Яхта снова накренилась, и он ударился плечом о косяк, но удержался, вырвав упаковку стерильных бинтов. В глазах у него стояла паника, но движения оставались чёткими – срабатывала мускульная память, дрель по безопасности.
Они вдвоём попытались зафиксировать тело Ами, подсунув под неё скомканный спасательный жилет, чтобы её не швыряло по каюте, как мешок с костями. Каждый новый крен яхты отбрасывал их в сторону, они сползали по мокрому полу, но снова возвращались, создавая своим телами живой барьер между Ами и хаосом.
И тут Рин подняла глаза. Сквозь залитый водой иллюминатор она увидела не просто бушующее море. В свинцовых волнах, в завывании ветра ей почудились искажённые лица, тени с того света. Тени, которые они потревожили.
– Это они… – прошептала она, и её шёпот был слышен даже сквозь грохот. – Это они гневаются. Мы потревожили их покой!
Рэн, прижимавший бинт к голове Ами, посмотрел на сестру. В его глазах читалось то же дикое, животное суеверие. Рациональность, наука – всё это было смыто штормом, как с палубы смывало незакреплённые вещи. Остался только древний, первобытный ужас.
– Простите! – вдруг закричала Рин, обращаясь не к брату, а в потолок каюты, к невидимым силам за бортом. – Мы не хотели! Мы уйдём! Мы больше не придём! Просто отпустите нас! Не бросайте нас на клык! Не отдавайте нас им!
Её голос сорвался на истеричную мольбу. Рэн, не отпуская Ами, подхватил, его слова сливались с воем ветра в единую молитву отчаяния:
– Мы поняли! Мы больше не будем! Ками-сама, услышь! Мы уйдём! Пощади нас!
Они умоляли океан, умоляли духов погибших моряков, умоляли каменный клык, видя в шторме не слепую игру стихий, а целенаправленную кару за своё вторжение. Они были как дети, застигнутые грозой в проклятом месте, и их единственной защитой была жалкая, искренняя мольба о прощении.
А в рубке Кейджи, слыша их крики, впивался пальцами в штурвал до боли, пытаясь удержать хрупкий «Сирануи» на плаву. Он боролся с волнами, но понимал, что настоящая битва происходит там, за его спиной – битва за рассудок, в которой он бессилен помочь.
Это произошло так же внезапно, как и началось. Один последний, яростный шквал, от которого «Сирануи» накренился так, что казалось, вот-вот перевернётся. Рёв ветра достиг апогея, сливаясь в один оглушительный вопль. И затем – тишина.
Не постепенное затихание, а именно резкое, оглушающее молчание, обрушившееся на них, как колпак. Ветер не стих – он исчез. Словно гигантская рука, швырявшая яхту, просто отпустила её.
«Сирануи» выровнялся на внезапно ставшей почти гладкой воде, лишь лениво и горько покачиваясь на остаточной зыби. Грохот волн сменился тихим, жалобным плеском. Дождь из ледяных стрел превратился в мелкую, почти ласковую морось, а затем и вовсе прекратился.
Тишина была звенящей, неестественной, давящей сильнее, чем грохот шторма. В ушах ещё стоял вой, и на его фоне эта тишина казалась обманом, затишьем перед новой, ещё большей бурей.
Кейджи несколько секунд не двигался, его тело всё ещё было напряжено до предела, пальцы вцепились в штурвал. Он смотрел перед собой, не веря своим глазам. Всего минуту назад мир был хаосом. Теперь он был… пустым. Свинцовые тучи медленно, нехотя начинали расходиться, пропуская первые бледные лучи заходящего солнца.
– Ами… – его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо, нарушая завороженность.
Это слово стало пинком. Он рванулся из рубки, его ноги подкашивались, тело ломило от напряжения.
В каюте его встретила картина, от которой сжалось сердце. Рин и Рэн сидели на мокром полу, прислонившись к переборке. Между ними, на импровизированной подушке из спасательного жилета, лежала Ами. Её лицо было мертвенно-бледным, глаза закрыты. На виске, под тугой, уже промокшей повязкой, проступало алое пятно. Рин прижимала к ране новый, чистый бинт, её руки дрожали. Рэн обнимал сестру за плечи, его лицо было пустым, глаза смотрели в никуда.
– Как она? – Кейджи рухнул на колени рядом с ними, его пальцы потянулись к шее Ами, ища пульс.
– Дышит, – тихо, без интонации, ответил Рэн. – Но не приходит в себя. Удар… сильный.
Пульс был – слабый, нитевидный, но был. Кейджи закрыл глаза на секунду, сдерживая накатившую тошноту от облегчения, смешанного с новым витком страха. Он осторожно отогнал края повязки. Рана была неглубокая, но длинная, рваная. Вероятно, сотрясение. Тяжёлое.
Они молча, с трясущимися руками, оказали ей первую помощь как могли: сменили повязку, укрыли тёплым одеялом, подложили под голову всё тот же жилет. Действовали молча, обмениваясь лишь краткими, необходимыми фразами. Шок от пережитого сковал их, как лёд.
Когда всё, что можно было сделать, было сделано, они замерли в ожидании. Ами дышала ровно, но глубоко без сознания. Рин тихо плакала, уткнувшись лицом в колени. Рэн смотрел в одну точку.
Кейджи поднялся и выглянул на палубу. «Сирануи» медленно дрейфовал по абсолютно спокойному морю. Небо очищалось, и в разрывах туч уже горели первые вечерние звёзды. Эта внезапная, неземная идиллия после адского хаоса была пугающей. Она не приносила успокоения. Она была похожа на снисхождение. На милость.
Он посмотрел на бледное лицо Ами, на сгорбленные спины близнецов. Они выжили. Но что-то внутри них было сломано. Шторм закончился. Но его последствия только начинались. И самое страшное было не в ране на виске у Ами, а в ране, которую шторм оставил в их душах. В той безмолвной, жуткой уверенности, что это не было случайностью. Это был ответ. И они его поняли.
Тишина, наступившая после шторма, была тяжелее любого гула. Она висела в каюте густым, неподвижным пологом, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Ами и тихими всхлипываниями Рин. Прошёл maybe час, а может, вечность. Сумрак сгущался, и в кают-компании становилось темно. Никто не двигался, чтобы включить свет.
Первым нарушил оцепенение Рэн. Он медленно поднялся, его движения были скованными, будто каждое причиняло боль. Не говоря ни слова, он подошёл к своему рюкзаку и начал что-то искать внутри. Звук шуршания упаковки прозвучал оглушительно громко.
– Что ты делаешь? – хрипло спросил Кейджи, не поднимая головы.
Рэн не ответил. Он вынул небольшую деревянную коробочку, видавшую виды, с инкрустацией в виде волны. Это была не просто вещь – это была частица дома, оберег, который он, суровый и прагматичный, тайно возил с собой. Он открыл крышку. Внутри, на бархатной подкладке, лежали несколько тонких палочек сэнко – японских благовоний.
– Мы должны, – наконец произнёс он, и его голос был безжизненным, но твёрдым. – Мы должны попросить прощения.
Рин, услышав это, медленно подняла на него заплаканные глаза и молча кивнула. В её взгляде была не надежда, а отчаянная необходимость. Это был не вопрос веры. Это был вопрос выживания души.
Кейджи хотел возразить. Хотел сказать, что шторм – это просто шторм, что залив Кии известен своей непредсказуемостью. Но слова застряли в горле. Он посмотрел на бледное лицо Ами, на кровь на бинтах. И на себя – на свои трясущиеся руки. Рациональные доводы рассыпались в прах перед лицом простого, животного вопроса: а что, если они правы?
Он молча опустил голову. Его молчание было знаком согласия. Не веры, а капитуляции перед необъяснимым.
Они вышли на палубу. Воздух был холодным и кристально чистым, будто вымытым штормом. Небо было усыпано звёздами, и их свет был таким ярким, что отбрасывал слабые тени. Море лежало тёмное, бархатное, абсолютно спокойное. Эта умиротворённость была зловещей.
Рин принесла небольшую металлическую плошку для пепла. Рэн, с почтительным, ритуальным трепетом, зажёг одну палочку. Тонкая струйка дыма, пахнущего сандалом и чем-то неуловимо морским, поднялась в неподвижный воздух и поплыла над водой, словно послание.
Близнецы встали у борта, плечом к плечу. Они не смотрели друг на друга. Их взгляды были устремлены на воду, в ту сторону, где, как они знали, лежал Камень.
– Ками-сама… – начала Рин, и её голос, тихий и чистый, был полон безмерного смирения. – Духи моря… Простите нас, глупых и самонадеянных. Мы вошли в ваш дом без спроса. Мы потревожили покой тех, кто нашёл у вас вечный приют.
Рэн подхватил, его слова текли в унисон с словами сестры, как когда-то текли их мысли:
– Мы не хотели осквернить ваше святилище. Мы не искали богатства. Мы искали… ответ для живой души. Мы благодарим вас за милость. За то, что оставили нам наши жизни. – Он поклонился, низко, почти до пояса. Рин последовала его примеру.
– Мы просим не за себя, – продолжила Рин, выпрямившись. В её глазах стояли слёзы, но голос окреп. – Мы просим за неё. – Она кивнула в сторону каюты, где лежала Ами. – И мы умоляем о последней милости. Позвольте нам вернуться. Всего один раз. Не для осквернения. А чтобы исполнить долг. Чтобы рассказать живым, где покоятся их близкие. Чтобы замкнуть круг. Дайте нам знак. Дайте нам силу завершить начатое.
Они замолчали. Тихо горящая палочка оставляла в воздухе зыбкий след. Их молитва была не требованием, а униженной, искренней просьбой. Они не приносили даров – они приносили своё раскаяние.
Кейджи стоял поодаль, в тени рубки. Он не молился. Он наблюдал. И видел, как после их слов по гладкой, как зеркало, воде прошла едва заметная рябь. Словно что-то большое и невидимое глубоко вздохнуло. Никакого знамения не было. Не было ни всплеска, ни света. Была только эта звенящая тишина и тонкая струйка дыма, уплывающая в ночь.
Но в этой тишине что-то изменилось. Давящий страх отступил, сменившись странным, щемящим смирением. Они сделали всё, что могли. Теперь всё зависело от милости залива. Ритуал был завершён. Оставалось ждать ответа.
Тишина после ритуала была слишком зыбкой, слишком неестественной. Заведя мотор на малых оборотах, Кейджи повёл «Сирануи» прочь от этого места, не оглядываясь. Ами лежала в каюте, её дыхание стало чуть ровнее, но сознание не возвращалось. Рин и Рэн сидели рядом с ней в полном молчании, их лица были застывшими масками, но в глазах уже не было животной паники – лишь глубокая, келейная усталость.
Раны были у всех. Видимая – на голове у Ами. И невидимые – в душах остальных. Кейджи чувствовал их на себе, как липкую морскую соль. Он вёл яхту, глядя в тёмную воду, рассекаемую форштевенем, и думал о том, как легко рассыпается в прах всё здание человеческой уверенности.
_И сейчас, спустя эпохи, я, Архант, смотрю на эту сцену из глубины веков как на ключевой урок. Тогда, в ту ночь, они не понимали, что стали свидетелями не просто шторма. Они наблюдали воскрешение самого древнего, самого базового паттерна человеческого сознания – паттерна сверхъестественного страха.
_Разум Алексея Петрова, учёного, видел в шторме атмосферный фронт, перепад давления, кинетическую энергию волн. Но в тот миг, когда холодная вода захлестнула палубу, а тело любимой женщины ударилось о сталь, этот разум был мгновенно отброшен, как ненужный хлам. На его место пришло нечто более древнее, укоренённое в лимбической системе, в генетической памяти вида, который миллионы лет боялся грома и тёмной воды.
_Наука – это тонкий лак, нанесённый на дикое, суеверное сердце человечества. И достаточно одного сильного удара, одного столкновения с непознаваемой, безразличной мощью, чтобы этот лак треснул и обнажил праведный, животный ужас первобытного человека, видящего в грозе гнев богов, а в болезни – происки духов.
_Близнецы, со всей их синхронностью и обострённым восприятием, были просто более чуткими проводниками этого древнего страха. Их молитва была не ребячеством. Это был инстинктивный, единственно возможный для их психики способ коммуникации с миром, который внезапно снова стал враждебным и одушевлённым. Они не просили духов о пощаде. Они пытались договориться с самой Стихией, вернуть ей черты знакомого, пусть и грозного, божества, потому что договориться с безликим физическим процессом – невозможно. С безликим процессом можно только столкнуться и погибнуть.
Их ритуал у борта был актом величайшего смирения и одновременно – попыткой вернуть миру смысл. Бессмысленная случайность – гибель от слепого набора молекул воды и воздуха – невыносима для человеческого сознания. Гораздо легче принять кару, чем хаос.
