Текст книги "Рождение Глубинных (СИ)"

Автор книги: Салават Булякаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Глава 4. Между лекцией и бездной

Воздух в огромной аудитории «А-102» главного корпуса Университета Осаки был густым и неподвижным, пропахшим старой пылью, древесиной лекционных парт и едва уловимым запахом нового, ещё не распакованного оборудования. Он не имел ничего общего с солёным дыханием океана, к которому привыкли их лёгкие. Здесь пахло знанием. Консервированным, разлитым по полочкам и ждущим своего часа.

Кейджи, застывший у входа, чувствовал себя пришельцем. Его новенький студенческий билет в кармане жёг кожу, как фальшивая монета. Он инстинктивно отыскал взглядом Рин и Рэн – они стояли чуть поодаль, такие же зажатые и не на своём месте. Их безупречная синхронность, столь естественная на палубе «Умихару», здесь, среди шумной, галдящей толпы первокурсников, выглядела странно, почти инопланетно. Они были островком в этом море незнакомых лиц, одетых в одинаковую, купленную в универмагах одежду, которая сидела на них не так, как привычные практичные куртки и штаны для работы на судне.

Аудитория медленно заполнялась. Не было фиксированных мест, не было учителя, который бы рассаживал и выкрикивал расписание. Каждый был сам за себя. Студенты сбивались в стайки, обменивались неуверенными улыбками, поглядывали по сторонам в поисках «своих». Кейджи ловил на себе взгляды – быстрые, оценивающие. Девочки шептались, поглядывая на Рэна, который старался сохранять невозмутимый вид, но его уши заметно краснели. Рин, наоборот, вся сжалась, стараясь стать невидимкой.

Их тихое отчуждение длилось недолго.

На сцену поднялся сухощавый, подтянутый мужчина в идеально отглаженном костюме – декан факультета океанологии, профессор Таканава. Его голос, усиленный микрофоном, легко перекрыл гул голосов, заставив аудиторию замолчать.

Он говорил плавно и обтекаемо: о богатых традициях факультета, о вызовах современной науки, о безграничных возможностях, которые открываются перед новым поколением. Кейджи почти не слушал, его взгляд скользил по схемам океанических течений на проекторе, мысленно сверяя их с теми, что были у него в голове, с живой, дышащей картой, которую он чувствовал кожей.

И тогда фраза профессора прозвучала, как удар гонга в тишине.

– …И мы особенно рады видеть среди наших новых студентов тех, кто уже внёс свой – без преувеличения – весомый вклад в науку и вернул нашей стране частицу её утерянной истории, – профессор Таканава сделал театральную паузу, его взгляд, тяжёлый и оценивающий, медленно проплыл по залу, пока не остановился на них. – Пожалуйста, поприветствуйте команду «Танака и Танака» – Кейджи Танаку, Ами Танаку, Рин и Рэн Накамуру. Для нас большая честь, что вы выбрали наш факультет для продолжения образования.

На секунду воцарилась оглушительная тишина, которую тут же сменил гул – не аплодисментов, а сотен голосов, зашептавшихся одновременно. Не сотни, а тысячи глаз уставились на них. Взгляды были разными: любопытными, восхищёнными, завистливыми, скептическими. Но все они были лишены одного – простого человеческого любопытства к новому знакомому. В них читалось лишь одно: «Смотри, это Они. Те самые».

Кейджи почувствовал, как мышцы его спины непроизвольно напряглись, сработал древний инстинкт – быть на виду значит быть уязвимым для хищника. Он кивнул в сторону сцены, чисто символически, стараясь сохранить на лице маску вежливой отстранённости. Рин, покраснев, опустила глаза, изучая узор на парте. Рэн, наоборот, выпрямился и встретил взгляды окружающих с вызывающей, почти дерзкой ухмылкой, но Кейджи видел, как напряжены его пальцы, сжимающие ремень рюкзака до побеления костяшек.

«Вот и всё. Камуфляж сорван в первую же минуту», – промелькнула у него мысль с горькой иронией. Они пришли сюда, чтобы затеряться, чтобы снова стать учениками, чтобы достроить тот каркас знаний, который был так грубо сломан Судным лучом. Они хотели тишины библиотек и анонимности в аудиториях. Вместо этого они с первого же дня стали экспонатами в стеклянной витрине.

Ориентация закончилась. Толпа хлынула к выходам. Мимо них проходили, оглядываясь, тыча пальцами, перешёптываясь. Кейджи ловил обрывки фраз: «…это те, с золотом…», «…думал, они старше…», «…интересно, на чём снимали…», «…выглядит обычным…».

Он молча двинулся к выходу, и близнецы, словно два теневых телохранителя, мгновенно сомкнули строй, отсекая его от назойливых взглядов. Они вышли из прохладной аудитории на залитую апрельским солнцем улицу. Но ощущение быть выставленным напоказ не исчезло. Оно витало вокруг них незримым, давящим ореолом.

План «затеряться в толпе» провалился, не успев начаться. Их слава, как паутина, опутала их и здесь, за стенами храма науки. И теперь им предстояло учиться жить с этим, отрабатывая новую, сложнейшую роль – роль знаменитых студентов.

После формального выбора предметов, прежде чем погрузиться в академическую рутину, они нанесли визит, который положил начало их тайной миссии на предстоящий семестр. Это было важнее любой лекции.

Крошечная квартирка в одном из старых районов Осаки, в доме, которому, казалось, сама война была свидетельницей, пахла лекарствами, воском для пола и острым, несмываемым запахом одиночества. Пожилая женщина, г-жа Сато, открыла им дверь и приняла их с нервной, почти испуганной вежливостью, как будто визит официальных лиц из телевизора был для неё скорее испытанием, чем радостью. Её руки, портняжные пальцы которых помнили другую жизнь, беспокойно перебирали край поношенного фартука.

– Мы предупредили, что будем вести съёмку, для архива, чтобы не упустить ни одной детали, – тихо сказала Ами, устанавливая небольшую, но профессиональную камеру на компактный штатив в углу комнаты.

Г-жа Сато лишь кивнула, сжимая и разжимая пальцы, её взгляд скользнул по объективу с суеверным страхом. «Кадры этой пленки станут нашим главным ориентиром», – подумал Кейджи, и, возможно, чем-то большим.

Она заварила им чай, руки её слегка дрожали, когда она расставляла потрескавшиеся, но чистые чашки на низком столике. Разговор давался с трудом. Воспоминания были спрятаны так глубоко, завалены грудой прожитых лет и невысказанной боли, что казалось, она сама боялась до них дотронуться, словно боялась разбередить незаживающую рану.

– Извините, что беспокою вас, Сато-сан, – начала Ами, её голос был тихим и тёплым, растворяющим лёд недоверия. – Мы хотели бы узнать всё, что вы помните. Всё, что угодно. Каждая мелочь может быть важна.

И история, медленно, по крупицам, стала проступать сквозь толщу лет. Не сухие факты, а живые, обжигающие чувства. Тревожный взгляд матери, упорно всматривающейся в пустой горизонт изо дня в день. Тихое, навязчивое гудение радиоприёмника, из которого бесстрастный голос диктора зачитывал сводки о штормовом предупреждении. Название судна – «Сёё-мару» – «Удача-победительница». Горькая ирония которого теперь отзывалась сковывающей болью в каждом его слоге.

Она принесла старую, пожелтевшую, заломанную по углам фотографию. Не парадный портрет, а любительский, чуть размытый снимок: несколько молодых, загорелых парней в засаленной рабочей робе, улыбающихся в объектив на фоне неказистого, но крепкого стального траулера. Судно не было большим, максимум 30 метров в длину. Выцветшая синяя краска на борту облезла, обнажив рыжую грунтовку и местами серую, потёртую до блеска сталь. Надстройка была узкой и высокой, а за кормой тянулась аккуратная гора тёмно-зелёных сетей. Её отец и брат стояли на первом плане. Они выглядели такими юными, такими сильными и бессмертными в этот застывший момент счастья и надежды перед выходом в море, которое станет для них последним.

– Они ушли в рейс... в конце октября семьдесят восьмого года. Должны были вернуться через неделю. Шторм... все говорили о шторме. Но он пришёл раньше, сильнее, злее... – её голос сорвался на шёпот.

И тогда она произнесла то, что заставило Кейджи и Ами переглянуться с немым, леденящим изумлением.

– Они ловили... у южного выхода из Внутреннего моря. Там, где спокойная вода кончается и начинается настоящий океан. Там, где вода становится тёмной, глубокой и опасной. Возле... вы знаете, там такие страшные скалы, чёрные, как уголь... Пролив Кии...

В воздухе повисло ошеломлённое, тяжёлое молчание. Словно сама судьба, насмехаясь, замкнула круг. Пролив Кии – то самое гиблое место, где они нашли «Синсё-мару». Тот самый коварный, непредсказуемый участок воды, который они уже научились уважать и бояться, который уже успел стать частью их личной мифологии.

Кейджи почувствовал холодок на спине – не суеверный, а логичный, холодок осознания безупречной, почти математической закономерности. Океан, как древний бог, собирал свои жертвы в одном и том же священном, жутком месте, словно отмечая на карте особую, гиблую точку, свою жертвенную чашу.

– Да, Сато-сан, – тихо сказала Ами, первая оправившись от шока, её пальцы сомкнулись на коленях в тугой замок. – Мы знаем это место. Мы были там.

На прощание, когда они уже стояли в дверях, женщина сунула Ами в руки смятый, засаленный конверт. Дома, развернув его, они нашли скромную, но для неё, видимо, значительную сумму денег, сложенную аккуратными стопочками, и клочок бумаги из школьной тетради с дрожащей, выведенной старческой рукой надписью: «На бензин для лодки. Пожалуйста».

Этот конверт, лёгкий по весу и невероятно тяжёлый по символическому грузу, стал их главным, единственно важным учебным планом на семестр. Именно он определил, какие «предметы» будет изучать Кейджи в тишине библиотек, пока его однокурсники корпели над конспектами по общей химии.

И когда начались учебные будни, Кейджи нёс это знание в себе – не абстрактную цель, а конкретное, данное в глаза обещание, произнесённое в душной комнате, пахнущей одиночеством, старой болью и лекарствами. Его учёба началась не с вводной лекции по океанологии. Она началась с тихого, надтреснутого голоса старушки, указавшей им путь назад – к бездне, которая, казалось, поджидала их с самого начала.

Свобода, о которой так мечталось в тесных каютах «Умихару», обернулась странным, подвешенным состоянием в вакууме. В школе, пусть и послекатастрофной, был жёсткий каркас: общий класс, общее расписание, общая цель – выжить и получить аттестат. Здесь, в университете, каждый был сам себе капитаном, штурманом и картографом, брошенным в безбрежный океан возможностей с одной лишь звёздной картой учебного плана, которую нужно было научиться читать самостоятельно.

Кейджи составил своё расписание с холодной, отточенной эффективностью солдата-одиночки, минимизирующего время нахождения на потенциально вражеской территории. Его неделя превратилась в череду обязательных, базовых курсов, разбросанных по календарю, как дозорные посты на незнакомой местности: матанализ в понедельник утром, общая химия во вторник после обеда, введение в океанологию в четверг. Промежутки между ними он старался сводить к нулю, чтобы быстрее покидать шумный, давящий кампус и вернуться к своей настоящей работе.

Он стал призраком в длинных, ярко освещённых коридорах университета. Его неизменное место – последний ряд в огромных лекционных аудиториях, у самой стены, в тени, куда почти не доставал свет софитов. Пока профессора выводили на громадных маркерных досках сложные формулы и схемы, его блокнот заполнялся не конспектами пройденного материала, а иероглифами его личной одержимости: сложными расчётами скоростей течений Куросио именно в осенние месяцы, векторными диаграммами предполагаемого дрейфа судна в шторм, алгоритмами прореживания поисковых сеток для пролива Кии. Университетские знания были для него пыльным, заученным повторением пройденного в другой жизни; его настоящая, живая учёба происходила по вечерам, в затемнённой квартире Ами, заваленной раритетными лоциями, распечатанными метеосводками за 1978 год и испещрёнными пометками картами.

Рин и Рэн, напротив, бросились в этот академический океан с головой, с тем же азартом, с каким осваивали подводное плавание. Их расписания, благодаря почти телепатической связи, были подогнаны друг к другу с ювелирной точностью. Они сидели в первых рядах, их позы были зеркальны, их руки синхронно скользили по страницам конспектов, записывая каждое слово лектора с почти маниакальной точностью. Университет для них стал новой, сложной, но увлекательной стихией, которую нужно было покорить, игрой с чёткими, понятными правилами, столь отличной от хаотичного мира за стенами вуза. Они пропадали в многоэтажной университетской библиотеке до самого её закрытия, их лица светились от возбуждения и интеллектуального напряжения, когда они, уединившись в одном из кабинков, с горящими глазами обсуждали какое-нибудь сложное дифференциальное уравнение или парадокс, связанный с физикой океанских глубин.

Их пути в университете пересекались редко, мимолётно – у автомата с терпким, обжигающе горячим кофе, в длинной очереди в шумной студенческой столовой, где пахло жареным маслом и дезодорантом. Эти встречи были лишены обычного, беззаботного студенческого трепа, обмена впечатлениями или шутками.

– Как продвижение? – коротко, сквозь зубы, бросал Кейджи, прислонившись к прохладной стене и бдительно следя за проходящими мимо людьми.

– Сложно, – могла, не поднимая глаз от стопки книг, ответить Рин. – Диффуры – это жесть. Интегралы просто космические. Но мы разберёмся, уже вникаем.

– Нашёл что-то новое по штормовым паттернам для того региона? – тут же, перехватывая инициативу, вступал Рэн, его глаза, только что скучающие, загорались не студенческим любопытством, а своим, старым, острым, охотничьим огнём.

Кейджи коротко, почти незаметно кивал.

– Есть пара новых зацепок. Свежие архивные данные по ветрам. Вечером у Ами обсудим подробнее.

На этом их краткий, деловой обмен иссякал. Они были коллегами по тайной, главной миссии, затерявшимися среди сотен обычных студентов, озабоченных сессиями, стипендиями и романами. У них не было времени на светские беседы, на то, чтобы жаловаться на слишком строгих преподавателей или делиться впечатлениями от новой, «свободной» жизни. Их студенческая жизнь была всего лишь тонким, хрупким фасадом, ширмой, за которой кипела настоящая работа.

Кейджи всё острее чувствовал себя двойным агентом, маскировка которого вот-вот могла дать трещину. Его тело механически присутствовало на лекциях, но разум, большая его часть, был всегда там, в прохладной, затемнённой комнате с Ами, где на столах громоздились кипы бумаг, а на экранах мониторов мерцали строки сложного кода, симулирующие давний, роковой шторм. Он слушал лекцию о химическом составе и солёности морской воды и думал о том, как за десятилетия изменилась кислотность океана и как это могло повлиять на скорость коррозии стальных обломков «Сёё-мару». Он решал скучные задачи по математическому анализу и видел в производных и интегралах не абстрактные символы, а кривые траекторий дрейфа, формулы, способные вывести его к цели.

Он не учился. Он вспоминал. Вспоминал знания, полученные давным-давно, в другой, почти забытой жизни, человеком по имени Алексей Петров, перспективным аспирантом-океанологом из Санкт-Петербурга. И теперь он накладывал эти знания, как кальку, на новую, искажённую реальность, выискивая в ней трещины, слабые места, куда можно было бы просунуть лезвие логики и вскрыть её, чтобы добраться до единственной важной истины, похороненной на дне морском.

Университет давал ему не новые знания, а удобные инструменты и – что было неизмеримо важнее – идеальное, легальное прикрытие. Но платой за это была постоянная, гнетущая необходимость носить маску. Маску обычного, ничем не примечательного, может, чуть более собранного студента, в то время как внутри него бушевала настоящая буря, а тихий, настойчивый голос из прошлого, голос старой Сато-сан, звучавший в его памяти, шептал одно-единственное, не дававшее покоя слово: «Ищи».

Апрель, месяц неопределённости и привыкания, сменился маем, несущим с собой не только аромат цветущей сакуры, но и трезвое понимание истинной цены дарованной свободы – ответственности. Учебный план, эта общая «звёздная карта», оказался лишь списком возможных маршрутов, огромным меню, где каждое блюдо нужно было выбирать самому. Выбрать же конкретный курс, найти своего штурмана-наставника в этом незнакомом академическом море предстояло им самим. Ключевым моментом стал выбор семинара – дземи, маленькой группы по интересам, которая должна была определить их научную специализацию на годы вперёд.

Объявления, пестревшие на всех досках объявлений, вызывали у большинства первокурсников азарт и смятение. Для Рин и Рэн, чьи умы работали в унисон, это был вопрос совместного интереса и далеко идущих карьерных амбиций. Они с азартом изучали длинные списки профессоров, вчитываясь в сухие описания их исследований по морской биологии, генетике и физической океанографии, горячо, хоть и беззвучно, споря о том, чьё направление перспективнее.

Для Кейджи же это была сугубо тактическая задача на маскировку и выживание. Пока близнецы погружались в научные дебри, он вёл свою тихую, целенаправленную охоту. Он искал не вдохновения, не прорывных идей, а тени. Его идеальный профессор должен был быть достаточно компетентным и уважаемым, чтобы его выбор выглядел логичным для студента-океанолога, но при этом максимально далёким от любой полевой работы, подводных исследований, новейших технологий сканирования дна и всего, что могло бы иметь хоть малейшее, даже косвенное отношение к их реальной, ночной деятельности.

Его выбор, после тщательного изучения всех вариантов, пал на профессора Кадзуки Ито, числящегося на кафедре морской геологии. Сфера его научных интереса, указанная в университетском бюллетене, звучала нарочито скучно, почти усыпляюще: «Статистический анализ исторических данных о штормовой активности в акватории Внутреннего моря Японии и их влияние на седиментационные процессы в позднем голоцене».

Это было идеально. Пыльные архивы, статистика, древняя история – ничто из этого не могло привести любопытный взгляд к их нынешним операциям.

Кабинет профессора Ито находился в самом конце длинного, слабо освещённого коридора на одном из старых этажей главного корпуса. Воздух здесь был особым, густым и неподвижным, и пах он не современными пластиком и оргтехникой, а старыми, потрёпанными книгами, пылью веков и слабым, горьковатым ароматом консервации дерева. Сам профессор оказался немолодым, суховатым человеком в простом, но аккуратном свитере, с внимательным, проницательным, но лишённым всякого романтизма взглядом из-под густых бровей. Он молча, не предлагая сесть, выслушал короткую, заранее заученную и отрепетированную речь Кейджи о желании углубиться в теоретические, фундаментальные основы океанологии, о важности исторического контекста для понимания современных процессов.

– Танака-кун, – произнёс профессор, когда Кейджи замолчал. Его голос был тихим, но на удивление чётким и ясным, без приветливых, ободряющих интонаций, свойственных многим преподавателям. – Я видел вашу передачу. Блестящая находка. Очень эффектно. Поздравляю.

Он сделал паузу, снял очки с толстыми линзами и принялся методично, с каким-то почти ритуальным тщанием протирать их небольшим замшевым платком.

– Однако вы должны понимать, – продолжил он, водворяя очки на переносицу и глядя на Кейджи через линзы, увеличившие его глаза до размеров совиных, – что моя работа не имеет ровным счётом ничего общего с тем, что вы демонстрировали на экране. Здесь нет и не может быть места телевизионной драме, дешёвым приключениям или сенсациям. Только данные. Только цифры. Только долгие, монотонные, порой утомительные часы за компьютером в попытке выжать крупицу объективной истины из пыльных архивных отчётов полувековой давности и зашумлённых записей забытых метеостанций. Вы готовы к этому? Вы готовы променять вспышки камер и аплодисменты толпы на тишину читального зала и борьбу с собственной скукой?

Внутри у Кейджи что-то ёкнуло – ёмкое, сладкое чувство облегчения. Это было именно то, что ему было нужно. Не просто прикрытие, а идеальный, непроницаемый щит. Учёный-аскет, фанатик чистых данных.

– Именно это меня и привлекает, сэнсэй, – ответил он, слегка склонив голову в почтительном поклоне, его голос звучал ровно и убедительно. – Возможность отбросить всю шелуху, все внешние эффекты и докопаться до голых, неоспоримых фактов. Я считаю, что только на таком фундаменте можно строить что-то по-настоящему стоящее.

Профессор Ито изучающе, не мигая, посмотрел на него в течение нескольких долгих секунд, его лицо оставалось непроницаемым. Затем он медленно кивнул, и в уголках его глаз на миг дрогнули крошечные морщинки – подобие улыбки.

– Хорошо. Ваша позиция вызывает уважение. Я внесу вас в список участников моего семинара. Первое организационное собрание – в следующую среду, в шестнадцать ноль-ноль. Не опаздывайте. Я не терплю непунктуальности.

Кейджи вышел из кабинета, чувствуя странную, двойственную пустоту. Всё прошло идеально, даже лучше, чем он мог надеяться. Он получил именно то, что хотел: легальное, железное прикрытие для своей настоящей работы. Теперь все его изыскания в архивах, все запросы на метеоданные за 1978 год, любые карты пролива Кии на его столе будут иметь простое, логичное и абсолютно неуязвимое объяснение – подготовка к семинару у профессора Ито.

Но в словах старого учёного не было ни капли фальши или позы. Он был абсолютно, до мозга костей искренен в своей любви к «пыльным архивным отчётам» и «объективной истине». И эта искренность, этот суровый, аскетичный научный идеализм, на мгновение заставили Кейджи почувствовать себя не солдатом, ведущим хитрую, многоуровневую игру, а мелким, циничным жуликом, втирающимся в доверие к настоящему мудрецу, плюющим на суету мира.

Он пожал плечами, отгоняя это наваждение. Он не жулик. Он – мститель. Мститель за старую женщину, чья тихая, всепоглощающая боль была куда реальнее и важнее любой, самой возвышенной академической истины. Его настоящее дземи находилось не в этом затхлом кабинете, а в бурных, холодных водах пролива Кии. А профессор Ито и его статистика были всего лишь картой, старой и потрёпанной, но точной, которая должна была помочь ему туда добраться.