Текст книги "Юродивый (СИ)"

Автор книги: Руслан Ромальдович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 15

– Понимаешь, Василич, – я наставительно поднял палец. – К товару надо доброе слово приложить. Тебе что стоит? Ничего. А покупателю приятно. Запомнит, да в следующий раз снова к тебе пойдет. А ежели ещё и товар хорош...

Мы возвращались с рынка непривычно рано, ещё до полудня. А как иначе? Калачи распроданы, делать там больше нечего. Василич, к слову, верить в такую удачу не хотел, и был уверен, что меня ограбили, почти уже собрался было кликать стражу, но я показал ему пригоршню монет, стянутых в тугой тряпичный узелок. Даже после этого старик не успокоился, покуда не развязал узелок и не пересчитал выручку.

– Гляди-ка, сходится... – он озадаченно почесал затылок, и посмотрел на внука. – Стало быть, Степан, ступай обратно за конем, домой поедем.

От растерянности Василич даже сунул одну монетку мне – заслужил, мол. Я внимательно рассмотрел потертый металлический кусочек неровной формы – как-никак, мои первые заработанные здесь деньги! Но карманов у меня не было, нести монетку в кулаке всю дорогу не хотелось, а потому на выходе с рынка я поменял ее на сахарного петушка, которого торжественно вручил Степану.

С леденцом в рту мальчишка и восседал на Рыжике, пока мы без особой спешки ехали домой. Точнее, ехали-то Стенка и Василич, а я шел рядом с повозкой, благо, рост и длина шага позволяли поспевать за Рыжиком, не напрягаясь.

Приближение осени сказывалось не только в том, что светало позже, а темнело раньше, чем даже седмицу с небольшим назад, когда я только очутился в теле юродивого Василия. Впервые за все это время небо затягивало темными тучами, а воздух стал прохладным и тяжелым. Старик покрутил головой, принюхался, и негромко сказал:

– Грозе быть... Это как же мы вовремя нынче, а то бы вымокли.

Причина сегодняшней удачной торговли крылась, конечно, не только в моём личном обаянии, но и в качестве калачей. Таких красивых, ровных да мягких, как сказала мне одна из покупательниц, в хлебном ряду отродясь не видели. Были и те, кто желал купить, да не успел, и расстраивался, настрого наказывая мне завтра привезти таких же, да побольше.

Я шагал рядом с повозкой, и погрузившись в себя, размышлял, как бы конвертировать это новое преимущество в реальную прибыль. В том, что фокус с тестом получится повторить, я не сомневался.

– А скажи, Василич, – произнес я задумчиво. – Не дёшево ли ты калачи отдаёшь? Может, цену чуть поднять? Сегодня бы и дороже взяли, вот те крест.

Старик дёрнулся, чуть не вывалившись из повозки, и замахал руками.

– Ты что, ты что! Нельзя! Цена государевым указом поставлена! Коли прознают, вмиг места в ряду лишишься, да ещё виру наложат!

Тьфу, тоже мне... А как же рыночная экономика, здоровая конкуренция?

– Угу... А если больше делать и больше продавать?

Стёпка к тому времени развернулся на Рыжиковой спине, и теперь сидел лицом к повозке, с интересом вслушиваясь в разговор взрослых. Светлые пряди выбились у него из-под налобного ремешка, и их трепал усиливающийся ветер. Мальчишка вытащил изо рта леденец, и громко заявил:

– А для того, дядя Максим, надобно вторую печь, или в два захода ставить! В нашу враз больше трёх десятков не войдёт!

Василич одобрительно кивнул.

– Во, видал? Малец, а соображает. Не зря делу учу.

Стёпка смутился и сунул леденец обратно в рот. Похвалы от деда доставались ему нечасто, но сегодня по понятным причинам старик был, против обычного, менее ворчлив.

– Вторую печь ставить невыгодно. Кирпич нынче больно дорог, а за лишнюю трубу ещё и тягла добавят. А в два захода... – Василич задумался. – Ну, можно, коли уверенным быть, что всё раскупят, а то ведь на сухари муку переводить попусту тоже не дело. Только дежу надобно вторую заказать.

Старик вздохнул и посмотрел на меня.

– А ведь твоих рук дело-то? Я не слепой, Максим. Никогда у меня таких калачей не выходило, даже из самой лучшей муки. Опять, скажешь, погода хорошая?

Я легко кивнул. А чего таиться?

– Моих, Василич. Да ведь хорошее дело же?

– Хорошее... а только осторожнее надо. Завистниками обзавестись недолго.

Пока я бойко торговал калачами, Иван Васильевич тоже времени даром не терял: нашёл рыночного старосту, в самом деле знавшего купца солью Ивана Ефимовича Ермолина, который дела вел не с кем-нибудь, а самими Строгановыми. Впрочем, знал староста и том, что Ивана Ефимовича нынче в Москве нет. Уехал купец на молитву в Данилов монастырь аккурат после Яблочного спаса, да наказал не ждать две седмицы. Сказывали, дочь у него то ли занемогла, то ли, напротив, исцелилась от хвори, вот и поехал Иван Ефимович молиться, да еще и десять червонцев монастырю пожертвовал, да соли чуть не полста пудов. Ну да кто ж в такие сказки поверит?

Потому и возвращались мы сейчас домой, а не ехали прямо к Ермолину, как я наивно планировал ещё утром. Визит пришлось отложить на несколько дней, да оно, верно, и к лучшему: под надвигающимся дождём не вымокнем, а Иван Ефимович после двух недель в монастыре наверняка будет добрее и сговорчивее. Я уже представлял, какую красивую грамоту купец мне напишет, как представлю я ее на сходе в Калашной слободе, и как впечатлившиеся жители в один голос станут упрашивать меня сесть у них лекарем.

До заката было ещё долго, поэтому Василич по возвращению отправился прямиком к местному плотнику договариваться насчёт новой дежи под тесто. В хозяйстве-то у старого калачника, конечно, водились и вторая, и третья, и даже четвертая, все разных размеров, да от времени уже рассохлись и растрескались. Старик вытащил их из хлебной избы на двор, осмотрел придирчиво и остался недоволен.

– То купи, это купи... По миру меня пустите. – Он перекрестился, глянул в небо и озабочено покачал головой. – Ну, дай бог, до грозы обернусь.

Василич заковылял, как мог, быстро, по слободской улице, сцепив руки за спиной. Я усмехнулся ему вслед. Перспектива увеличить заработок явно захватила старика.

Я прибрал в хлебной избе, потом подумал, и разобрал старые негодные дежи на дрова. Трудолюбивый Стёпка тем временем задал Рыжику воды и корма, и сгребал в кучу конские яблоки. За навозом раз в несколько дней приезжали специальные люди с телегой, собирали со дворов и вывозили на поля и огороды.

– Слушай, Степан...

Мальчишка остановился и поднял глаза.

– Что, дядь Максим?

– Во-первых, спасибо тебе за твои записи. Очень мне помогли. А скоро мы с дедом Василичем заработаем денег, и будет тебе бумага белая, и чернила настоящие, хочешь?

– Да как не хотеть, дядь Максим?

– А во-вторых, хочу еще у тебя помощи просить. Надо бы мне, знаешь, календарь какой-нибудь... Знаешь, что это такое? И чтобы там все праздники были и посты прописаны. Можно найти такое?

– Это тебе, дядь Максим, месяцеслов нужен. Только у меня такого нет, и дедушки тоже. У отца Михаила есть, он на уроках показывает, и писать оттуда велит.

– А можно как-то его попросить? Посмотреть хочу.

– А тебе для чего, дядь Максим?

– Ну как же? Посты хочу знать.

Повторять ошибку, которую совершил в первый день за ужином у купца, я совсем не хотел.

– Аа... Ну гляди, сейчас пост Успенский, до самого Новолетия. А то уже через четыре дня будет. Вот, а потом по осени Рождественский... Дядь Максим, а как так вышло, что ты молитв да постов не знаешь? Дедушка говорит, тебе память отшибло, да ведь это другое совсем, как ложку в рот нести, а не мимо...

Я замер, будто меня поймали за каким-то неприличным занятием. Пу-пу-пуу...

– Прозорлив ты, Степан, не по годам, – я присел на корточки рядом с мальчиком. – Про память это для других сказки. Хочешь, правду тебе скажу? Только ты никому, это тайна. Обращаешь?

Мальчишка загорелся и быстро кивнул.

– Обещаю!

– В общем, Степан, дело такое... Память мне никто не отшибал. Просто я прибыл очень издалека, понимаешь? Из такого места... Да ты даже не знаешь ещё. Я и объяснить толком не смогу, но это очень далеко, честно. И там порядки другие совсем, не такие, как здесь...

Стёпка слушал, открыв рот и не моргая.

– ...вера там православная есть, но немного другая. Не такая строгая. И язык чуть-чуть другой. Поэтому не знаю я ни молитв, ни постов, ничего. А юродивым выглядеть не хочу, понимаешь?

– А ты сам-то православный, дядь Максим? Не басурманин, не фрязин? – Степан глядел на меня строго, требовательно, и мне даже стало немного не по себе. Будто дотошный учитель спрашивает с меня урок, которого я не учил. Я встряхнул головой.

– Ну... Вообще, получается, да.

– А крест поцелуй?

Я пожал плечами, вытащил из-под рубахи крест, и приложил к губам. Степан довольно кивнул.

– Ну, коли так, дядь Максим, беды нету. Я тебе по памяти напишу. А откуда ты, я догадался, только не скажу! – Степан помялся, но не выдержал, и страшным шепотом добавил: – Из Византии!

Я с облегчением кивнул. Пусть будет Византия. Не самый плохой вариант. А для себя из слов мальчика отметил ещё кое-что интересное: Новолетие. О том, что до реформ Петра Первого Новый год отмечали первого сентября,я помнил, а тут и подтверждение нашлось. Это получается.... Я прикинул в уме, и вышло, что сегодня двадцать восьмое августа. Уже прогресс. Теперь бы с годом определиться...

Василич вернулся довольно скоро. Он был мрачен, ворчал, и выяснилось, что плотник не берётся изготовить новую дежу раньше пятницы. А там уже и праздник.

На следующий день мы изготовили вместо трёх десятков калачей – пять, в два захода, и разошлись они так же быстро. То же произошло и на следующий день, и на следующий. В итоге ранним утром пятницы на рынке нас уже ждала очередь из десятка покупателей, и двое человек, стоящие отдельно со скучающим видом.

Василич остановил Рыжика, перекрестился и пробормотал:

– Господи, помилуй... Целовальники по мою душу явились... Теперь станут выспрашивать да выведывать... Не иначе, наушничал кто... Ох, заварил ты кашу, Максим!

Целовальники, не вмешиваясь, смотрели, как мы разгружаем повозку и выкладываем товар на прилавок, и лишь когда последний калач лёг на своё место на белой тряпице, тот из них, кто выглядел постарше, подошёл к нам.

– Здрав будь, Иван Васильевич.

– И тебе не хворать, Андрей Степанович, – пробурчал старик, не поднимая головы и продолжая поправлять выложенные калачи.

– А что же, Иван Васильевич, – продолжал спокойным голосом целовальник, – сказывают, нынче у тебя калачи на удивление хороши стали?

– То покупателю лучше знать. Вон стоят, их и спрашивай.

Целовальник ничего не ответил на дерзость, лишь осторожно потрогал пальцем корку ближайшего к нему калача.

– Ишь, мягок каков... И не сырой, и не подгорел.. А что, Иван Васильевич, может, ты их маслом мажешь?

Василич резко выпрямился.

– Это в пост-то?! Да как можно, Господи, помилуй!

Целовальник одобрительно кивнул, а я наконец сообразил, что эти двое занимаются проверкой товара, что-то вроде надзорного органа.

– А вот добрые люди сказывают, что лучше твоих нынче во всем хлебном ряду не сыскать. Может, секрет какой у тебя есть, Иван Васильевич?

Задан вопрос был довольно обвиняющим тоном, и я понял, что пора вмешаться.

– Андрей Степанович, нет никакого секрета. Просто тесто нынче я сделаю, да молитву добрую творю от всего сердца, вот и выходит на славу.

Целовальник Андрей Степанович только ухмыльнулся, а его напарник подошёл ближе, заинтересовавшись.

– Иван Васильевич, а кто же этот добрый молодец,что в разговор старших без спросу влезает?

– Племянник мой, Максим, из Пскову... Я-то, Андрей Степанович, вишь, стар уже, силы в руках совсем не осталось. А он молодой, приехал удачи искать, вот я его к делу и приладил, – ответил Василич и бросил на меня суровый взгляд – не лезь, мол, сам разберусь. Покупатели в сторонке тревожно зашушукались. А ну как целовальник посчитает, что калачник установленные правила нарушает?

Но я не собирался молчать. Пусть Василич бухтит, сколько хочет, а проблемы я больше на самотёк не пускаю.

– А ты, Андрей Степанович, возьми калач, да угостись. И товарища угости, – предложил я. – Ты ведь в хлебном деле человек опытный, сразу видно. Ежели что, небось сразу поймёшь?

Целовальник усмехнулся.

– А племянник-то получше тебя, Иван Васильевич, вежеству обучен. Что, позволишь отведать?

Василич только руками развел:

– Чего ж не позволить, коли порядок такой?

Андрей Степанович кивнул, и махнул рукой своему напарнику. Тот без лишних слов достал из котомки на плече специально, видимо, для таких случаев припасённый малый ножичек, протёр его, и протянул старшему. Целовальник неторопливо оглядел прилавок, выбрал калач на пробу, взял в руки и задумчиво взвесил.

– Недовесу, вроде, не вижу... – негромко произнёс он, а затем ножичком ловко, привычным движением, располовинил калач. Одну половину оставил у себя, другую протянул напарнику.

– Ну, что скажешь?

Напарник поднес половинку калача к лицу, понюхал. Даже на таком расстоянии было видно удивительно воздушные и нежные внутренности выпечки.

– Пахнет добро, Андрей Степанович, – пожал плечами младший целовальник.

Андрей Степанович с удовлетворением кивнул, затем ножичком же отрезал небольшой кусочек от своей половины, и отправил в рот. Василич и я следили за его действиями с замиранием сердца: что скажет, какой вердикт вынесет?

Целовальник жевал хлеб медленно и вдумчиво. В конце концов, он сказал с некоторым недоверием:

– Твоя правда, Иван Васильевич. Калач добрый, давно таких не видел, а ничего дурного не чую. Видать, сильна вера у племянника твоего, коли простой молитвой такое творит. Ну а ежели утаил ты чего, так то на твоей душе пусть остаётся. Продавать запретить не могу. Трифон, подай печать.

Младший целовальник вытащил из той же котомки деревянную плашку размером с ладонь, и печать. Печать Андрей Степанович с силой прижал к дощечке, и на мягком воске, покрывавшем её поверхность, остался оттиск. Печать целовальник вернул младшему, а дочещку потянул Василичу.

– Торгуй, Иван Васильевич. Дозволено.

Василич облегчённо выдохнул, принял дощечку, и спрятал куда-то за пазуху. Андрей Степанович махнул рукой младшему.

– Пойдем дальше, Трифон. А вы, бабоньки... – он обернулся к кучке все это время стоявших поодаль женщин, – налетайте. Да смотри, Иван Васильевич, – целовальник погрозил пальцем, – хоть и добрые калачи у тебя, а цену против городом поставленной не задирай. Коли прознаю, вмиг печати лишишься.

Василич поклонился, прижав руку к груди – не в пояс, слегка, одновременно и с достоинством, и выказывая уважение и благодарность.

– Ты меня знаешь, Андрей Степанович, я порядки блюду.

Целовальники ушли, а наш прилавок обступили покупатели. После прилюдного одобрения торговля пошла ещё быстрее, и калачи разлетелись мигом. Василич подсчитывал монеты, но с плохо скрываемой тревогой, то и дело оглядываясь на соседние, заваленные калачами и хлебами прилавки, возле которых покупателей не было а владельцы смотрели на нас с неприкрытой злостью.

На обратном пути я убеждал старика:

– Ты, Василич, главное, не бойся. Вишь, как дело пошло? Давно ли к тебе очереди стояли? Мы теперь тебя первым калачником на Москве сделаем! И печь вторую поставим, а то и третью! Будешь во всей слободе самым богатым...

Василич спокойно и негромко ответил:

–... а через месяц-другой мне петуха на двор пустят, чтобы место знал.

Он закашлялся и хрипло продолжил:

– Нельзя порядки нарушать, Максим. Не понимаешь ты этого. Кто помногу добра хочет, завсегда навредит. Ежели у меня прибыль растёт, значит, у кого другого уменьшится. Кто ж такое стерпит? А ты еще вон и лекарем хочешь пойти. И туда, и сюда... Не знаю, о чем ты думаешь. За седмицу все с ног на голову перевернул.

Я мягко похлопал старика по плечу, стараясь подбодрить.

– И ещё сильнее переверну, Василич. Пришло время новые порядки наводить.

Василич только тяжело вздохнул и перекрестился.

Глава 16

А завтра был Новый год.

По-местному – Новолетие. Я ожидал каких-то гуляний, ярмарок, но оказалось, что праздник этот сейчас, как и многое другое, больше относится к церковной традиции и посвящен святому Симеону Столпнику, или, как назывли в народе, Летопроводцу. На Красной площади с утра проходила праздничная служба с участием царя и митрополита Дионисия, но туда мы не пошли.

– Чего там делать? Народу тьма соберётся. Тебе-от, может, и хорошо, а нам со Степаном только на затылки чужие пялиться. В нашу церковь сходим. – объяснил Василич.

Как бы ни хотелось мне вживую увидеть Ивана Грозного, я с некоторым удивлением понял, что и в местную церковь к отцу Михаилу пойду не то, чтобы через силу, а даже с какой-то детской радостью.

Довольно долгую службу спокойно отстоял даже Степан. После окончания я подошёл к отцу Михаилу.

– Благослови, отче.

Невысокий отче глянул на меня снизу вверх и улыбнулся.

– Что, чадо, успокоилась душа твоя?

– Успокоилась, отче.

– Ну, стало быть, благословляю.

Он осенил меня крестом, а я приложился губами к протянутой руке.

После возвращения Василич затеял обойти двор с молитвой, окропляя постройки припасённой с прошлой зимы святой водой.

– Помилуй, Господи... – бормотал он, окуная пальцы в глубокую плошку и брызгая каплями на стены избы, хлебной избы, бани и конюшни, – Помилуй нас, грешных... Укрепи да направь...

У конюшни он остановился и подозвал меня.

– Скоро холодать будет, коню надо место очистить. Справишься?

Лежавший невдалеке Рыжик лениво поднял голову, фыркнул и пошевелил ушами, будто догадавшись, что речь идёт о нем. Не исключено, что так оно и было: спокойный и флегматичный конёк не раз показывал себя очень умным и сообразительным животным. Я пожал плечами.

– Чего не справиться-то? Дело нехитрое.

Стёпка, возившийся с Рыжиком, крикнул:

– Дедушка, я дяде Максиму помогу!

Коня мальчишка любил, и проводил с ним все свободное время. Внезапно я подумал, что это, в общем-то, довольно странно. Неужели нет в слободе других мальчишек-ровесников, с которыми положено бы в этом возрасте играть во всякие там прятки, догонялки и войнушки? Я положил себе при случае спросить Степана.

Под чутким и ответственным руководством восьмилетнего парня я довольно быстро привёл конюшню в приличное состояние. Внутри находилось огороженное стойло, а остальное пространство, как объяснил Степан, скоро будет заполнено сеном.

– Восемь возов на зиму надобно запасти, – с важным видом говорил мальчишка.

Стойло я вычистил, убрал грязь, и накидал на земляной пол сена из остатков прошлогоднего. Рыжик благосклонно наблюдал за мной с улицы сквозь открытую дверь.

– А трава как же, Степан? – вдруг сообразил я. – Коню ведь свежая трава нужна.

Степан вздохнул и горестно развёл руками.

– Нужна, да где ж её взять, дядь Максим? Луга далеко, да и те либо боярские, либо приказные.

– А купить нельзя разве? Рыжик у вас вон трудяга какой, заслужил, поди?

Насчёт трудяги я, конечно, дал лишку, потому что вся выполняемая Рыжиком работа сводилась к недолгому тасканию повозки со двора на рынок, и обратно. С другой стороны, старик с больной спиной и мальчишка вряд ли смогли бы каждый день сами носить на рынок пудовый мешок калачей.

Степан снова вздохнул.

– Дорого, дядь Максим...

– Чего дорого-то? Не дай бог, захворает труженик, и вся работа встанет. Поговорю с Василичем, пусть раскошелится, пока ещё есть зелёная. Деньги-то заработать можно...

Мальчишка посветлел лицом, а Рыжик с улицы издал согласное одобрительное ржание. Всё же удивительно смышлёный конь.

Пока мы возились в конюшне, Василич накрыл на стол. Праздничный обед состоял из привычной каши из овсяного зерна, сухарей, кваса и меда, то есть практически не отличался от любого другого обеда, завтрака или ужина в хозяйстве старого калачника. Я, собственно, и не возражал. В первое время, конечно, страшно хотелось сожрать какой-нибудь вредный жирнющий бургер или шаурму с тонной майонеза, а сейчас ничего, привык. Простая здоровая пища давала достаточно сил, и не отягощала тело. Разнообразием Василич не заморачивался, но проблемой это ни для кого из нас не было.

После обеда мы с Василичем ещё немного поговорили о том, что нужно сделать до наступления холодов: закупить сена, овса, дров. Старый сквалыга вздыхал и трясся над каждой копейкой, но мне как-то удалось убедить его купить немного досок для починки крыш. Помогла в этом весьма кстати собравшаяся на полу конюшни после вчерашнего дождя лужа.

– Ну ты чего, Василич? – возмущался я, – ну сам подумай-то? Захворает конь, чего делать будем? Новый конь-то не дороже ли выйдет, а?

Старик недовольно скрёб седую бороду, хмурился, но, в конце концов, сдался.

– Правда твоя...

Под шумок удалось выбить и воз свежей травы. Василич только обречённо махал на меня руками.

– Разоритель... Две копейки заработал, а уже транжирить...

Я возражал, что сейчас развернём пошире калачное дело, и заработаем ещё, приводил подсчёты, но Василич стоял на своем. Разворачиваться сильнее он по-прежнему опасался из-за возможного недовольства других торговцев хлебом. Я твердил, что лишний десяток калачей проблемы на рынке не создаст, старик в ответ до хрипа обзывал меня транжирой, выскочкой и невеждой. В спорах прошёл остаток дня, и с наступлением сумерек Василич внезапно объявил, что отправляется на боковую, и велел нам со Стёпкой следовать его примеру.

– Погуляли день, и будет. С первыми петухами встаём, и за работу.

Я оторопел.

– Василич, ты чего? Какая работа, праздник же!

– Сегодня праздник. А завтра новый день.

– Ну и что? Надо же отдохнуть нормально!

Старик подобоченился и посмотрел на меня с прищуром.

– А что, притомился крепко? Когда и успел-то?

– Василич, да ладно тебе. Не будь занудой. Один день ничего не изменит.

– А ты, молодец, есть-то, поди, каждый день хочешь? Вот и люди тоже. Придут утром за хлебом, а там пусто. Скажут, обленился Иван Васильевич, возгордился.

Я вдруг понял, что старик просто-напросто боится. И не того, что о нём подумают покупатели, нет. Он боялся не работать, потому что ничего другого в его жизни не было, и сам себя он определял только этой каждодневной работой. Ничего не делая, наедине с самим собой, он бы просто чувствовал себя растерянным и потерянным. И я мог его понять, потому что в прошлой жизни был таким же.

Сзади в рукав мне вцепился Степан, и зашептал:

– А пусть дедушка разрешит, дядя Максим! Там нынче гуляние будет, костёр и хоровод, а после парни станут на кулаках бороться!

– Василич, ну в самом деле? Степан вон тоже хочет сходить куда-то. Нельзя же всю жизнь работать.

Василич, судя по выражению лица, считал, что как раз таки можно., и даже нужно.

– Праздность грех, – проворчал он. – А вам все бы шататься... Бог с вами. Малец пусть телогрейку взденет, нынче зябко уже.

Стёпка чуть не вприпрыжку бежал передо мной по тёмной улице, указывая дорогу. Шаг у меня был длинный, то и дело приходилось замедляться. Улицы в Калашной слободе деревом не мостили, вчерашний дождь изрядо размыл землю, отчего под ногами весьма ощутимо хлюпало. Старик оказался прав: воздух заметно похолодал, и я пожалел, что не попросил у него какой-нибудь верхней одёжки для себя. Надо начинать обзаводиться, что ли, а то ведь и зима недалеко, а у меня всей одежды – штаны да рубаха.

Радостный Стёпка в телогрейке прохлады осеннего вечера не замечал, и с восторгом предсказывал, какое невероятное зрелище меня ожидает.

– ...костёр будет – во! До крыши! А девки станут вкруг хоровод водить, да песни петь! Красивые-е!

– Кто красивый-то? – не понял я, – девки или песни?

– Все красивые, дядь Максим! А парни будут смотреть, а потом на кулаках друг с дружкой бороться, чтобы девкам удаль показать! А ежели кто кому люб станет, так свататься пойдут! Хорошо, что ты дедушку уговорил, дядь Максим, а то он бы меня одного ни в жизнь не пустил!

– А ты что же, посвататься к какой красавице хочешь, а? – поддел я мальчишку. Он смущенно засмеялся.

– Скажешь тоже, дядь Максим! Мне рано, прежде вырасти надо!

Я вытащил сапог из чавкающей грязи, и остановился. Интересно, резиновую обувь тут уже изобрели?

– А скажи, Степан, почему ты всегда дома сидишь? Почему никогда с мальчишками играть не ходишь, или на рыбалку там, или ещё куда?

Стёпка тоже остановился, как-то сразу погрустнел и поник.

– Так ведь я сирота, дядь Максим.

– И что с того?

– Водиться со мной не хотят, дядь Максим, – глухо сказал мальчишка, опустив голову. – Смеются да дразнят. Говорят, как дедушка преставится, быть мне кабальным, с золотарями ездить, отхожие места чистить.

Я почувствовал, как моё сердце сжалось.

– А ты?

– А я, дядь Максим, все решил уже, – ещё тише ответил Стёпка, по-прежнему не поднимая головы. – В монастырь пойду. Коли уж суждено всю жизнь в служении, так я лучше Христу служить стану, чем этим.

Вот вам и ребёнок, вот вам и малец... Поддавшись непонятному порыву, я подошёл к нему, и потрепал по волосам.

– Ты, Степан, вот что... Ежели чего, говори, что у тебя нынче дядька есть, понял? Ни в кабалу, ни в монастырь не пойдёшь.

Степан только молча кивнул, хлюпнул носом, вцепился в мою руку, и не выпускал всю оставшуюся дорогу.

А дорога привела нас на перекрёсток двух главных улиц слободы. Здесь уже горел костер – не до крыш, конечно, но серьезный, немногим меньше человеческого роста. Его заботливо разместили в заранее подготовленной ямке, и обложили земляным валом. Горящие поленья потрескивали, в воздух то и дело взмывали небольшие снопы искр, которые разлетелись оранжевыми светлячками, и с шипением медленно опадали на сырую землю.

Вокруг костра хороводом посолонь медленно двигались девушки, и пели песню. Я прислушался. Песня была о милом дружочке, с которым очень хочется пойти погулять то на берег реки, то на лужок, да то строгий батюшка не дозволяет, то дружочек, не утерпев, находит более сговорчивую подругу. Хорошо пели девушки, красиво, мелодично, десяток звонких голосов сплетались воедино, возносясь журчащим ручьём над людьми, домами и улицами. Да и сами девушки были хороши! Лиц, конечно, сквозь темноту в отблесках костра разглядеть почти не выходило, но длинные толстые косы, сарафаны... Я невольно залюбовался. Все это вместе создавало какую-то нереальную, гипнотическую, почти сказочную атмосферу. Думать ни о чём не хотелось, а хотелось только стоять, слушать и смотреть с дурацкой счастливой улыбкой от уха до уха.

Вторым кругом, шире, стояли молодые парни, в чьи ряды втиснулись и мы со Степаном. Его я пустил вперёд, чтобы не приходилось выглядывать из-за чужих спин. На нас, конечно, покосились, но вслух ничего не сказали, и расступились, давая место, не пришлось даже толкаться плечами.

Девушки закончили песню, и затянули вторую. За второй последовала третья. Я обратил внимание, что некоторые девушки, проходя мимо, бросают через плечо задорные взгляды на каких-то из ребят, а те довольно улыбаются в ответ. Видимо, не только смотрины здесь шли, были и уже сложившиеся парочки.

"Эх, молодежь", с усмешкой подумал я... и с оторопью понял, что очередная красавица строит глазки не кому-то, а прямо мне. Хоровод двинулся дальше, красавица скрылась, но в следующий оборот через пару минут все повторилось. Сомневаться не приходилось – дерзкий взгляд огромных глазищ предназначался именно мне. Я растерянно поскрёб бороду. К такому меня жизнь не готовила.

Стёпка дёргал меня за рукав, принуждая пригнуться. Я стряхнул наваждение, наклонился, и услышал его восторжённый шепот:

– Дядя Максим, ты видел, видел? Это Марья, головы дочка! Красивая... Только ты с ней гулять не ходи, её нынче Фёдор Григорьев сватать станет, а он богатый, и на кулаках первый!

Я успокаивающе похлопал мальчишку по острому плечу.

– Спасибо за науку, Степан, буду знать.

Но внутри стало неспокойно. Не хватало ещё ревнивого местного мажора мне для полного счастья. Попробуй потом докажи, что эта Марья мне сама глазки строила. Может, домой вернуться, пока не поздно..?

Но было уже поздно. Хоровод закончился, девушки тихо разошлись в стороны, а Марья неторопливой плывущей походкой приблизилась ко мне. Тяжелую косу она перебросила на грудь, и теперь теребила ленты, словно смущаясь, хотя дерзкий взгляд ее больших блестящих глаз говорил об ином.

– Что, молодец, понравились тебе наши песни? – произнесла она скромным невинным голоском.

Приходилось признать, что Марья была просто возмутительно хороша собой, и это безо всякой косметики, уколов и прочей гадости. Высокая, стройная, тонкие брови, длиннющие ресницы, красивые пухлые губы – все своё, натуральное. При этом она наверняка понимала, какое впечатление производит на окружающих мужчин, и без зазрения совести этим пользовалась.

Я кивнул.

– Понравились, Марья Андреевна. Век бы стоял и слушал.

Красавица удивлено изогнула бровь. Показное смущение сошло с ее милого личика.

– А я твоего имени не знаю, молодец.

– Максимом кличут.

– Макси-им... – нараспев произнесла Марья, поигрывая косой. – А что, Максим, погулять бы позвал меня? Али кто другая приглянулась?

Где-то за спиной предупредительно зашипел спрятавшийся Стёпка. Я вздохнул и развёл руками.

– Позвал бы, Марья Андреевна, врать не стану. Да только я тут человек новый, нехорошо выйдет. Думаю, есть и вперёд меня желающие.

Стоявшие рядом парни одобрительно заухмылялись. Видать, многим допрежь красавица кружила головы, а после давала от ворот поворот. Пусть-ка теперь и сама попробует!

Марья фыркнула, подняла голову и гордо перебросила косу на спину.

– Может, и есть, да кто ж их спрашивать будет? Так что, Максим, мой будешь, или трусом наречёшься?

Я усмехнулся и покачал головой. Кое-какие осторожность и благоразумие у меня ещё сохранились. Марья снова фыркнула, крутанулась на месте, взметнув подол сарафана, и через мгновение исчезла в темноте и толпе.

Меня хлопнули по спине, и я, вздрогнув, обернулся.

Один из парней, что стояли кругом, ожидая начала кулачных боёв, весело усмехался.

– Ловко ты ее, Максим. Марья у нас лиса, хитрая. Это ведь она лицо новое увидала, вот и взыграло у ней. Тут-то все ребята наши по ней сохнут. А кабы с ней пошёл, так она бы тебя в конюшне заперла на ночь забавы ради, или ещё что... Чьих будешь?

От резкой смены темы вопрос застал меня врасплох.

– Дак это... Ивана Васильевича племянник я. Из Пскову. – сообразил я после некоторой заминки.

Парень покивал.

– Калачёва-то? Знаю, знаю. Ну так ты праздно к нам в слободу, или надолго?

Я пожал плечами.

– На то воля Божья, как решит, так и будет.

– Твоя правда, – кивнул нежданный собеседник, – На кулаках не желаешь потягаться?

Идея пойти со Степаном на "гуляние" окончательно стала выглядеть глупой и необдуманной. Отказаться? Всякое уважение потеряю, а мне тут вроде как карьеру строить.

– Ты бы имя назвал, друг. А то ты моё знаешь, а я с безымянным говорю. Нехорошо выходит.

– Фёдор, – с готовностью протянул ладонь парень.