Текст книги "Юродивый (СИ)"

Автор книги: Руслан Ромальдович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Стёпка, до того бывший тише воды, жалобно пискнул и потянул меня за рукав. Я наклонился.

– Дядя Максим, откажись, откажись! Это он, Григорьев! Не тягайся с ним! Он на кулаках всех превзошёл!

Ну вот что ты будешь делать... Теперь совсем никак стало отказаться от вызова, чтобы не показать дурного примера мальчишке. Иначе ведь так и будет считать, что бояться и отступать перед чужой силой в порядке вещей. Придётся драться...

Я легко хлопнул по протянутой ладони.

– Ну, будем знакомы, Фёдор. Пойдем, что ли?

Парни вокруг загудели и заулюлюкали с восторгом, предвкушая зрелище.

– Давай, Фёдор, покажи пришлецу, как у нас в слободе могут!

– Спуску не давай!

– Пришёл, так пусть знает!

Окончательно стало понятно, что всё происходящее не случайно. Наивно было с моей стороны думать, что новое лицо останется незамеченным. Пока я, развесив уши, слушал девичьи песни, меня приметили, обсудили шёпотом, и решили устроить проверку – отчасти забавы и молодецкого задора ради, а отчасти и всерьёз.

У костра уже утоптали площадку. Фёдор вышел вперёд, стянул рубаху, и теперь ждал меня, поглядывая с вызовом. Я успел оценить, что сложен парень хорошо: не тяжёл, но жилист и крепок, ростом уступает мне на голову. Я вышел к нему, и тоже скинул с себя рубаху. Гудевшая до того мужская часть притихла, девичья, напротив, зашепталась. Фёдор, единственный из всех вблизи разглядевший рубцы на моём теле, помрачнел.

– Ратный, что ли? – бросил он негромко.

– Доводилось... Правила растолкуй, а то вдруг у вас иначе, чем во Пскове, не хочу невеждой прослыть.

– В спину не бить, упавшего не бить, ладонью да в глаза не бить, вот и все правила, – ответил Фёдор. – До крови или до пощады?

Я подумал и ответил:

– До пощады. Негоже будет знакомство кровью марать.

Фёдор согласно кивнул. Мне он, как ни странно, пока что казался неплохим парнем, с понятием.

Два десятка парней и девушек подобрались ближе, окружив нас плотным кольцом. Я тревожно поискал глазами Стёпку: тот стоял в первом ряду, сжав маленькие кулачки, и не сводил с меня глаз. Я улыбнулся ему и подмигнул – не бойся, мол, все в порядке. Мальчишка несмело улыбнулся в ответ.

– Начинай, ребята! До первой пощады! – донеслось из толпы.

Мы с Фёдором ещё раз ударили по рукам, и потешный бой начался.

Конечно, всерьёз драться с первым в слободе бойцом я не мог. Приходилось надеяться на память и навыки моего предшественника, которые уже дважды меня выручали.

Фёдор легко, словно пританцовывая, сместился чуть в сторону, и я краем глаза увидел летящий к моему лицу кулак.

В тот же миг время словно замедлилось, и я с ужасом понял, что, согласившись на бой, совершил страшную ошибку.

Глава 17

Ошибка состояла в том, что драться я не умел. Зато это хорошо умел делать мой предшественник. Очень хорошо. Слишком хорошо для потешного боя.

Как и в прошлые разы, сама собой активировалась мышечная память. Я уже видел, как изогнувшись, смещаюсь в сторону, пропуская летящий кулак мимо; как перехватываю руку Фёдора в запястье, сжимая и выворачивая его внутрь и вверх так, что трещат кости; как мой собственный кулак врезается в открывшуюся подмышечную впадину, выбивая головку плечевой кости из сустава, разрывая связки и нервы; как воющий от боли соперник валится в грязь, а я вдогонку всаживаю ребро ладони ему в шею сзади, ломая позвонки и навсегда оставляя молодого весёлого парня глубоким безнадёжным калекой.

Какого чёрта?! Я запаниковал. Почему в предыдущих стычках, где были оружные противники, превосходившие числом, и реальная угроза моей жизни, я действовал намного мягче, а здесь вдруг...

На всё это ушло едва ли мгновение. Кулак Фёдора продолжал медленно приближаться, будто летел не по воздуху, а продирался сквозь плотный густой кисель. Разумеется, для него всё оставалось по-прежнему – так работало моё восприятие в "боевом режиме".

Наваждение внезапно схлынуло, а вместе с ним испарилось понимание дальнейших действий и движений.

Блокирую доступ к памяти тела. Долго не смогу, это очень затратно. У тебя есть пара минут. Придумай что-нибудь.

Легко сказать... Первой мыслью было позволить Фёдору донести кулак до моей челюсти, и упасть, прося пощады и тем самым заканчивая бой. Но... На меня смотрел Стёпка, с самого раннего детства привыкший склоняться перед правом сильного, и мне почему-то очень хотелось показать пацану, что можно поступать и иначе. Да и самому унижаться перед двумя десятками молодых парней и девиц не хотелось.

Время резко рвануло и потекло с нормальной скоростью. Рассекая воздух, перед моим лицом пролетел кулак, и я заметил изумление и недоверие на его лице: парень явно не понимал, в какой момент времени я успел отклониться от удара.

Фёдора по инерции потащило вперёд. Я мысленно перекрестился, замахнулся, как смог, и всадил ему в рёбра корявый, размашистый, рабоче-крестьянский хук.

Мой соперник коротко вякнул, но удержался на ногах, и развернулся, вперив в меня бешеный взгляд. В красных отблесках костра он выглядел внушительно и устрашающе. Не привык пропускать?...

Фёдор уступал мне в росте и длине рук, но новичком в боях определённо не был. Он менял стойки, пытался зайти с разных сторон, пробовал бить в голову и в корпус, я же, как умел, отмахивался медленными колхозными закидушками, с тоской прикидывая, сколько времени из отведённого духом у меня осталось, прежде чем моё тело снова превратится в яростную калечащую машину. Ни единой идеи, как красиво закончить драку, в голову не приходило. Видимо, придётся через несколько секунд подпустить его ближе, подставиться под удар и просить поща...

Фёдор поскользнулся. Нога поехала, он взмахнул руками, стараясь сохранить равновесие, и покачнулся. Вот оно! Я торжествующе подскочил к нему, замахнулся... и увидел, что он довольно ухмыляется.

Опытный кулачный боец взял меня хитростью. Раз уж не получалось надёжно подобраться для удара, он сделал так, что я сам оказался на нужной дистанции. Его кулак взметнулся вверх, метя мне под дых.

Два удара случились в один миг. Мой прилетел Фёдору в челюсть, его – вышиб из меня весь воздух и запер дыхание. Мы оба повалились на сырую землю, как два мешка с мукой, потом переглянулись... и дружно захохотали.

Когда закончили меряться удалью другие парни, тихие парочки разбрелись по тёмным улицам, а костёр, закиданный грязью, возмущенно шипел и плевался, Фёдор с Марьей подошли к нам со Стёпкой.

– Силы в руках много, а вот сноровку подтянуть бы надо, – Фёдор дружелюбно похлопал меня по плечу, а потом потрогал пальцем скулу и поморщился.

Я покачал головой.

– Не люблю это дело. Из уважения согласился. Раз уж жить тут, негоже было бы сразу против установленных порядков идти.

– Ага, значит, всё ж не просто погостить? – уцепился за слова Фёдор.

– Да как выйдет, – я пожал плечами. – Может, и не просто.

Марья наморщила лоб.

– Постой, а ты не тот ли... Батюшка сказывал, лекарь какой-то новый в нам в слободу желает...

– Прозорлива ты не по годам, Марья Андреевна, – я усмехнулся и изобразил легкий поклон.

– Лекарь? Да ну? – недоверчиво протянул Фёдор. – Лекарь же старый должен быть, седой, умудрённый... А ты вон каков.

Я припомнил легенду, которую Василич уже излагал голове, и указал на притихшего Стёпку.

– А я во Пскове вон с такого возраста за стрелецким лекарем ходил, вот и выучился.

Фёдор медленно и уважительно покивал.

– От оно как, значит... Ну, хороший лекарь всегда ко двору. Думаю, выйдет тебе благоприятное решение, коли не попусту языком мелешь.

Он протянул мне руку.

– Ну, бывай, Максим-лекарь. Глядишь, не раз ещё свидимся. И ты бывай, малец. – Фёдор задорно подмигнул Степану, отчего мальчишка ещё сильнее сжался и снова спрятался за меня.

Я хлопнул его по ладони, Фёдор приобнял Марью за плечи, и они скрылись в темноте уходящей улицы, а мы со Стёпкой отправились домой.

Жар прошедшей драки быстро покинул меня, и я снова почувствовал холод осеннего вечернего воздуха. Или уже ночного..?

Стёпка подал голос. В этот раз не прыгал впереди, а семенил рядом.

– Дядь Максим, а ты правда драться не любишь?

– Не люблю.

– А почему?

– А что в этом хорошего?

– Ну как... Мужчина должен уметь. Родных защищать, слабых... Лихих людей много ведь.

А ведь разумные вещи говорил мальчишка. Слишком часто в этом суровом времени мне уже приходилось – в шутку, всерьёз ли – махать кулаками. Если я так и буду каждый раз пускать ситуацию на самотёк, отдаваться под контроль рефлексов и старой памяти, то сильно рискую – как сейчас, например. Вряд ли бы мне простили нанесённую Фёдору тяжелую травму. До сих пор я относился к своим умениям, как к приятному бонусу второй жизни, но теперь выходило, что надо было что-то делать, и стараться брать навыки под контроль.

Да неужели? Какой невероятно логичный вывод.

– Что..? – полная ядовитого сарказма реплика духа застала меня врасплох. В последнее время он редко подавал голос, иногда не напоминая о себе целыми днями.

Ты упрямый осёл, Макс. Не о том ли я тебе сто раз говорил? Учись, тренируйся, познавай себя? Ключ к росту в гармонии с собой? Было такое? А ты пару дней помахал палкой, и снова забросил. Тебе обязательно нужно вляпываться в проблемы, чтобы принимать решения?

– Да... Нет... Я как-то... – пробормотал я с растерянностью.

Вот именно, «какой-то». А нужно всерьез! Как ты собираешься достигать каких-то целей, если даже себя в полной мере не контролируешь? Любой человек на твоём месте землю бы грыз, когтями бы вцепился в такую возможность, а ты страдаешь ерундой. И прекрати пугать мальчишку своей болтовнёй, ты уже не юродивый!

Степан действительно глядел на меня с испугом.

– Дядь Максим, а ты с кем разговариваешь?

– Да так, Степан, задумался...

В самом деле, если я сам решил делать упор на "карьерный рост", то дух продолжал настаивать на развитии тела и запасов жизненной силы в организме. Оно и понятно: в здоровом теле – здоровый дух. Чем здоровее я, тем проще ему. И если продолжать его раздражать, моя лекарская карьера может оказаться под угрозой: кто знает, вдруг в один прекрасный день он просто откажется делать то, что я уже считал само собой разумеющимся? Или, как он сам однажды сказал, исчезнет наша с ним прямая связь? Без контроля над жизненной силой и достаточного её количества медицинский диплом и знания двадцать первого века мне не сильно помогут в нынешних реалиях. А для этого нужно осваивать тело и раскрывать его возможности...

И вновь я аплодирую твоей сообразительности, Максим. Просто день удивительных открытий, не правда ли? Жаль, конечно, что для этого тебе непременно нужно попасть в неприятную ситуацию. Видимо, предусмотрительность не твоя сильная черта.

Василич ждал нас на крыльце, завернувшись в телогрейку, и в свете маленького свечного фонаря его невысокая фигура казалась особенно согнувшейся и стремящейся к земле.

– Шатаетесь ночь-полночь... – проворчал он.

– Василич, а ты чего не спишь? – удивился я и глянул на небо, Положение звёзд и тусклого месяца однозначно свидетельствовало – время уже позднее.

– А поспишь тут с вами... – старик развернулся и поковылял в избу.

Купец Иван Ефимович Ермолин, как следовало из полученной Василичем информации, жил у Соляного двора, если смотреть от Калашной слободы – на востоке. На утренее солнце и указал мне рукой Василич на следующий день.

– В ту сторону ступай. К монастырю, стало быть, Ивановскому. По солнцу смотри, не собъёшься. Мне бы час идти, тебе минут тридцать. Там спросишь.

Идти со мной Василич отказался.

– Нечего мне там делать. Ты с ним знаком, ты и ступай, а мне не с руки.

Я хотел было взять с собой Стёпку, чтобы мальчишка хоть немного сменил обстановку и посмотрел город, но и это сделать старик не позволил.

– Нечего, нечего! То купец, а мы люди тягловые! Господи, помилуй, что творишь...

Никакие уговоры и жалобные взгляды не помогли, так и пришлось мне отправляться в одиночестве.

До Соляного двора добрался я не до без приключений. Как ни старался я следовать указанию Василича и держать направление на восток, в какой-то момент все равно свернул не туда, и знатно поплутал по незнакомым улицам, пока не встретил прохожего мужичка, любезно указавшего мне верный путь.

Наконец улицы стали широкими и мощёными, деревянные избы сменились каменными палатами. Я внимательно смотрел по сторонам, пытаясь вспомнить, как выглядели ворота Ермолина, но вскоре пришлось признаться себе, что попытки эти бессмысленны: слишком шокирован я был в свой первый день здесь, чтобы обращать внимание и тем более запоминать детали.

Я стоял посреди улицы, беспомощно крутил головой, понимая, что сейчас не только не найду нужные ворота, но и дорогу обратно напрочь потеряю. На помощь в очередной раз пришли прохожие.

– Чего башкой вертишь, парнище, али потерял чего? – возле меня остановился невысокий худощавый мужичок.

– Да вот, отец... Не знаешь ли, где тут купца Ермолина двор?

Мужичок задумался.

– Туда, стало быть... А там о правой руке первый, – он указал дальше по улице. – А тебе на что? Коли на работу наниматься, так не пытайся даже, лучше ко стрельцам ступай. Там крепкие молодцы завсегда нужны, а у нас тут нужды нету.

Я усмехнулся, сообразив, что причиной неожиданного его ко мне внимания стало не желание помочь, а банальное стремление отвадить возможного конкурента.

– Не волнуйся, отец, я по другому делу. Потолковать маленько надо, и всё. Чужую работу отнимать не собираюсь.

Мужичок кивнул, немного успокоившись.

– Ну, коли так, то ступай.

– Дай тебе Господь здоровья, отец, – я перекрестился и двинулся дальше по улице. А что, если он ещё и двор нарочно неправильно указал?

Но так плохо о случайном прохожем я думал зря. Спустя несколько минут я смотрел на резные деревянные ворота, никак, впрочем, в памяти не отзывавшиеся. Внезапно я почувствовал робость и сомнение. Почему я вдруг вообще решил, что Ермолин меня примет и напишет рекомендательное письмо в Калашную слободу? Люди разные бывают, может, он уже и благодарность за излеченную дочь забыл, и слышать ничего не захочет?

Я несколько раз глубоко вздохнул, поднял руку и постучал в ворота. Ноль реакции. Я постучал сильнее, с тем же результатом. Наконец я трижды от души врезал по воротам кулаком, отчего те аж затряслись, и только после этого маленькое оконце на уровне моей груди приоткрылось.

– Чегой надобно? – раздался оттуда приглушённый голос. Открывший окошко с той стороны кряхтел и сопел, стараясь прильнуть глазом удобнее, чтобы разглядеть моё лицо, чего из-за разницы в росте сделать у него никак не выходило. Пришлось отступить на шаг, и пригнуться, обозначая себя.

– Это купца Ермолина двор?

– Ну. А надобно-то чего?

– Хозяин дома?

– А кто спрашивает?

– Скажи... – я задумался. В самом деле, а как представиться-то? Настоящее имя я Ермолину называл, но он тогда был сильно взволнован, и вряд ли запомнил, если вообще услышал. – Скажи, Васька-юродивый челом бьёт. Разговор есть, недолгий.

– Тьфу... Ходют всякие, побираются... Тебе, может, денежку подать, да и дальше пойдёшь?

– Не надо. Хозяина позови, – я подумал и добавил: – А коли не позовёшь, так я прямо тут у ворот сяду, и буду ждать, покуда он сам не выйдет. А как выйдет, на тебя пожалуюсь.

– Господи, помилуй... Твоё счастье, что хозяин нынче к юродивым благоволит, не велел гнать. Тут стой покуда, весть снесу, да вернусь, что хозяин скажет. А кабы моя воля, так я бы ваше племя за версту не подпускал. Украдёшь ещё чего-нибудь...

Последние слова я услышал уже через захлопнувшееся окошко, так что возмущаться смысла не было, оставалось только ждать.

Простоял под воротами я, по ощущениям, минут двадцать. Наконец окошко снова распахнулось, и голос оттуда недовольно буркнул:

– Входи.

С той стороны заскрипел засов, и створка ворот подалась внутрь, немного, как раз человеку протиснуться.

Ермолин вышел встретить меня на улицу. Он стоял у крыльца своей двухэтажной избы, и смотрел на меня спокойно и молчаРасстались-то мы не сказать, чтобы большими друзьями... До сих пор меня колдуном и безбожником считает?

Впрочем, выглядел Иван Ефимович намного лучше, чем в нашу прошлую встречу. Он выпрямился, расправил плечи, стал повыше, и порумянел лицом, будто спал с плеч тяжкий, давно позволивший груз. Даже седины в бороде на первый взгляд стало поменьше.

Я подошёл ближе, положил руку на грудь, и поклонился.

– Здрав будь, Иван Ефимович.

Купец ответил не сразу. Он долго рассматривал меня, оглаживая бороду, лишь затем ответил спокойно:

– И тебе поздорову, Васька-юродивый. Или как тебя теперь нынче кличут?

Разговор с самого начала складывался не так, как я ожидал. Я-то надеялся на добрую встречу старых знакомых, легкую болтовню о погоде и здоровье, и мою ненавязчивую просьбу, которую благодарный Ермолин, конечно же, тут же исполнит. Но встретили меня как-то чересчур холодно.

– Ты уж прости за беспокойство, Иван Ефимович. С просьбой к тебе. Помнится, сказывал ты, что вся Москва знает, что купец Ермолин добро помнит?

Ермолин медленно кивнул.

– Денег хочешь просить?

Я разочарованно вздохнул.

– Иван Ефимович, ну в самом-то деле... Как дочка твоя, здравствует ли?

Ермолин усмехнулся, и огладил бороду.

– Думаешь, не помню? Пойдем, потолкуем, раз уж довелось снова свидеться.

Он провел меня под знакомый навес, под которым в прошлый раз дворовая девка Алёнка подавала ужин, где я так по-дурацки прокололся с колбасой.

Мы сели друг напротив друга.

– А ты, юродивый, стало быть, пристроился где-то?

– Есть такое, Иван Ефимович. Только юродивым меня не кличь. Максимом меня зовут, я о том тебе уже говорил.

Ермолин покивал.

– Дочка здравствует. Нынче с матерью в деревню поехали. Только вот о замужестве теперь ничего слышать не хочет, говорит, поеду, батюшка, в Англию, лекарскому делу учиться.

– Ну... Всяко ж лучше, чем хворенькая, разве нет, Иван Ефимович? – хмыкнул я.

– Да где ж видано, чтобы девица лекарскому делу училась... – Ермолин махнул рукой. – Да не о том речь. Ты лучше меня послушай. Я вот нынче в монастыре был, цельную седмицу... Не было мне покоя после чудес твоих, вот и поехал. Молился, постился, а потом настоятелю всё, как есть изложил. И что ты думаешь? Не велел тебя безбожником величать. Мол, раз дело доброе, да с именем Господним и крестным знамением, значит, и воля на то Господня, а коли ты лжец или колдун, так грех на тебе одном, и судить тебя не нам, рабам, а Господу.

Я обрадовался.

– Так ведь, Иван Ефимович, и я, можно сказать, за тем к тебе. Хочу лекарем в слободу наняться. Дашь поруку?

Глава 18

В дом меня Ермолин не пригласил.

– Негоже стороннему человеку, – объяснил он.

“А в прошлый-то раз, как прижало, так и грязного да вонючего впустил, и ничего", подумал я с некоторой обидой.

Написать поручительное письмо он тоже согласился не сразу.

– Сам понимаешь, дело тонкое. Моё имя дорогого стоит, я, хоть и не боярского рода, но человек не последний... Случись чего, слухи быстро пойдут.

Такое отношение меня задевало. Будто и не помнил купец чудесного исцеления дочери, принимал, как должное. С одной стороны, я мог его понять: репутация в торговых делах действительно очень важна. Недругам да злопыхателям только дай повод прицепиться, и заработанные годами доверие и уважение деловых партнёров полетят коту под хвост. Тем паче, если намекнут на пособничество в колдовстве: с таким никто дел вести не захочет. С другой, хотелось всё же хоть какой-то признательности. Иван же Ефимович был искренне уверен, что уже и так сполна отблагодарил меня, хотя бы не донеся о чуде церковникам. Для него это действительно был настоящий подвиг, ибо творить чудеса в его картине мира мог только Господь. Прочие же претенденты могли быть либо мошенниками и обманщиками (что ещё не так страшно), либо колдунами и нехристями (а это уже серьёзно).

Колдуном меня считать он перестал после того, как узнал, что я получил благословение от отца Михаила.

– Деревянная церковь, говоришь? – он задумчиво посмотрел в небо. – От калашников недалече... Рождества Богородицы, стало быть, что в Столешниках. Знаю. Как, говоришь, настоятеля зовут?

– Отче Михаил.

Ермолин покивал.

– Верно, не лукавишь, стало быть... И что, благословил?

После моего утвердительного ответа купец чуть смягчился.

– Достойный человек, знаю его... Колдуна-безбожника враз бы почуял. Стало быть, мошенник ты, что ли? Личину юродскую зачем носил?

То, что из нищего бродяги я превратился в более-менее приличного человека, тревожило его ничуть не меньше, чем другие нестыковки и подозрительные детали.

– Так надо было... – я наклонился вперёд над столом, заглянул Ермолину в лицо, и негромко, проникновенно, сказал, с трудом сдерживая растущее внутри раздражение, – Ты вот о чем подумай, Иван Ефимович... Много ли в твоей жизни достойных дел было? Торговлю справно ведёшь, то тебе к чести. Уважают тебя, знаю. Да только когда время придёт перед Господом предстать, не стыдно ли будет? Разве пост блюсти да с другими купцами расчёты честно вести достаточно? Спросит Он, на что жизнь потратил – что отвечать станешь, Иван Ефимович?

Купец потемнел лицом.

– Язык твой... Все мы грешны!

Я кивнул.

– Не спорю. А только подумай, Иван Ефимович, сколько в Москве детей хворых, как Софья твоя была? А взрослых? За что страдают? А ведь им помочь можно. И за каждым исцелённым, Иван Ефимович, твоя рука может быть. Разве не зачтётся тебе?

– Хворями Господь наш за грехи нас наказывает... – мрачно пробурчал Ермолин, отводя взгляд, и осенил себя крестным знамением.

Я вспомнил худенькую бледную девочку, которую по совету заезжего лекаря едва не уморили голодом, и ещё сильнее разозлился.

– Угу. И Софью твою, да? Она-то где так нагрешить успела?

– Ей за мои прегрешения воспоследовало... Моя вина, Господи, помилуй...

Купец принялся неистово креститься.

Я сказал с неожиданной для самого себя горечью:

– Ты, Иван Ефимович, за именем Господним своё малодушие прячешь... Хочешь, чтобы за тебя всё решали, и как жить тебе, и как поступать... Да только вот, мнится мне, Иван Ефимович, что недосуг Ему за тобой каждую минуту приглядывать. Тебе жизнь дана, вот и живи, а уж отвечать позже будешь. Грешником себя мнишь? Возможность искупить, хоть малую часть, при жизни сама в руки идёт, а ты всё отнекиваешься.

Я встал из-за стола, с шумом отодвинув лавку.

– Прощай, Иван Ефимович. Вижу, не будет у нас с тобой толку. Вся твоя благодетель, выходит, только на словах и есть.

Я хотел было добавить, что и слову его цена невелика, намекая на горделивую фразу "купец Ермолин добро помнит", но тут купец сильно хлопнул ладонью по столу.

– Стой, юродивый... – глухо проговорил он, по-прежнему не поднимая глаз. – Напишу тебе твою поруку... Только уж не обессудь, полной веры тебе всё одно нет. Напишу, что знаю, и что глазами видел. А уж там, кому читать доведётся, пусть тот и решает.

Я и тому был рад.

"...дано в день второй сентября лета семь тысяч девяностого Максиму сыну Юрьеву..."

– Романов моя фамилия.

– Боярином пожалуют, тогда и фамилию заводи, – буркнул Ермолин. Он отложил перо, и присыпал исписанный лист желтоватой бумаги мелким песком из специальной баночки, напоминающей солонку. Дождался, когда излишки чернил впитаются, и с мелким шорохом стряхнул песок под стол, – Рано тебе покуда.

Он поболтал листом в воздухе, придирчиво оглядел под углом, убедился, что чернила полностью высохли, свернул в трубочку и протянул мне.

– Вот тебе моя порука, юродивый. – Ермолин глянул на меня исподлобья. – Да помни: коли на худое употребишь...

Я быстро сунул свиток за пазуху, пока купец не передумал.

– Дай тебе Господь здоровья, Иван Ефимович.

Его лицо скривилось.

– Ступай уже... – пробормотал он и перекрестился. – Господи, помилуй... Не дай оступиться по незнанию...

Я поклонился и попятился к воротам. Кто его знает, сейчас опять что-нибудь как придумает... Колбасу я помнил слишком хорошо.

На полпути к воротам я выпрямился и нарочито громко сказал:

– Дай Бог, свидимся ещё, Иван Ефимович! Молиться за тебя буду! Доброе дело сделал, не сомневайся! Всей Москве благое! Да что там Москве – всему царству, всей земле русской!

Я убедился, что как минимум несколько дворовых людей оторвались от своих дел и хмуро посмотрели в мою сторону, и, довольный собой, направился к воротам. Вряд ли кто-то из работников узнал во мне юродивого, посещавшего купца две седмицы назад, но пусть теперь гадают и шепчутся за спиной у Ермолина. Людская молва способна что угодно превратить в значимое событие, а, когда пересуды дойдут до купеческих ушей, тот, глядишь, и задумается над своим поведением и отношением к другим. Ну а чего он, в самом деле? Василич вон тоже набожный, но сообразительный, и с ним у нас проблем нет. А Ермолин будто при жизни в святые метит...

До ворот оставалось совсем немного, когда я внезапно уловил за спиной звук тихих шагов, а затем чьи-то руки схватили меня за плечи.

Рефлексы сработали мгновенно и безотказно. Я резко присел, подался правым плечом вперёд и вниз, зацепил нападавшего, перекинул, мимоходом удивился, что соперник какой-то подозрительно легкий... и в последний момент успел удержать хрупкое девичье тело от удара спиной о землю.

Хлопая огромными зелёными глазами, на меня ошарашенно смотрела Алёнка.

– Вася... Васенька... – жалобно пропищала она, вися у меня в руках. – Да ты меня узнаёшь ли..?

Я аккуратно поставил девушку на ноги. Алёнка была хороша собой, но не так, как Марья Андреевна. Если дочь калашного головы красива была красотой дерзкой, насмешливой, под стать своему жениху, то Алёнка подкупала какой-то простотой, невинностью, и в то же время удивительной жизненной энергией, как молодая стройная берёзка в поле.

Я быстро огляделся. Не хватало ещё получить обвинение в нападении на девчонку! Но все произошло очень быстро, самого Ермолина видно не было, а из дворовых никто ничего заметить не успел. Со стороны выглядело, будто мы мирно беседуем. Тоже довольно странно, но хотя бы безопасно.

– Алёна... Прости, не знаю, как по батюшке, – осторожно сказал я, – Ты чего творишь?

Хотя уже догадывался, конечно, чего. Вспомнились и её странные взгляды в мой первый визит, и подозрительные детали моего прошлого...

– Неужели забыл? – горестно ответила девушка.

Я вздохнул и протёр лицо ладонью. Разбираться желания не было, но ведь можно что-то полезное узнать...

– Понимаешь, Алёнка, какое дело... – я говорил по-прежнему осторожно, словно прощупывая почву, стараясь не спугнуть неожиданную знакомицу. – Ничего я не помню. Память начисто отшибло. Как оклемался – сижу с юродивыми на паперти. А дальше ты, вроде, и сама знаешь.

Я развёл руками, показывая, что больше мне добавить нечего, да ведь так и на самом деле было. Не рассказывать же, что её Василия здесь больше нет. Хоть и выглядит простушкой, а в такие сказки точно не поверит, подумает, что нарочно смеюсь.

Алёнка взвизгнула и бросилась мне на шею. С учётом разницы в росте выглядело это забавно, потому что ногами до земли она едва доставала.

– А я знала, знала, что живой... – зашептала она громким шёпотом. – Все говорили "помер", а я не верила... Молилась, свечки ставила... А ты пришёл... Беспамятный, а меня нашёл... – она вдруг отпрянула, не разжимая, впрочем, рук, и посмотрела на меня тревожно. – Постой, да ты правду ли говоришь?

Я, как мог, сдержанно, отцепил её от себя, отступил на пару шагов, и поправил за пазухой хрупкий свиток. Помнётся ведь...

– Алёна, я правда ничегошеньки не помню. Две седмицы в голове, а больше ничего. Ты уж растолкуй всё, как есть, а иначе не выйдет у нас с тобой ничего.

Алёнка как-то вся поникла, опустила голову, всхлипнула, и едва слышно произнесла:

– Васенька, да ты ведь нынче меня сватать хотел...

Вот и приплыли. Вот вам и тайны прошлого. И как теперь выкручиваться? Алёнка, конечно, девушка симпатичная, но дела амурные в мои планы пока что не входили. Да и беседа у ворот слишком затягивалась для случайной. Того и гляди, кто-нибудь из старших работных увидит, и заинтересуется, чего ради это я девицу от дел отвлекаю. Что же делать...

Я наклонился к девушке и таинственным шёпотом произнёс:

– Мне сейчас лицо показывать нипочём нельзя. Дело у меня тайное. Я сейчас выйду за ворота, и отойду недалече. А ты подожди немного, и следом выходи, как будто по своим делам.

Алёнка показалась примерно через полчаса. Она озиралась по сторонам, и, увидев меня, бросилась в мою сторону. Я бережно поймал её, не позволив снова повиснуть на шее. Она смотрела на меня доверчиво, но молчала, ожидая, когда заговорю я. Я собрался с мыслями и начал, благо успел придумать, что буду говорить, пока ждал её на улице.

– Так, Алёна. Теперь слушай меня и не перебивай, хорошо? Закончу – станешь ты говорить, а покуда молчи.

Она кивнула, не сводя с меня восторжённого взгляда, как маленький ребёнок на Деда Мороза.

– Первое: я ничего не помню, Алёна. Совсем ничего. Ни тебя, ни себя, вообще ничего. Поэтому не жди, пожалуйста, что я сейчас разом вспомню. Для меня сейчас все люди вокруг одинаково незнакомы. Может быть, когда-нибудь потом, позже, память вернётся, но сейчас – так. Почему так произошло, я тоже не знаю. Что-то случилось со мной, но я не имею ни малейшего представления, что и даже когда. Мы были знакомы, а потом я пропал, правильно?

Алёнка кивнула, но уже потемнев красивым лицом. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но я предупредительно поднял ладонь.

– Вопросы потом, Алёна. Расскажи, пожалуйста, как мы познакомились, и когда мы виделись в последний раз?

Алёнка выглядела так, будто верит мне не полностью, но очень хочет. Она то краснела, то бледнела, не знала, куда девать руки. Наконец она расправила на себе простенький сарафан от несуществующих складок, глядя в землю, откашлялась, и, запинаясь, заговорила.

Познакомились Алёнка и Василий аккурат год назад, на прошлое Новолетие, когда пришли поглазеть на царя и митрополита на Красной площади. Большеглазая робкая девчушка и статный улыбчивый стрелец сразу пришлись по нраву друг другу, и знакомство быстро переросло в нечто более серьезное. Алёнка на тот момент жила в Кожевенной слободе, с родителями, которые Василия тоже привечали и нынче по осени ждали сватовства. Василий же родителей не знал, так как осиротел в один из польских набегов, жил и воспитывался во Пскове при стрелецком войске, там же позже нёс службу под началом своего тёзки и боярина Василия Фёдоровича Скопина-Шуйского. За отвагу и доблесть, проявленные в ливонском походе, получил Василий царскую милость – перевод в Москву и дозволение занять небольшой участок земли в Стрелецкой слободе под постройку избы.

А после Алёнка, всхлипывая, рассказала нечто такое, что заставило меня напрячься.