Текст книги "Юродивый (СИ)"

Автор книги: Руслан Ромальдович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

– Кресту Твоему поклоняемся, Владыко, и святое воскресение Твоё славим! – возгласил он, голос его, теперь уже громкий, звучный и властный, эхом отозвался под самыми сводами.

Мы всем склонились в поклоне, а отец Михаил чуть выждал и добавил:

– Молитесь, братия, с верою и упованием. Крест – наше оружие и щит, а Господь – защитник и спаситель.

Он вдруг посмотрел на меня, прямо через весь зал, будто видел с самого начала: строго, сурово, словно последние слова предназначались именно мне.

Когда служба закончилась, люди потянулись к выходу. Я вышел в числе первых и снова встал недалеко от дверей, чтобы поймать Андрея Яковлевича. Попутно следил за теми, кого приметил внутри. Парень, что стоял подле меня, куда-то исчез. Плохо. Пошёл разносить заразу. Женщина с девочкой из нашей слободы прошли мимо, мать держала девочку на руках, та выглядела вялой, бледной. Плохо. Надо запомнить, позже проверить.

Подошёл Андрей Яковлевич.

– Ну что?

Я помолчал, вспоминая тех, кого смог определить как возможных больных.

– Плохо дело, Андрей Яковлевич. Больных много. Наших пока не очень, но, боюсь, завтра-послезавтра...

Я перечислил всех. Голова нахмурился.

– Всех по домам?

– Угу. Боюсь только, как бы не поздно было.

Показались Василич и Стёпка.

– Дядь Максим, дядь Максим, домой-то идёшь?

– Вы ступайте, а у меня тут ещё дела кой-какие.

Судя по ослепительно белому солнцу на безоблачном небе, было ещё довольно рано – часов десять утра, максимум одиннадцать. Успеть сегодня нужно очень многое.

Василич, как обычно, что-то резко и недовольно проворчал, и поковылял прочь. Стёпка вприпрыжку побежал рядом.

Я услышал сильный кашель и обернулся, разыскивая источник в потоке людей, идущих прочь. Деду, который в церкви кашлял и держался за грудь, явно стало хуже: он стоял, согнувшись, уперевшись руками в колени, и никак не мог откашляться. Наконец кое-как он сплюнул в прихваченную ночным холодом пожухлую траву, выпрямился и часто шумно задышал. Хуже всего, что был он один. Я молча указал на старика Андрею Яковлевичу. Тот сначала не понял, потом быстро кивнул и заозирался вокруг.

– Кисловские это... – бросил он мне. – Сейчас кого из старших ихних найду, видал тут...

Он выцепил взглядом кого-то среди редеющей толпы, и замахал руками, подзывая, потом не выдержал и сам быстрым шагом побежал в ту сторону. Шепнул кому надо пару слов, через мгновение деда под руки подхватили двое мужчин, и повели прочь. Я подошёл к тому месту, где стоял дед, и присел на корточки, осматривая траву. Разглядеть что-то в месиве притоптанной травы и земли было сложно, но я знал, что именно ищу.

Вот оно. Сгусток мокроты. Тёмно-зеленая: скорее всего, стафилококк, клебсиелла или синегнойная палочка. Судя по одышке, пневмония. Лёгкая работа для антибиотиков двадцать первого века, и практически приговор в веке шестнадцатом. Я медленно выпрямился. Завтра таких стариков может стать намного больше.

Вернулся Андрей Яковлевич.

– Лекарю тамошнему покажут...

Я кивнул, хотя знал, что спасти несчастного старика вряд ли уже кто-то сможет. Вылечить воспаление лёгких на ослабленном организме без антибиотиков, одними травами и молитвами – даже не лекарский подвиг. Это чудо.

– Максим, это же она, хворь эта? А ежели у нас такое будет – сдюжите с Никитой? – требовательно спросил голова.

Отвечать не хотелось, но пришлось.

– Нет, Андрей Яковлевич, – с тяжёлым сердцем сказал я. – Такое – не сдюжим. Потому и надо было заранее, чтобы до такого не дошло... И вот ещё что...

Я подобрал с земли прутик, нашел местечко посвободнее от травы и нацарапал две линии, почти сходящиеся с одного конца, и расходящиеся воронкой с другой. В воронку вписал овал.

– А изнутри чтобы по всей длине полая, и вот тут... – я заштриховал прутиком овал, – тоже. Сможет кто выточить такое?

Голова пожал плечами.

– Любому ложкарю минутное дело.

К вечеру в меня в руках был примитивный, шершавый, пахнущий деревом, но рабочий стетоскоп.

Мы с Никитой обошли все сорок дворов. Лихорадящих насчитали восемь человек, подозрительных – ещё с десяток. Всем велено было сидеть по домам, а лучше – в отдельных клетях. Дополнительно я обьяснил, как сделать из тряпицы маски, чтобы закрывать нос и рот при общении с родными. Люди возмущались, но больше для вида: Андрей Яковлевич сдержал слово, и велел под свою ответственность, чтобы меня слушали и выполняли все распоряжения, а его авторитет в слободе был непререкаем.

Каждого больного я прослушал стетоскопом, и, слава Богу, ничего плохого пока не нашёл. Разошлись с Никитой уже затемно, условившись назавтра с утра повторить обход.

Стёпка уже спал на печи, а Василич встретил меня в сенях. Я стянул телогрейку, повесил на деревянный крючок в стене, и повалился на лавку. Сорок дворов на двоих – не шутки. Василич смотрел внимательно и молчал, потом негромко спросил:

– Есть будешь?

Я покачал головой.

– Не, спасибо...

Василич вынес из избы кувшин кваса, и я с удовольствием напился. Старик тяжело опустился на лавку рядом.

– Что, плохо дело?

– Угу, – ответил я, и повторил то, что говорил после службы Андрею Яковлевичу.

Старик покачал головой, затем похлопал меня по плечу, и с какой-то неожиданной теплотой сказал:

– Ничего. С Божьей помощью сдюжишь.

Глава 24

Спустя девять лет после пожара, устроенного Девлет-Гиреем, Москва снова полыхала. Но в этот раз огонь уничтожал не избы, палаты, амбары и конюшни. Пламя лихорадки пожирало человеческие тела.

Со дня Воздвижения прошла седмица. Два дня назад сыновья Андрея Яковлевича с моего дозволения покинули слободу и вышли в город, чтобы разведать обстановку. А обстановка в Москве была страшная.

Болели все, от мала до велика, при этом продолжали ежедневно посещать службы в надежде вымолить прощение и исцеление. Разумеется, ни о каком прекращении распространения вируса в таких условиях речи быть не могло. Больше того – назавтра те, кто ещё мог, собирались пойти крестным ходом с недавно обретённой Казанской иконой Божией матери, и я с ужасом ждал последствий. Люди гибли десятками. Тела вывозили за город, хоронили в общих могилах-скудельницах, там же и отпевали всех разом.

Такие жуткие вести принесли Иван и Борис, после чего покорно отправились отбывать трёхдневный карантин в свою клеть с отдельным входом. Я наконец-то научился их различать: Борис повыше и с темной бородой, Иван пониже, но шире в плечах, и почти всегда молчит.

В нашей слободе, благодаря своевременным мерам по изоляции больных, ситуация оставалась пока более-менее стабильной. Течение заболевания оказалось привычным: острое, ярко выраженное, с резким началом, очень высокой лихорадкой, сильнейшей головной болью и изнуряющим кашлем. Длилось в общей сложности около пяти дней, оставляя после себя страшную слабость в мышцах. Первые заболевшие уже поправились, новые сидели по домам, отпаивались липой и мёдом. Насчитывалось их сейчас два десятка, преимущественно пожилые, и мы с Никитой дважды в день обходили их, проверяя состояние. Никите на второй же день изготовили такой же деревянный стетоскоп, и я объяснил ему, как аускультировать сердце, лёгкие, и на что именно обращать внимание. Сотрудничество с Никитой-зелейником оказалось очень продуктивным и взаимовыгодным: я научил его физикальному осмотру пациента, а он каждый день рассказывал мне о полезных свойствах трав, коих знал несчётное множество, и способах их применения.

Возраста слободского зелейника Никиты Романовича я не знал. Спрашивать было неловко, а по виду определить не выходило по двум причинам: во-первых, старели здесь рано, а, во-вторых, все до одного мужчины носили густые бороды. Для себя я решил, что ему где-то между тридцатью и сорока годами.

Был Никита невысок, сух, светловолос и светлобород. Любил пошутить, но делал это всегда с абсолютно серьёзным выражением лица, обладал цепким умом, быстро соображал. Поначалу я опасался, что зелейник увидит во мне соперника, претендующего на его место, но быстро понял, что ошибся: Никита сразу же смекнул, что сотрудничество принесёт обоим больше пользы, чем соперничество, чрезмерной гордости не выказывал, и вообще оказался на редкость приятным человеком. Словом, напарник, что надо.

Родителей, как это тут часто бывало, Никита с малолетства не знал, вырос с бабкой, которая хлебному делу научить его не могла, и научила тому, что знала сама – травам и знахарству. Тем он и жил сейчас, не богаче других, но и не беднее, имел жену и маленькую дочь. Дело своё знал на славу, и пользовался в слободе заслуженным уважением. В арсенале у Никиты травы имелись на самый разный случай: от несварения, от головной боли, от мужского бессилия и женской пустопорожности, от сердечной тягости и от бессонницы. Никак не мог зелейник только против одного подобрать заветный рецепт: не поддавались ему остеоартрозы, артриты и радикулиты, а уж пекари и тестомесы этим страдали почти поголовно.

Нынешним утром нам с Никитой предстояло обойти десяток дворов с уже известными больными, и по-быстрому заглянуть в остальные: нет ли у кого кашля или лихорадки? Поначалу Никита предлагал разделиться, чтобы экономить время, но я подумал, и отказался.

– Вместе будем. Я тут человек новый, пришлый, не все мне будут верить. Без тебя никак.

О том, что Никита по неопытности мог пропустить что-то, требующее внимания, я, само собой, говорить не стал.

Первый двор находился в самом начале слободы. Взрослых тут жило двое, детей – столько же, и старая бабушка Анна Фёдоровна. Взрослые уже благополучно переболели, детей хворь, по счастью, вовсе не зацепила, а вот старушка никак не могла выкарабкаться – продолжала лихорадить, невысоко, но стабильно.

Никита уже ждал меня у ворот, и выражение лица его меня насторожило.

– Заходил уже, что ли?

– Угу.

– И?

Никита недовольно пожал плечами.

– Не пойму. Что-то не так. Зайди, сам послушай.

Я быстро пересёк двор и вошёл в избу.

Анна Фёдоровна сидела на лавке в стены, рядом с ней с тревожными лицами стояли сын и его молодая жена. Увидев меня, старушка всплеснула руками:

– Господи, помилуй, второй примчался! За что же мне, старой, внимание такое...

На последние слова дыхания ей едва хватило, она начала хватать воздух ртом, наклонилась вперед и упёрлась морщинистыми руками в колени – положение ортопноэ, признак дыхательной недостаточности. Плохо.

В избе было душно натоплено.

– Никита, распахни дверь настежь, – бросил я за спину, и пояснил непонимающим родным: – Воздух свежий нужен. А ей рубаху поднимите, надо послушать.

Я наклонился и приложил стетоскоп к спине Анны Фёдоровны. Дыхание шумное, неглубокое, частое. Явных хрипов нет, но в нижних отделах с обеих сторон звук глухой, слабый, далёкий, будто сквозь толстое одеяло. Двусторонняя пневмония... Не обошлось-таки.

Продолжая делать вид, что аускультирую лёгкие, я приложил пальцы к коже старушки, и поделился с ней живой, стараясь направить голубые ручейки прямо в очаги воспаления, чтобы уменьшить отёк и усилить её собственный иммунитет. Инфекцию не уничтожить, но хоть что-то. С Божьей помощью...

Стетоскоп отправился за пазуху. Я медленно выпрямился, и жестом показал Никите выходить на улицу.

– Плохо дело. Пневмония. Ей нужно что-нибудь для кашля, размягчающее, и... – я развёл руками, понимая свою беспомощность, —... и что-нибудь такое, укрепляющее... Подберёшь?

– Пневмония... – медленно повторил Никита, пробуя на вкус незнакомое и страшное слово. – Это что такое?

– Это когда болезнь в самую глубину лёгких проникает... Отравляет и дышать нормально не даёт. А ежели с кашлем гниль пойдет жёлтая или зелёная, а человек старый или слабый...

Я махнул рукой. Никита медленно, с пониманием, кивнул.

– Видал такое. Лечится?

Я как-то кривовато усмехнулся.

– Лечится... Коли снадобье подходящее есть.

– Сложное снадобье? Рецепт знаешь? Сготовить можешь?

Ответить мне было нечего. Никита подождал, не сводя с меня цепкого взгляда, понял всё по лицу, и мрачно сказал:

– Понятно... Травы я подберу, есть нужные.

– Давай прямо сейчас, Никита, живой ногой. Остальные дворы я сам обойду.

Никита пожал плечами и быстрым шагом направился в сторону своего двора, где в отдельной клети хранил сотни пучков и связок засушенных трав и готовые снадобья. Пусть так. Поможет ли что-то из этого Анне Фёдоровне? Одному Богу ведомо. Но никто не сможет сказать, что мы с Никитой не сделали всё возможное.

В других дворах, слава Богу, всё было более-менее благополучно. Больные строго выполняли наши предписания и понемногу, но уверенно, шли на поправку. После обхода я снова забежал к Анне Фёдоровне, убедился, что Никита всё выполнил, ещё раз объяснил ей самой и родным, что и как делать дальше, и отправился в церковь к отцу Михаилу. Мне требовался совет.

На пустынных холодных улицах слободы и за её пределами не было ни души. Не слышно было голосов, не звенели колодезные цепи, не скрипели ворота, лишь изредка жалобно тяфкали страшные дворовые псы, не понимающие, отчего вдруг привычная жизнь остановилась. Не приходилось ни с кем здороваться, раскланиваться и говорить о погоде, так что до церкви Рождества Богородицы я добрался быстро.

Отец Михаил жил тут же, в небольшой клетушке, пристроенной к задней стене. Я подошёл к двери и решительно заколотил кулаком.

– Отче! Отче Михаил!

За дверью было тихо, лишь через несколько мгновений раздались мягкие шаги.

– Кто таков, чадо? Пошто в доме Божьем шум поднимаешь?

– Максим-лекарь, отче. Из Калашников.

Изнутри послышался вздох, затем негромко стукнул засов, дверь приоткрылась, и в образовавшейся щели показалось печальное круглое лицо священника.

– Пошто шум поднял, Максим?

– Отче, совет твой нужен. Больше не к кому.

Он снова вздохнул, и открыл дверь шире.

– Ну входи, коли так, не стой на пороге.

На этих словах он закашлялся.

– Да ты никак сам захворал, отче? – насторожился я.

Отец Михаил махнул рукой.

– Отмолю, Господь не оставит... Да входи же, Максим, холоду внутрь напустишь.

Я вошёл в холодную деревянную клетушку, скудостью обстановки больше похожую на монашескую келью. Небелённые и даже неструганные бревенчатые стены, стол, лавка, два сундука, служившие, по всей видимости, койкой. Маленькое оконце. Иконы. Печи не было: видимо, отапливались только внутренние помещения церкви, а здесь только одна прилегающая стена.

– Небогато живёшь, отче.

– Не бедных ли мира избрал Бог быть богатыми верою и наследниками Царствия, которое Он обещал любящим Его? – отец Михаил наставительно поднял палец, но тут же снова закашлялся. – Сказывай, Максим

– Совет нужен, отче.

Отец Михаил нахмурился.

– Был тебе совет мой давеча. А вы с головой вашим пренебрегли, против Его воли пошли. Слыхал я.

– А за то, отче, я перед Ним и отвечу, когда время придёт. Не священник мне нынче нужен. Человек.

Отец Михаил медленно прошёл к дальней лавке и тяжело сел на сундук.

– А ты что же, Максим, думаешь, сан я вместе с епитрахилью после службы с себя снимаю? Садись вон на лавку да сказывай, коли пришёл. Хоть и дерзок ты без меры, а гнать тебя Господь не велит.

Он перекрестился.

– Ну?

В стену клетушки ударил с завыванием порыв ветра. Я собрался с мыслями.

– Скажи, отче, слыхал ли, что в царстве творится?

– Никак смеёшься? Об этом говорить пришёл, что ли?

Я сделал глубокий вдох. То, о чём я собирался спросить священника, могло изменить всю мою дальнейшую жизнь здесь, и далеко не факт, что в лучшую сторону. Возможно, прямо сейчас я готовился совершить самую серьезную ошибку со дня своего здесь появления.

– Скажи, отче... А вот если бы было такое снадобье, чтобы люди от лихорадки да гнойных ран не мерли... Чтобы из дюжины – десять жить оставались...

Я запнулся. Отец Михаил выжидающе смотрел на меня.

– Такое снадобье за колдовство посчитают?

Ничего не ответил отец Михаил, только смотрел на меня внимательно. Долго молчал, потом сказал негромко, по-прежнему не отводя взгляда. Прямо в глаза смотрел, будто в самую душу.

– Не стану спрашивать, что за снадобье, откуда, да ты и всё одно не скажешь. Но помни, Максим, чудеса только с именем Его и во славу Его творить можно.

– Да сколько угодно, я же не против.

Отец Михаил тяжело вздохнул.

– Ты, Максим, как не от мира сего... Вроде и не богохульствуешь, а от слов твоих креститься охота.

Он и в самом деле перекрестился. Я, на всякий случай, тоже.

– Нельзя, Максим. Нельзя. Хворому пристало молиться, а ежели сам не может – так родным, и на милосердие Его уповать. Жизни наши Ему принадлежат.

– Отче.

– Чего?

– Я же людям помочь хочу.

Еще тяжелее вздохнул отец Михаил.

– Господи, помилуй раба Твоего неразумного, ибо не ведает он, что говорит... Сказано, Максим, в притчах Соломоновых так: "Есть путь, мнящийся благим вначале, а концы его – во дно адово". Снадобье твоё спасёт тела, а души погубит.

Я встал.

– Хватит слов, отче. Прямо скажи: ежели приготовлю снадобье такое – поручишься за меня, что не колдовством добыто?

Отец Михаил посмотрел на меня снизу вверх, и медленно печально покачал головой. Я кивнул.

– Что ж... Так тому и быть. Но помни, отче – ты сам меня благословил, чтобы малодушием греха на себя не навлечь. Я теперь одного боюсь: не сделать то, что должно было.

Я открыл скрипучую дверь, в лицо ударило холодным воздухом с улицы, когда за спиной раздался тихий голос:

– Ещё сказано Иаковом: "Итак, кто разумеет делать добро и не делает, тому грех". А если тебя слова мои не вразумляют, вот о чем подумай, Максим. Снадобье такое за пазухой не утаишь. Одного исцелишь, второго, дюжину, а потом уже и слухи пойдут. И одному Господу ведомо, куда дойдут. А теперь ты мне скажи, где такое снадобье сильнее всего потребуется?

Я замер на пороге.

– Что ты имеешь в виду, отче?

Но тяжелое понимание уже приходило. Я обернулся. Отец Михаил смотрел на меня, чуть наклонив голову, и молчал – ждал, когда я сам пойму смысл услышанного. Из приоткрытой двери на его лицо падал дневной свет, а по полу ощутимо тянуло сквозняком, но он молчал.

– Отче... – пробормотал я.

– Какой воевода устоит, зная, что его воинам лихорадки не страшны? Что чудесное снадобье на ноги поставит? Войны вспыхнут с новой силой, и не будет им конца. А сколько в тех войнах сгинет? Сколько земель разорено будет? Сколько детей сиротами станут? Здесь твое снадобье спасёт сотни, а там тысячи погубит. Добром это станет, или злодеянием, которое вовек не отмолишь?

На пустынных улицах завывал пробирающий до костей ветер, но ещё холоднее становилось от чувства собственного бессилия. К чему, зачем все эти мои знания и умения, если их нельзя использовать во благо? Зачем тогда вообще я здесь? Чтобы снова быть покорной и безмолвной частью системы?

Но в ушах все ещё звучало эхо слов отца Михаила, и правоту их отрицать не выходило. Шестнадцатый век – суровое время, жестокое время, время бесконечных войн и набегов по всем границам царства, а у власти полубезумный царь. Дать ему тайное преимущество в виде антибиотика, пусть даже примитивного, практически гарантированно означает продолжение и расширение этих самых войн.

По мере приближения к дому во мне росла и крепла какая-то злая, отчаянная, холодная решимость. Я ещё не знал, что буду делать, но точно знал, что не стану больше мириться с таким положением. Вторая жизнь дана мне не для того. Я честно попытался играть по правилам этой отвратительной игры, в которой спасение человеческой жизни оборачивается злом, и что в итоге? Хватит. Я изменю правила. Кострами и колами не напугаете, совесть может мучать даже страшнее. Иаков как-то убедительнее Соломона. У меня есть руки, у меня есть мой посох, у меня есть жива и уникальные знания.

Василич и Стёпка сидели на крыльце, и в четыре руки вырезали новые деревянные ложки – точнее, вырезал Василич, а Стёпка морально поддерживал. Едва ли не впервые я увидел, как старик занимается чем-то, кроме хлебопечения, и это было удивительно и неожиданно. Я остановился рядом, у солидной кучки белой кудрявой стружки.

– Василич.

– А? – отозвался старик, не отрываясь от своего занятия, так, что я видел лишь его лысеющую макушку.

– Прости. Я должен был увидеть и понять раньше. И исцелить. Тогда я мог. Сейчас уже нет.

С мягким шорохом падали на землю новые витки стружки. Одна, вторая, третья... Василич усмехнулся, по-прежнему не отрывая глаз от будущей ложки, и сказал совершенно спокойно:

– Что мог, в том сомнения нет. Да только кто бы тебе позволил?

– Опять про волю Божью говорить будешь?

Василич отложил чурбачок на ступеньку, стряхнул с колен стружку, и, наконец, поднял на меня взгляд. Не мрачный, как обычно, а спокойный и уверенный. Взгляд человека, скинувшего с плеч тяжкий многолетний груз.

– Не в том дело. Но ты другой, Максим, тебе нас не понять. Кабы хотел, я бы сам тебя попросил. Не дурак ведь.

Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но Василич предупредительно поднял ладонь.

– Молчи уж, юродивый. И себя винить не вздумай. То мой выбор был, и мой крест.

Стёпка испуганно смотрел то на деда, то на меня, но сказать так ничего и не решился.

Ночью мне не спалось. Я лежал на лавке у теплой стены, накрывшись тулупом, и смотрел в потолок. Снаружи продолжал завывать ветер, суля скорые первые морозы. Да и в сенях становилось холодновато даже для меня, скоро придётся-таки перебираться внутрь, в избу. Не люблю духоту, но выбор невелик.

Вечером мы с Никитой снова обошли дворы. Новых заболевших за день не появилось. Анне Фёдоровне пока не стало лучше, но и хуже тоже – Никитины знания и умения, как ни крути, тоже не были совсем уж бесполезными. У меня даже появилась робкая надежда, что всё может закончиться благополучно. А скоро Покров – Фёдор с Марьей жениться будут...

На улице раздался громкий удар. Громыхнули ворота. Ещё удар, ещё и ещё. В конюшне тревожно заржал Рыжик. Приоткрылась дверь, в сени выглянул заспанный Василич:

– Слыхал? Кого там ещё нелёгкая принесла...?

Я откинул тулуп, быстро сунул ноги в сапоги, и, на всякий случай, вытянул из-под лавки посох.

– Не высовывайся, я посмотрю, – бросил через плечо Василичу и кинулся к двери.

Раздался ещё один лязгающий удар в ворота, и знакомый голос зашёлся в надрывном хриплом крике:

– Макси-им! Макс-им, помоги! Марья умирает!