Текст книги "Юродивый (СИ)"

Автор книги: Руслан Ромальдович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

– А только Максим ведь нынче не чужак. Мне кум, а сыну будущему восприемник.

Все стихли, хотя казалось бы, куда уж тише. Степан рядом, казалось, и вовсе забыл, как дышать.

– А не торопишься ли, сыне? – хмуро осведомился Иван Афанасьевич. – Про дружбу твою с Максимом знаю, да крещение ведь дело нешуточное. Таким не разбрасываются.

Крещение? Восприемник? О чём они вообще? Признаюсь, я слегка запаниковал. Чего ещё Фёдор удумал...

Фёдор поклонился.

– Прости, батюшка, а только решение моё твёрдо.

Иван Афанасьевич степенно огладил бороду.

– Ну, коли так... Поперёк не пойду. Быть посему.

Степан выдохнул и снова пихнул меня в бок.

– Поднимись да скажи чего-нибудь.

Я покорно встал, зацепив, разумеется, лавку... и вдруг вспомнил, кто такой восприемник. Разумеется, Василий знал это, а значит, знал и я. Восприемник – тот, кто при крещении первым берёт дитя на руки после погружения в купель. Воспринимает, значится. По-нашему – крёстный родитель, а в Москве шестнадцатого века второй после кровных родителей в жизни ребёнка человек. Вот это Фёдор, конечно, дал..

– Так и есть, добрые люди, – сказал я, стараясь не выглядеть потрясённым. – Фёдор Иванович намедни попросил, как наследник народится, стать ему восприемником, да ходить, как за своим. А я, стало быть, согласился.

Фёдор торжествующе закивал, и обвёл гостей победным взглядом: вот, мол, не лукавлю.

Семён Андреевич развёл руками.

– Коли так... Прости, хозяин, дурака старого, что под крышей твоей слово дерзкое сказал. Не сам, мёдом в голову нашептало. И ты прости, Максим... Как по батюшке-то тебя, лекарь?

– Юрьевич, – машинально отозвался я.

– ...Юрьевич, что напраслину возвёл.

Он перекрестился.

– Храни Господь молодых и дом ваш.

И пошло весёлое застолье своим чередом, как ни в чем не бывало, с песнями до самой темноты, а там уж, кто помоложе, и в пляс пустились. А я сидел за столом, и понимал, что дело зашло слишком далеко. Восприемник – это не просто приятель или даже друг, это практически член семьи. Ему доверяют самое ценное, что есть. Фёдор прилюдно назвал меня кумом, и назад пути нет. Лестно, конечно, но если потом вдруг встанет вопрос моего происхождения, и у меня возникнут проблемы, к примеру, прослыву-таки колдуном... Это будет даже не предательство, а кое-что похуже. Будущему ребёнку позор и клеймо на всю жизнь. Поторопился Фёдор, ох, поторопился... Нет, так нельзя.

Я встал из-за стола, и направился к выходу. По пути шепнул пару слов Фёдору и Андрею Яковлевичу.

После душной шумной избы на улице было невероятно свежо и хорошо. Я несколько раз глубоко вдохнул. А может, я зря заранее тревожусь? Ищу проблемы там, где их нет? В конце концов, всё не предусмотришь... Да нет. Здесь назвать кого-то кумом и восприемником – высшая степень доверия, и я не могу этим доверием рисковать. Моя дальнейшая судьба ведома только Господу, могу и колдуном прослыть. Случись что, и расположение двух влиятельных семей слободы будет безвозвратно утеряно. И это не считая того, что мне, в общем-то, попросту не хотелось портить жизнь этим бесхитростным людям.

За спиной распахнулась дверь избы, и на мгновение на вечерний двор вырвались жар и шум веселёго пира. Затем раздались шаги, и Фёдор хлопнул меня по плечу:

– Ну, кум, чего такое важное, что меня с моей же свадьбы выдернул?..

Рассказ вышел недолгим.

–...в себя пришёл аккурат на Яблочный Спас. Потом обнаружил у себя вот этот дар исцеления. И тебя, Марья Андреевна – прости уж, что напоминаю – через этот дар и спас. А там я как раз лекарем и был...

И для убедительности перекрестился.

– Чудны дела твои, Господи...– перекрестился и Андрей Яковлевич. – А только, Максим, про Псков-то складнее было.

– Как есть, Андрей Яковлевич. Без утайки. Потому я и порядков нынешних не знаю, и веду себя временами странно.

Фёдор почесал нос.

– Вот я всё смотрел, смотрел, а, видать, недоглядел, когда ты мёду-то хлебнул, друже. На трезвую голову такое не придумаешь. Какой год, говоришь?

– Две тысячи двадцать пятый. А по-нынешнему не знаю, как. Там один царь календарь поменяет, будем года не от Сотворения, а от Рождества считать. Пять тысяч с чем-то разницы.

– И Калачёву старому не племянник?

– Нет, – ответил я, и заметил, как усмехнулся при этих словах голова.

– И тело, стало быть, чужое? – уточнил Фёдор.

– Теперь моё. А что до Яблочного Спаса было – не знаю.

– Так ты, выходит, будущее знаешь? – осведомился Андрей Яковлевич.

– Знаю, в общих чертах, – я набрал воздуха, чтобы продолжить про Годунова и Смутное время, но Андрей Яковлевич замахал руками:

– Молчи! Молчи! Будущее предрекать – грех тяжкий!

Марья, стоявшая до того почти неподвижно, вдруг потянула отца за рукав. Он наклонился, выслушал её шёпот.

– А я-то чего? Ты нынче не девка боле, у мужа дозволения проси. Зять, дозволишь жене слово сказать?

Муж дозволил, и Марья, опустив глаза, быстро заговорила:

– Я ведь тогда сон видела... Будто душат меня бесы поганые, мелкие, и числа им нет... Грудь рвут, воздуху не дают... А потом...

Голос её упал почти до шёпотом.

– ...потом ангел спустился... За спиной крылья белые, а в руках меч огненный... И мечом этим бесов выжег до последнего... А мне так хорошо стало, радостно...

Оп-па. Какой-то подозрительно знакомый сюжет. Помнится, маленькая Софья Ермолина после выздоровления рассказывала о чём-то похожем. Про меч не помню, а вот ангел там точно фигурировал.

Марья вцепилась в мужа, забормотала, умоляюще заглядывая в его напряжённое лицо.

– Фёдор, милый, не гневайся... Он... Господь его послал, я теперь истинно знаю... Чудо, настоящее, как в Писании говорится... Только он сам ещё не знает... Юродивый он...

Андрей Яковлевич шумно вздохнул, и протёр лицо руками.

– Кому верить-то? Исцелению все поглядами были, не привиделось же всем разом... И дочери подвирать выгоды нет... Стало быть, дар у тебя правда есть... Фёдор, как мыслишь?

Фёдор лишь развёл руками.

– Да никак, Андрей Яковлевич. Врать-то ему зачем? Хотел бы обмануть – поскладнее бы придумал. И стоит серьёзный, не посмеётся. Стало быть, сам верит. Я уж не знаю, с чего. Может, на Спас-то по башке получил, вот и беспамятствует. Веришь ведь, Максим? А ну, крест целуй, что правду говоришь.

Я спокойно достал из-под рубахи крест и приложился губами.

– Ну вот, – сказал Фёдор. – Верит. Стало быть...

– ... юродивый. – печально заключил Андрей Яковлевич.

– А что дар лекарский... Ну, то дело обычное. Господь одной рукой память взял, а другой...

Фёдор похлопал меня по плечу.

– Да ты не печалься, Максим! Кто ты ни есть, а кумом мне будешь, слово моё твёрдо! Хоть юродивый, хоть кто, главное – что человек хороший!

– Только ты сказку эту свою больше никому не рассказывай, – на всякий случай предупредил Андрей Яковлевич, и повторил: – Про Псков-то оно как-то складнее...

Я хотел было пойти сразу домой, но меня не пустили, и потащили обратно в избу. Пришлось сидеть допоздна, пока некоторые гости от усердного празднования не начали валиться под столы, и только тогда, на прощание крепко обнявшись со всеми, я смог уйти.

На душе было легко и спокойно. Груз тайны больше не тяготил. Я доверился, и меня приняли. Не погнали, не прокляли. Юродивый? Да и бог с ним. Пусть так.

А ночью умер Василич.

Глава 27

Василич умер тихо, ночью. Просто не проснулся с первыми петухами, как обычно.

Мы со Стёпкой не сразу поняли, что случилось. Просто проснулись враз с рассветом, посмотрели друг на друга – он с печки, я с сундука – а потом в угол, где спал Василич. Он лежал там же, завернувшись в тулуп, чего в это время быть никак не могло.

Вторым знаком нагрянувшей беды стала тишина. Старик не сопел и не храпел.

Я опустил ноги на пол и осторожно произнёс:

– Василич...

Нет ответа. На печи зашуршало, зашебуршало, и вниз кубарем скатился растрёпанный Стёпка, хотел броситься к деду, но я остановил его поднятой ладонью. Мальчишка замер на месте.

Я медленно подошёл, тронул Василича за плечо. Проверил пульс на холодной шее, дыхание, будто надеялся ещё на что-то, хотя всё уже было ясно. Застывшая навсегда рука крепко сжимала нательный крест.

Не заморская хворь инфлюэнца погубила старика, и не червь ненасытный, глодавший нутро. Просто не выдержало уставшее сердце.

Я тяжело вздохнул, и как-то сам собой, не задумываясь, перекрестился:

– Господи, помилуй...

Повернулся к Стёпке, посмотрел в его испуганные распахнутые глаза. Мальчишка уже всё понял, но ждал чуда. Чуда не произошло. Я медленно покачал головой.

Пронзительный детский крик разорвал рассветную тишину:

– Де-еда-а-а!....

С похоронами помог Андрей Яковлевич: выбил место на церковном погосте, привёл откуда-то двух старух-обмывальщиц, договорился с отцом Михаилом об отпевании, и даже заказал и оплатил плотнику домовину из еловых досок и крест. Фёдор, Степан-большой, Борис и Иван вызвались было копать могилу, но я отказался.

– Нет, парни. Спасибо, но без обид. Это я сам должен сделать.

– Темнеет нынче рано, – хмуро напомнил Степан.

– Управлюсь.

Я ожесточённо долбил заступом землю, лопатой выбрасывал наружу, понемногу углубляясь вниз. Пот заливал глаза, стекал по лицу, но я отчаянно злился сам на себя, и не разрешал останавливаться, словно в наказание. За полтора месяца в Калашной слободе я обзавёлся друзьями и даже кумом, а с человеком, который первым мне и в меня поверил, под чьей крышей я жил и за чьим столом ел, не успел даже попрощаться.

"...обеих пережил. Хватит с меня. Не пойду, не докучай зря."

Последние слова Василича раз за разом звучали в голове. Вчера было, а будто целая жизнь прошла.

Он умер спокойно и без страха.

Ты почём знаешь?

«К вам нынче иду, родные. Даст Бог, свидимся». Его последняя мысль. Его дух постарался закрепить её, прежде, чем уйти. Для тебя. Он тебя уважал.

Заступ в тысячный раз вонзился в тяжелую сырую землю. Свидишься, Василич, непременно свидишься. Иначе никак.

Рыжик стоял на дворе, запряжённый в повозку, нетерпеливо фыркал и махал хвостом. Он ждал, что сейчас появится хозяин, и они наконец снова поедут привычной дорогой на рынок, за вкусными корочками. Рядом стоял Стёпка, и конь снисходительно нагибал морду к земле, чтобы мальчишка мог обнять его за шею и уткнуться лицом. Когда незнакомые люди вынесли из избы большой деревянный ящик, и погрузили в повозку, Рыжик обернулся, посмотрел умным глазом, с подозрением принюхался, и как-то сразу поник, прижал уши. Трогаться с места отказывался наотрез, меня и остальных не слушал, пока Стёпка не влез коню на спину и не прошептал что-то на ухо.

Мы все шли рядом с повозкой. Ребята вполголоса затянули короткую, в одну строчку, молитву, повторяя её без счёта. Я машинально присоединился.

В церкви домовину с телом поставили в окружении свечей, и отец Михаил принялся нараспев читать молитвы, одну за другой. Стёпка стоял рядом со мной, вцепившись в мой рукав, хлюпал носом. Я смотрел то на стены, то в пол – только не на Василича. На грудь старику положили маленькую иконку, на лоб – полоску с молитвой.

После отпевания полагалось подойти и попрощаться. Все – да и немного нас было-то, не нажил старик закадычных друзей – по очереди подошли, склонились на мгновение. Настала очередь Стёпки. Я слегка подтолкнул его в худую спину, но мальчишка лишь сильнее вцепился в меня и отчаянно замотал головой. Я наклонился и прошептал ему на ухо:

– Вместе пойдём, Степан.

В домовине лежал кто-то незнакомый. Мой Василич был вечно хмурый да согнувшийся, а тут – рубаха новая, руки на груди сложил, ликом светел, и даже будто улыбается едва заметно.

Мы со Стёпкой постояли рядом, как и положено, на мгновение склонились над телом.

– Прощай, Василич, – кое-как выдавил я шёпотом.

– Прощай, деда, – жалобно хлюпнул Стёпка и вытер нос рукавом.

Мы отошли. Отец Михаил посмотрел на меня вопросительно. Я кивнул коротко. Он подошёл к домовине, вложил в правую руку Василича маленький свёрнутый листочек с молитвой об отпущении грехов, и произнёс:

– Вся от земли, и вся в землю посылаеши, Господи, душу раба Своего, юже прият, со святыми покой.

Такими словами проводили Василича. Домовину накрыли крышкой, подняли на руки и понесли на погост, к последнему пристанищу старика.

А с первой горстью земли, ударившей в деревянную крышку, полетел с сумеречного неба медленный первый снег.

Поставили крест, стали расходиться. Я подошёл к Рыжику, потрепал его по шее.

– Вот так, Рыж, – невесело усмехнулся я. – Ушёл хозяин. Дальше мы втроём.

Конь будто понял, и протяжно печально вздохнул.

На обратном пути Стёпка, все ещё всхлипывая, сказал:

– Дядь Максим...

– Что, Степан?

– А мне теперь в монастырь идти, да?

Меня будто мешком муки по голове ударили. Я остановился, как вкопанный, затем присел на корточки, заглянул мальчишке в заплаканное лицо с красными глазами.

– Степан, ты чего? Ерунду какую-то говоришь. Какой ещё монастырь, зачем? Не выдумывай.

Я старался говорить твёрдо, хотя внутри всё дрожало. Я вдруг понял и ощутил тот страх одиночества и неизвестности, который испытывал сейчас девятилетний, но такой взрослый мальчишка.

– Говорил ведь уже: ты не сирота больше. Я Василичу обещал за тобой смотреть. Ты теперь из Калачёвых старший. Будешь дедово дело продолжать, коли захочешь, а я помогать стану. А то в дьяки учиться пойдешь, коли желание будет. Придумал тоже – монастырь, Господи, помилуй...

Я встал и похлопал Стёпку по плечу.

– Пошли домой, фантазёр.

Справили и поминки. Пришли только Андрей Яковлевич с сыновьями и Степан-большой. Фёдору пока не следовало входить в дом, где был мертвец, чтобы не навлечь беды. Бабки-плакальщицы приготовили пшеничную кашу с мёдом и сушёными яблоками, а теперь сидели на лавке у стены и в два голоса рыдали, вопрошая в пустоту, на кого Иван Васильевич их покинул, и как же им, грешными, дальше одним жити. Никита-зелейник, пока меня не было, принёс сухих трав, чтобы прогнать дурной дух. Их развесили по стенам, и теперь дым лучин смешивался с запахом полыни и мяты.

Андрей Яковлевич произнёс короткую молитву и поднял ложку:

– Первый кусок за усопшего.

Все последовали его примеру. Я жевал кашу, не чувствуя вкуса, потом вспомнил.

– За усопшего... Андрей Яковлевич, а вот скажи, откуда у Василича фамилия-то? У него не успел спросить.

Андрей Яковлевич невесело усмехнулся.

– А... То история известная. Это, почитай, девять годов назад, когда татары город спалили... Мстиславского боярина знаешь? Ивана Фёдоровича? – и не дождавшись моего ответа, продолжил: – Тот, стало быть, на коне уходил, а конь ногу сломал, и боярина придавил. А Иван-то наш Васильевич рядом оказался, да боярина вытащил. Спину тогда сорвал, мучался потом. Ну, боярин ему в благодарность и выхлопотал потом у государя. А калачнику-то какую фамилию дашь? Вот и стал Калачёв. Я, помню, как грамота с приказу Разрядного пришла – глаза на лоб полезли, не поверил поначалу....

Андрей Яковлевич снова усмехнулся, вспомнив что-то.

– Самого-то боярина государь потом в измене обвинил, плохо, мол, ратовал, коли жив остался... А фамилия осталась.

Он кивнул Стёпке.

– Так что, малец, ты нынче из Калачёвых последний получаешься. Не осрамись.

Имя боярина я постарался запомнить на всякий случай. Надо будет потом постараться выяснить о нём подробнее: кто таков, где нынче, да и жив ли вообще? Раз уж, оказывается, сам царь тут руку приложил, значит, на тот момент Мстиславский был заметной фигурой... Гордец Василич ни разу не упоминал, хотя знал о моей главной цели. Да я и сам хорош, не спросил, откуда у старика фамилия, пока была возможность. Важным не посчитал, а оно вон как. А вдруг боярин или кто-то из его родных смогут оказать содействие? В общем, надо запомнить. Эх, Василич, Василич...

– Степан, а вы?

Степан-большой не сразу понял, что я обращаюсь к нему.

– А?

– А у вас, говорю, откуда?

– А...

Он отложил ложку, отёр бороду.

– Так мы же, Григорьевы, стало быть, из тверских... Батюшки брат старший землю там имеет. А государь как после пожара повелел Москву заново заселить, так младшего с женой да сыновьями – я и Фёдор, стало быть, мы ещё мальцами были, вроде твоего – сюда и отправили.

– Так вы знатного рода, выходит?

Степан-большой махнул рукой.

– Всего и осталось той знатности, что фамилия. Батюшка говорит, чтобы старой памятью не жили, а своим трудом доставали.

– Фамилия тоже дорого стоит, – наставительно заметил Андрей Яковлевич и встал. – Максим, пойдём мы, поздно уже. Господи, помилуй, вчера на свадьбе гулял, а нынче на поминках...

Бабки-плакальщицы враз замолкли, Андрей Яковлевич повернулся к ним и чуть поклонился.

– Спасибо, уважили усопшего...

Старушки неторопливо вышли из избы, а Андрей Яковлевич спохватился:

– Максим, завтра ещё зайду, либо ты ко мне... Насчёт земли обговорить надо.

Я насторожился.

– А что насчёт земли, Андрей Яковлевич?

– Так земля-то государева, Ивану Васильевичу под тягло выдана, да ещё жена с дочерью у него тогда были. Нынче думать надо, кому отписывать.

– Не понял? А Степан? Внук же родной.

Я указал на Стёпку, который сжался за столом, поняв раньше меня, к чему этот разговор.

Андрей Яковлевич вздохнул и принялся терпеливо растолковывать:

– Ох, блаженный ты, Максим... Тебе ведь, коли дальше жить тут хочешь, с этой земли тягло платить придётся, с мальца-то какой спрос? Задарма землю оставить не могу, люди не поймут. Вот и выходит, что либо тебе землю, как племяннику, либо внуку, а ты при нём опекуном станешь. Как решишь – скажи, мне надо будет весть в приказ послать. И подумай крепко, с чего платить станешь. Нынче ты у нас лекарем стоишь, но то дело такое, скудное...

Он и Степан-большой натянули сермяги и шапки, направились к дверям.

– Постой, Андрей Яковлевич.

– Ну?

– Нечего тут раздумывать, – твёрдо сказал я. – Землю на Стёпку пиши. Это его дом, он тут вырос, ему и владеть. Меня, коли надо, пиши опекуном. Степан, ты не против?

Стёпка испуганно замотал головой.

– А с чего платить – разберусь. Придумаю.

Андрей Яковлевич пожал плечами.

– Решено тогда, так и быть тому.

Он открыл дверь и уже почти вышел из избы, но в последний момент обернулся.

– А ещё того лучше, Максим – женись, – добавил Андрей Яковлевич. – И для отчёту надёжнее, и жить веселее будет. Не век же тебе бобылём ходить... У Марьи вон подруг много, приглядись.

Дверь закрылась, оставив меня со Стёпкой вдвоём в непривычно тихой и пустой избе. Лучины догорали, понемногу становилось темно. Мальчишка сидел за столом, молча смотрел на меня, словно ожидая каких-то слов от взрослого, ставшего единственным и главным в его жизни.

Я кое-как нашёл в себе силы улыбнуться.

– Не боись, Степан. Прорвёмся.

Потому что иначе никак.

***

Накануне отъезда из Москвы пал на землю первый снег. Боярин Скопин-Шуйский лишь несколько дней назад поднялся с постели после подхваченной хвори, и сразу велел собираться в путь. Не миновала хвороба и его людей: из десятка прибывших с боярином уберёгшихся не было вовсе, а троих и хоронить пришлось.

Ранним утром, чуть занялся рассвет, боярин, лицом бледный и осунувшийся, стоял посреди двора в Стрелецкой слободе, и соображал: все ли сделано, не забыто ли чего? Одет он был по-простому, по-походному. Богатые одежды, в которых ходил на поклон к государю, были уложены уже в одну из телег плотным свёртком, да там и будут оставаться до самого Пскова.

Раздался стук конских копыт, и боярин обернулся. По улице приближался к нему Хворостинин. Подъехав, Дмитрий Иванович остановил коня, и ловким для своего возраста движением спешился.

Он подошёл к Скопину-Шуйскому.

– Попрощаться вот на дорогу заехал, – объяснил Дмитрий Иванович.

Скопин-Шуйский в ответ слабо улыбнулся.

– Как прознал?

– А голова донёс. Боярин, мол, только оклемался, а уже отбыть мыслит.

Дмитрий Иванович внимательно посмотрел на Скопина-Шуйского.

– В домовину краше кладут. Обождал бы седмицу. А ну как лихорадка в дороге вернётся? Да и дороги не встали ещё толком.

Скопин-Шуйский поморщился и отмахнулся.

– Чего ждать? Я к земле да костру привычен. На свежем воздухе быстрее в силу войду, чем в душных палатах.

– "...привычен...", – передразнил его Хворостинин. – Ты-то привычен, а люди?

Скопин-Шуйский промолчал. В самом деле, самым ценным грузом в его обозе нынче были не соль и зерно, а люди: два десятка мастеров, собранных по всей Москве и гораздых в строительстве крепостей и укреплений. Им предстояло за зиму сделать стены Пскова неприступными. Сразу после приёма боярин направил во Псков гонцов с приказом собирать и готовить камень да дерево. Ох, не за тем первый наместник ехал кланяться государю, да уж хоть так...

Хворостинин стянул с головы меховую шапку, вытер ладонью красное лицо. Видно было, что он хочет что-то сказать, но не решается. Наконец он тяжело вздохнул, и произнёс осторожно:

– Вот ещё что... Борис Фёдорович нынче пороху велел выделить. Триста пудов.

Скопин-Шуйский посмотрел на старшего товарища искоса и холодно ответил:

– Откуда щедрость такая? Подкупить меня хочешь, Дмитрий Иванович?

– Чего подкупить, чего подкупить-то?! – возмутился Хворостинин.

– Сам знаешь, не люб мне твой Годунов.

– Люб, не люб, а триста пудов на дороге не валяются.

Боярин засмеялся – но не весело, а тяжело, безнадёжно.

– Тут твоя правда, Дмитрий Иванович. Не в моём положении нос воротить, нынче у любого помощь приму, Господи, помилуй... А только если ждёшь, что в ножки ему кланяться стану – так не бывать тому.

– Слыхал, царевич с тобой просился? – спросил после паузы Хворостинин, глядя куда-то в сторону, на стрелецкие избы.

– Было дело. Поеду, говорит, с тобой, боярин, Псков оборонять.

– А ты?

– А что я? Отказал, вестимо. Так-то оно хорошо, конечно, рядом с царевичем люд бодрее воевать станет. А ну как ядро какое шальное прилетит, или пуля?

Хворостинин кивнул.

– Верно мыслишь. Государь наш, храни его Господи, в годах изрядно, случись чего, наследнику рядом быть пристало.

Перекрестились оба, да помянули шёпотом святых, прося для государя крепкого здравия и долгих лет, хотя оба видели, в каком состоянии находится царь, и оба всё понимали.

– А вот скажи, Дмитрий Иванович, – спокойно и даже как-то равнодушно спросил Скопин-Шуйский. – Ежели все же случится чего, ты за наследника встанешь, али за Годунова?

Хворостинин отпрянул назад, глянул на боярина звериным взглядом.

– Что несёшь, боярин?! В измене меня подозреваешь?! Да ты... Да я....!

Скопин-Шуйский пожал плечами и усмехнулся.

– Не прими за обиду, Дмитрий Иванович. Сам видишь, время нынче неспокойное, никому верить нельзя. А Годунов тебе почести оказал, про то всем ведомо.

– Ты что же, боярин, думаешь, я за землю да золото присягу государеву предам?!

Хворостинин говорил быстро, с искренним возмущением, словно оправдывался, застигнутый на месте преступления, хотя Скопин-Шуйский был прав. Несмотря на долги годы службы и воинские успехи, Дмитрий Иванович получал от государя в благодарность лишь одну золотую монету. Годунов же, приблизившись к Иоанну Васильевичу, выбил для Дмитрия Ивановича пост первого воеводы передового полка, а вскорости обещал поставить и вовсе первым воеводой не куда-нибудь, а в сам Новгород. Хоть и стояла на указе печать государева, всем было доподлинно известно, кто стоял за продвижением Хворостинина.

– Не серчай, Дмитрий Иванович. Не сомневаюсь в верности твоей. Это голова моя от хворобы нынче дурная ещё, – спокойно произнёс Скопин-Шуйский.

Дмитрий Иванович сердито пыхтел, набычившись, лицо его покраснело.

– С огнём играешь, молодой боярин... Из уважения к отцу твоему только не стану нынче тебе выказывать. А то бы...

Он подышал, успокаиваясь, и добавил:

– Не там врага ищешь, боярин. Враг у нас нынче один, на город твой нацелился. Обоз с порохом следом направлю, как дороги прочно встанут. Погреба готовь, к Рождеству будут.

Скопин-Шуйский покачал головой.

– К Рождеству вряд ли, Дмитрий Иванович. Крюк больно большой придётся на восток делать.

Оба уже знали принесённую гонцами три седмицы назад горькую весть: Великие Луки, несмотря на все чаяния и мужество защитников, не смогли выстоять, и пали под напором польского войска. Изрядно сточив зубы о стены крепости, обозлённые поляки попросту спалили городок дотла, и вырезали всё население, включая женщин, стариков и детей. Но напоследок гордая крепость нанесла удар супостату: огонь, добравшись до пороховых погребов, похоронил несколько сотен захватчиков, рыскавших в поисках добычи. Надежду давало лишь то, что после Лук Баторий, как и предполагал Хворостинин, не двинулся с наскоку дальше, а встал лагерем, готовясь к зимовке перед наступлением на Псков. Отдельные отряды поляков, впрочем, заходили на восток, создавая угрозу обозам, идущим из Москвы.

– Не дурак, разберусь, – проворчал Дмитрий Иванович. – А всё же обождал бы. Негоже сейчас обозы тяжелые гнать, засядут в грязи. Сам с людьми поезжай, коли уж неймётся, пусть работать начнут, а припасы я позже направлю. Покуда присмотрю, чтобы не растащили да не попортили.

Молодой боярин улыбнулся и поклонился.

– Вот за это спасибо тебе, Дмитрий Иванович.

Он задумался, не сказать ли Хворостинину об опасениях царевича, раз уж такой честный разговор сложился, но не решился. Не поверит старый воевода, больно уж многим Годунову обязан.

– А присмотри ещё за царевичем Иваном. Горяч он больно, как бы беды на себя не навлёк. А кроме тебя, не знаю, кому и довериться. Бояре думные только о себе пекутся, выгоды ищут.

Дмитрий Иванович подозрительно нахмурился.

– Знаешь чего? Говори, коли так, не темни.

– Да нет, просто сердце за него неспокойно.

Хворостинин тяжело вздохнул.

– Ох уж... Ей-богу, в честном бою мечом махать проще. А тут только и думай, кто чего сказал, да как посмотрел.... Когда отбывать думаешь?

Скопин-Шуйский глянул на рассветное небо, край которого над крышами стрелецких изб занимался алой зарёй.

– Да вот пора бы уже, думаю. Кони готовы, телеги собраны. Нечего тянуть.

– Ну, коли так... В добрый путь, боярин. Храни тебя Господь.

Хворостинин помедлил мгновение, а затем крепко сгрёб молодого товарища в охапку, и похлопал по спине.

– Даст Бог, свидимся ещё.

Скопин-Шуйский усмехнулся и кивнул.

– Непременно свидимся, Дмитрий Иванович. С Божьей помощью выстоим. Не бывать Пскову под поляками. Слово даю.