Текст книги "Юродивый (СИ)"

Автор книги: Руслан Ромальдович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Так, всё. Чего разнылся? Соберись, тряпка! Здоровый взрослый мужик, радуйся, что жив, а не сопли жуй!.. Включи мозги, думай! В любом средневековом городе должно быть место, где можно найти еду, и все остальное. Что-то вроде рынка, торговых рядов, или как их тут называют. Иди и найди это место!

Подбадривая себя таким образом, я подходил к воротам Стрелецкой слободы. Словно в насмешку, откуда-то вкусно пахло готовящейся едой, и я с удовольствием втягивал носом воздух.

До ворот оставалась сотня шагов. Мне вдруг показалось, что небо стало каким-то... бледно-мутноватым, словно поднялся лёгкий туман. Запах усиливался, и я вдруг понял, что пахнет не едой. Пахло дымом.

– Пожар! Пожар! Люди добрые! Помогите, Христа ради! Гории-им!

Я резко обернулся. Огня видно ещё не было, но с одного из дворов в глубине слободы густыми клубами медленно и лениво поднимался белый дым.

Пожар в таком месте – настоящая катастрофа. Все постройки деревянные, стоит подняться даже небольшому ветерку, и огонь мгновенно перекинется на соседние дома, конюшни и сеновалы. В прошлые века так выгорали целые города.

Слобода разом ожила, загудела, как разворошенный улей. Голоса, крики... Мостовая задрожала от топота десятков ног. Со всех дворов, похватав ведра, к месту пожара бежали люди. Общая беда, и спасаться тоже всем вместе.

Чей-то зычный голос разнёсся поверх голов:

– Цепью! Цепью вставай, люди добрые!

И в этот момент со страшным гулом и свистом, разбрасывая искры, в воздух взвилось пламя. Дым почернел, странно и противно запахло кислым. Пыхнуло жаром, раздался приглушённый треск сухого горящего дерева. Плохо дело...

Над ухом кто-то охнул:

– Господи, помилуй...

В руки мне сунули деревянное ведро. Чей-то голос злобно рявкнул:

– Не стой столбом, дурила, в цепь вставай живо!

Я опомнился, сунул посох подмышку, схватил ведро и рванул со всех ног. Шеренги уже выстраивались в два ряда к ближайшим колодцам, мужчины и мальчишки быстро передавали из рук в руки вёдра с водой, в обратную сторону так же быстро летели в женских руках пустые. Я сунул свое ведро какой-то девушке – та приняла, не глядя, передала дальше – и вклинился между двух мужчин. Все работали молча, без лишней суеты, только тяжёлое дыхание разносилось вокруг. Напряжение такое, что его можно почувствовать кожей. Горячий кислый воздух, раскрасневшиеся лица, покрытые каплями пота, дым, превративший ясный день в хмурые сумерки. Все словно разделилось на отдельные кадры. Мне в руки суют ведро, дерево скользкое от воды, выплескивающейся через край, я быстро передаю его дальше в уже подставленные руки соседа слева, разворачиваюсь, хватаю следующее...

Горел не дом, к счастью, а какой-то высокий и большой сарай в глубине двора. Главную опасность представляли далеко разлетающиеся искры, поэтому водой поливали не только сам очаг горения, но и все прилегающие постройки. Притащили лестницы, приставили к дому, небольшой симпатичной двухэтажной избе. Самые шустрые мальчишки споро влезли наверх, принимали ведра и щедро окатывали крышу.

Пламя гудело страшно, жадно. Становилось все жарче и темнее из-за дыма, соседние постройки превратились в размытые силуэты. Кто-то в цепи через несколько человек от меня боязливо прошептал: "Не сдюжим, братцы...", но его тут же резко и грубо одёрнули.

Раздался оглушительный треск. Крыша сарая обвалилась внутрь, взметнув высокий столб искр. В шеренге где-то у самого дома истошно завыла женщина.

Глава 7

– Ой, поме-ер! Поме-е-ер!

Женщина выла и каталась по земле, царапая себе лицо. Платок слетел с ее головы, и темные с проседью волосы разметались в стороны. Над ней стояли и причитали в ужасе соседки.

Из клубов дыма сквозь покосившийся дверной проем сарая трое крепких молодцев с обмотанными мокрыми тряпками лицами вынесли на руках тело человека. Они скинули его на землю, отбежали в сторону и закашлялись, согнувшись.

Я сунул свое ведро с водой соседу, и метнулся туда, преодолев полсотни метров за пару секунд. Из-за дыма все вокруг было едва различимо, я сразу почувствовал, как дерет горло. Приложил пальцы к сонной артерии пожилого мужчины и едва уловил слабое биение. Я схватил человека за подмышки, и стал оттаскивать прочь, к свежему воздуху. Кто-то подбежал и подхватил его за ноги, помогая тащить.

– Он жив, ему нужно на воздух! – просипел я. Мой помощник кивнул. Воющая женщина пыталась на коленях ползти следом, но сердобольные соседки её удержали на месте.

Отравление угарным газом... Угарный газ проникает в лёгкие, оттуда в кровь, соединяется с гемоглобином, образуется карбоксигемоглобин, и кровь теряет способность переносить кислород. Развивается гипоксия. Специфических антидотов нет, единственное лечение – кислород, концентрированный или даже под давлением. Эх, ему бы сейчас барокамеру, или хотя бы кислородный концентратор, да катетер в вену...

Мы, наконец, отошли достаточно далеко, туда, где дым уже не был таким густым, положили мужчину на траву, и я взглянул на своего помощника. Разумеется, им оказался тот самый дядька-"сотник", но удивляться совпадениям времени не было.

Лицо мужчины сохраняло землистый оттенок, дышал он часто и неглубоко. Пульс на сонной артерии едва определялся. Я приподнял ему веко: белки глаз красные от полопавшихся капилляров, зрачки расширены, на счёт почти не реагируют. Тяжёлая степень отравления.

Я быстро распахнул на мужчине кафтан, разорвал ворот рубахи, и положил руки ему на грудь.

– Сможешь восстановить гемоглобин?!

Нет необходимости. Этим занимается его дух.

– Но что-то же ты можешь сделать?! Состояние критическое, он сам не выкарабкается!

Могу влить часть твоей силы в потоки, проходящие через его лёгкие. Это увеличит потребление кислорода.

– Давай максимально, не жалей!

Как и в прошлый раз, я ощутил сначала покалывание, а затем жар в ладонях. Но теперь мне казалось, что я смутно вижу какие-то тонкие светящиеся нити, протянувшиеся от моих рук вглубь тела пациента, и расползающиеся там, словно паутинка. Я озадаченно моргнул, и видение исчезло. Мой напарник молча наблюдал, не вмешиваясь.

Лицо мужчины понемногу приобретало нормальный оттенок, с губ сходила мертвенная синева. Дыхание становилось глубже и реже. Я оторвал одну руку груди и положил пальцы ему на шею: наполнение сонных артерий улучшилось, частота биения пульса снизилась.

Осмотри голову. Что-то странное в области затылка. Потоки чрезмерно активны в области затылка.

Я завел руку мужчине под голову и осторожно ощупал затылок. Обнаружил солидную и почему-то влажную гематому. Вытащил руку, бросил взгляд на пальцы – кровь. Видимо, мужчина пытался что-то вынести из горящего сарая, упал, ударился головой, потерял сознание и надышался угарным газом.

– А ведь я с Ворыпаевым-от успел словом перекинуться... Нет у него в сотне такого. А с моего десятка молодцы нынче поутру пошли на реку, так один ногу сломал, а второй так одёжу кустах разорвал, что там же и бросил, в одном исподнем вернулся... Чудны дела Господни, верно? – спокойным голосом произнёс дядька.

Я медленно вдохнул и выдохнул.

– Слушай, отец... Давай может сначала вот с ним разберёмся, а потом допросы будем чинить? Человек, между прочим, чуть не помер только что.

– А ты, парнище, старшому не дерзи. Али мне молодцев кликнуть, да по-другому с тобой потолковать?

Я ощерился:

– А чего со мной толковать? Я что, украл, или убил кого-то? Что худого за мной видишь?

Дядька согласно кивнул.

– Твоя правда, худого не вижу. А только то моя забота, кто тут да зачем, да отчего стрельцы государевы посреди бела дня ноги ломают.

– А отчего посреди бела дня пожары полыхают, да люди едва не гибнут, чья забота?

Дядька помолчал, потом мрачно ответил.

–Чаю, петуха пустили, скоты... Степан, – он кивнул на лежащего мужчину, – о прошлой седмице с Семёновскими крепко повздорил. Те по пьяному делу за оружие схватились. Благо, люди увидели, до греха не дали довести. Но до мордобоя дошло. А потом сами же сотнику донесли, мол, Степан первый на них напал. А там и до головы дошло, Семёновским розог всыпали, по две дюжины каждому. Вот те зло и затаили. А в сарае он порох сушил, то все знали.

Я задумался.

– Странное дело, отец. Глянь сам вот.

Я приподнял Степану голову, отчего тот слабо застонал.

– Голова разбита.

Дядька нахмурился.

– Вот и я не пойму, на кой его в горящий сарай понесло... Думаешь, приложили?

Я пожал плечами.

– Это уж тебе Семёновских лучше знать. Но я бы крепко задумался.

Дядька мрачно молчал, потом, после паузы негромко произнес:

– Значит, у нас тут душегуб объявился...

Степан застонал и попытался открыть глаза. Я вздохнул с облегчением:

– Все, теперь жить будет.

Дядька спохватился:

– Лекаря надо бы... Хватай, понесем в избу.

Мы подхватили стонущего и кашляющего Степана, который обводил пространство мутными и красными глазами – я подмышки, дядька за ноги, и подняли.

– Показывай, отец, куда нести-то?

Лекарь нашёлся у самой избы, он хлопотал вместе с соседками у бьющейся в истерике и воющей жены Степана. Пожар уже затухал, изредка выбрасывая клубы тяжёлого влажного дыма, которые тут же оседали у земли. Стрельцы баграми разбирали доски обвалившейся крыши, заливали водой оставшиеся очаги. Посох бы под шумок не увели, так ведь и валяется где-то тут...

Проходя мимо, дядька рявкнул:

– Успокойся, Анна, живой твой Степан, оклемался!

Женщина на мгновение замерла, но затем завыла с новой силой.

– Живо-о-ой!

Дядька досадливо крякнул:

– Вот ведь чумная... До ночи теперь не угомонится.

Мы внесли Степана в сени и положили на лавку. Тот уже пришел в себя, и слабым голосом просил воды. Дядька позвал со двора одного из стрельцов с ведром, и велел ему присмотреть, а меня снова ненавязчиво, под локоть, увёл на улицу. Спустившись с крыльца, я подошёл к Анне, и, словно по наитию, перекрестил и положил руку ей на лоб, желая успокоить. По руке пробежали иголочки, женщина обмякла и осела мешком на почерневшую от пепла траву. Соседки испуганно заохали, принялись быстро креститься.

– Пусть поспит, – объяснил я.

Дядька отправил лекаря в избу к Степану.

– А твою историю да имя я бы вот сейчас послушать не прочь, парнище. Больно уж ты загадочный.

– Зовут меня Максимом, а история... Слушай, отец, последний человек, который эту историю услышал, назвал меня юродивым. А врать не хочется. Вот те крест, что худого не замышляю, ни против людей, ни против царя. Дело у меня тут важное. Можно сказать, государственное. – и я многозначительно указал взглядом куда-то в сторону Кремля.

Дядька задумчиво покивал.

– А под розгами-от все сразу говорят, не темнят... А может, грамота у тебя какая государственная есть, для важного дела?

И тут я разозлился.

– Слушай, отец, нет у меня ни грамот, ни других доказательств. Только слово моё. Хочешь, верь, хочешь – нет. Откровение мне было. Беда большая на царство идёт. Страшная. А я знаю, как предотвратить. Так понятнее?

– А чего ж не понять. Так бы сразу и сказал. Откровение божье, дело обычное. А что за беда?

Я сделал глубокий вдох.

– В общем... Там, у царя... Человек есть. Близкий. И он дурное замыслил. Там... Царевича старшего надо беречь. Через него Рюриковичи падут.

Дядька кивнул.

– А что за человек такой?

И вот что ему ответить? Что царь собственноручно приголубит старшего сына по темечку, а хитрый Годунов воспользуется ситуацией и слабым характером младшего царевича? Была-не была...

– Годунов.

– Господи помилуй.. Борис Фёдорович?

– Угу.

Дядька задумался.

– Ты, парнище, вот что... Стало быть, лекарское дело знаешь?

– Есть маленько.

– И кости правишь?

Я издал неопределенный звук, могущий означать, что угодно.

– У нас вот в слободе лекарь не свой, посадский... Сегодня есть, а завтра нет его. А тут, сказывают, и вовсе в Чудов монастырь сманивают, они там новую лечебницу построили... Так ты вот лекарем к нам не пойдешь ли? Я бы слово перед головой замолвил. Два рубля в год жалованья. А там и подумаем, как дело сделать.

Вот это поворот!

– А жилье?

– А изба лекарская на что?

Это было самое короткое трудоустройство в моей жизни.

– По рукам, отец.

– Ну, коли так, пойдем, избу тебе покажу. Иван, лекарь-от, все равно пока у Степана будет.

Мне понадобилось пара минут, чтобы найти посох. Он был вывалян в мокрой грязи из пепла и золы, и, кажется, несколько раз по нему прошлись ногами.

По пути я спросил:

– Отец, а тебя как звать-то? А то некрасиво как-то выходит.

Тот рассеянно ответил:

– Григорий я, Лепилин, стало быть... Воронцовской сотни десятник. Да ты, парнище, не суетись. Жрать будешь?

– Григорий... А по батюшке тебя как?

– По батюшке... А по батюшке зваться, парнище, я чином не вышел. Афанасьев сын.

– Григорий Афанасьевич, а вы мне поможете?

– А как не помочь, сам помысли? Коли ты правду говоришь, так то дело серьезное. За царство-от радеть надобно.

Я почувствовал облегчение. Неужели Григорий действительно мне поверил? Неужели проблемы позади, и можно будет спокойно заняться тем, чем нужно?

Лекарская изба находилась на окраине слободы, и оказалась прообразом фельдшерско-акушерского пункта. Маленький аккуратный домик в один этаж, без лишних украшений. Григорий распахнул дверь.

– Входи, парнище, осмотрись. А то, может, тебе добро какое перенести надобно? Где живёшь хоть?

Я усмехнулся.

– Григорий Афанасьевич, сам же видишь, даже одежда на мне с чужого плеча... Нет у меня ничего, только руки, голова, да вот посох, чтобы землю топтать сподручнее.

Я потряс посохом в подтверждение слов и обвёл взглядом избу. Ну... Бедненько, но чистенько. Потолок невысокий, я почти задеваю макушкой. Довольно просторно, определенно больше кабинета поликлиники или ординаторской. Света вот маловато сквозь окна попадает, конечно, а ведь ясный полдень на дворе. То ли стекла такие мутные, то ли вовсе это не стекла вставлены. Эдак зимой, да при свечах или лучине, как уж тут заведено, мигом зрение посадишь... Ладно, разберёмся. В крайнем случае, научу их делать стекло из песка, подумал я, и сам умилился своим великодушию и благородству.

Воздух в избе был наполнен невероятным ароматом сушеных трав, которые висели связками по всем стенам, и аромат этот даже отчасти перебил запах дыма, прочитавший мою одежду. Я поставил посох у стены, и медленно обошел помещение. Небольшая белёная печь, стол, пара лавок, сундук в стены, обязательный красный уголок с иконами в углу под потолком.

Я уселся на лавку. Это тут мне теперь жить и работать, получается? Ну, в целом приемлемо. Есть даже определенный шарм в этой простоте.

Гулко бухнула дверь. Я спохватился.

– Григорий Афанасьевич!

Бросился к двери, но та была закрыта. Толкнулся плечом, но она не поддавалась. Поленом припёр, что ли? Вот тебе и "поверил", вот тебе и "проблемы позади"!

– Григорий Афанасьевич! Вы что делаете?!

От волнения я даже перешёл по привычке на "вы", хотя и знал, что в это время так не обращались.

Из-за двери раздался приглушённый голос Григория:

– Ты, парнище, посиди покуда тут, да смотри мне, без глупостей! Много ты наговорил... Может, и взаправду ты юродивый, да откровение божье получил , всякое бывает... а то и колдун поганый! Степан-от, может, и сам ожил, а вот жена его... Негоже честному человеку такое руками творить без молитвы и знамения крестного!

Грохнули ставни, в избе стало темно, лишь сквозь щели пробивался слабый свет, в полосах которого заплясали пылинки.

– Голову позову, пусть с тобой разбирается. – прозвучало снаружи.

Я медленно сел на лавку.

Я предупреждал, что этим все закончится, если ты не будешь осторожен.

– Да уж... Все равно неожиданно. Я уж надеялся, что наконец мне поверили! Как вообще можно что-то сделать в такой ситуации?!

Попробуй в следующий раз хорошенько подумать, прежде чем говорить.

Надо было срочно придумывать, как выбираться, потому что визит головы (я так понял, что это тут самый главный начальник), вряд ли сулил мне что-то хорошее. Очень сомнительно, что, услышав мой рассказ, он проникнется и окажет всяческое содействие. Разве что поможет взойти на костёр.

Темень ещё такая... Как тут что-то увидишь? Я схватил посох, попробовал ещё раз толкнуть дверь. Нет, не вынести, даже моих габаритов и силы для этого не хватит. На совесть сделано. Окна? Потрогал пальцем. Не стекло, что-то более шершавое и хрупкое. Допустим, разбить... А смогу ли я после этого выбить ставни? Они явно не настолько прочные, как дверь.

Я замахнулся и врезал окованным оголовьем посоха по окну. Раздался... нет не звон, скорее, треск, похожий на звук, с которым ломается лёд на лужах, и неизвестный мне материал осыпался на пол тонкими пластинками. Я быстро очистил проём от оставшихся осколков, толкнул рукой глухую ставню. Та подалась. Возможно, смогу выбить... Но как? Для удара ногой высоковато, а кулаком много не настучишь. Я прицелился, и снова врезал посохом, теперь в ставню, стараясь попасть в место крепления её петель с оконным проёмом. Ещё раз, и еще. Дерево скрипело и трещало, но для по-настоящему сильного и точного удара не хватало амплитуды размаха. В конце концов, я додумался всунуть нижний конец посоха в щель между проёмом и стыком двух створок ставен внизу, и нажал, как на рычаг, резко толкая створки вверх. Нижние крепления ставен жалобно хрустнули и вылетели со своих мест. В этот же момент распахнулась дверь. Вот и всё. Я опустил посох и медленно развернулся.

В избу вошёл мужчина в богатом кафтане с длинными рукавами, с ним трое ещё крепких стрельцов, все при оружии. За ними мелькнуло невозмутимое лицо Григория Лепилина. Стрельцы перегородили выход, а мужчина спокойно, по-хозяйски прошёл к столу, бросил взгляд на раскуроченное окно, потом сел на лавку, и молча, но очень выразительно указал мне взглядом на другую – садись, мол. Я сел, прислонив посох к столу. Мужчина молча оглядывал меня, потом махнул рукой стрельцам, указав на окно и покрутив в воздухе пальцем. Те в шесть рук за пару мгновений доломали несчастные створки, скинули их на улицу, и вернулись к двери. В избе стало светлее.

– Так это ты, стало быть, на Бориса Фёдоровича поклёп возводишь?

Сказка про белого бычка...

– Чего сразу "поклёп"? Я вот ему, – я указал пальцем на Григория, – уже все объяснял. Мне было откровение свыше, понятно? С первоисточником лично не знаком, так что за достоверность не ручаюсь.

Мужчина покивал.

– Так, так... И что же там, в откровении, такого было интересного?

– Там было, что со старшим царевичем произойдёт... несчастный случай, и наследником станет младший. А у него характер слишком мягкий, и Годунов заберёт всю власть. А потом, когда умрет молодой царь, Годунов сядет на трон официально. Начнутся народные волнения, беспорядки. А потом придут поляки. И война будет, покуда их не прогонят. А на трон сядут Романовы.

Мужчина крякнул, огладил бороду и восхищённо покачал головой.

– Гора-азд!... Даже не знаю, что тут лучшее, из всего этого. Ну, положим, царевич Фёдор Иоаннович, храни его Господь, – он перекрестился, – действительно мягок и слабоволен. Зато науками умудрён. Борис Фёдорович... народом не любим, тут правда твоя.

Мужчина махнул рукой.

– Ты хоть понимаешь, что за такие слова тебя не просто казнить, а прежде на площади пытать, а после на кол посадить положено? Может, ты и на самом деле того, как говоришь, юродивый, да кто ж наверняка знает?

– То есть в версию с божественным откровением совсем не веришь?

Мой собеседник пожал плечами.

– Коли и поверю тебе, что с того? Пойду к Василию Фёдоровичу, али Дмитрию Ивановичу, в ножки поклонюсь, да на ухо шепну? Так потом на площади рядом с тобой на костре окажусь. Больно уж крамольно, Господи, помилуй.

Я хотел возразить, но голова предостерегающе поднял ладонь – молчи, мол, и продолжил.

– На месте тебя казнить мне тоже несподручно, хотя чего уж проще: на берег вывести, и того... Да вот не хочу греха на душу брать. Вдруг ты и вправду человек божий? До смерти не отмолю. А и на волю тебя не отпустить – ты ж станешь народ баламутить, смущать... Разве что вот...

Он задумался, а потом резко хлопнул ладонью по столу.

– Разве что вот язык тебе отрезать, да зенки выколоть, а там иди на все четыре стороны. А я уж постараюсь за царевичем Иоанном чтобы пригляд был. Ты уж не обессудь. В другой раз я бы лучше тебя к себе взял, в войско стрелецкое, ты вон какой крепкий, а тут, сам видишь, как выходит. Ну-ка, ребята, возьмите его...

И развел руками, словно извиняясь.

Стрельцы двинулись ко мне.

Глава 8

Я вскочил, с грохотом опрокинув лавку.

– Не дури, парень. – спокойным голосом посоветовал голова. – Один против троих все равно не сдюжишь.

Он продолжал сидеть, с любопытством наблюдая за развивающейся ситуацией, словно зритель на телешоу.

Где-то в дверях скептически крякнул Лепилин. Вспомнил, видимо, с чьего плеча стрелецкая форма на мне.

Крепкие молодцы молча надвигались с трёх сторон. Точь в точь, как несколько часов назад, на берегу Москвы-реки. Ну, в принципе, мы уже вроде как убедились, что трое для меня проблемы не представляют? Я бросил мельком взгляд на прислоненный к столу посох, и тут же в голове мелькнула словно чужая... нет, даже не мысль, а, скорее, понимание, что в ограниченном пространстве лекарской избы посох в драке будет даже не бесполезен, а вовсе помешает. Для замаха места нет, непременно зацепишь либо стол, либо печь, либо потолок. Новое тело с его навыками нравилось мне все больше и больше, и, кажется, оно отвечало мне взаимностью. Я медленно сдвинулся в сторону, стараясь, чтобы между мной и хотя бы одним из стрельцов оказался стол, с запозданием поняв, что и это сделал машинально.

– Ребята, не подходите лучше, – сказал я с какой-то тоской. – Не хочу вас калечить. Мы одному государю служим, под одним богом ходим. Нечего нам делить. Дайте пути по-доброму.

Слова складывались в причудные, на старый манер, фразы тоже будто сами собой. Ребята на секунду замешкались. Не ожидали, видать, такой дерзости от пришлеца.

– А кто приказа ослушается – тому розог две дюжины. – раздался из-за стола дружелюбный и ласковый голос головы.

– Да ты маньяк натуральный, отец! – возмутился я.

Один из стрельцов подошёл ближе, стиснул меня рукой за левое плечо.

– Ты давай не это самое... – пробурчал он мрачно.

Тело отреагировало само, мгновенно. Я перехватил его руку в запястье, сжал, чуть вывернул, чтобы разжать хват. Одновременно чуть подсел и, продолжая удерживать его руку, плавно скользнул под ней в сторону по выскобленным доскам пола, оказавшись сбоку от него. С коротким замахом впечатал кулак правой руки ему под ребра, и...

Я взял на себя смелость немного усилить задействованную скелетную мускулатуру.

...бедолагу приподняло над полом, и отбросило прочь на пару метров. Он тяжело рухнул, не шевелясь и не издавая ни звука, так, что я даже на мгновение забеспокоился: одно дело – нокаут в печень, и совсем другое – разрыв паренхимы со внутренним кровотечением . Так и убить можно.

Но двое оставшихся не собирались давать мне времени на душевные терзания. Я снова быстро и легко, скользящим движением, развернулся, выпрямился, и оказался лицом к лицу со вторым противником, который собирался броситься на меня со спины. Странное дело, но мне казалось, что они двигались намного медленнее меня. Или это я был слишком быстр? Нападавшего перекосило от ярости, он понял, что теряет контроль, зарычал, и в этот момент я коротко и сильно врезал ему лбом в нос. Жалобно хрустнула кость, парень согнулся, завыл, схватился за лицо, и между пальцев на чистый пол упали яркие алые капли. Я резко рубанул ему ребром ладони по шее, и он рухнул лицом вниз.

Я понял, что сражаюсь жестоко. Тело совершало минимум движений с максимальной эффективностью, направленной на как можно более быструю нейтрализацю противника. Никакой красоты и акробатики, как в фильмах с Джеки Чаном, только чистая и злая сила. На двух соперников мне понадобились едва ли три секунды. От собственных возможностей стало немного страшно. Что за оружием я владею? Да и владею ли..?

Сидящий за столом слободской голова издал восхищённый вздох. Казалось, ещё немного, и он начнет радостно хлопать в ладоши, словно ребенок в цирке.

– А ты чего радуешься, скотина? – негромко сказал я. – Думаешь, я до тебя не доберусь?

Григорий тем временем с шумом ломанулся прочь из избы. Следом за ним третий из стрельцов, оказавшийся, по видимому, самым разумным. Я ногой зацепил и подбросил вверх посох, подхватил его в полёте и с силой швырнул вперёд. Посох мелькнул в воздухе и ударил убегающего стрельца промеж лопаток. Тот крякнул и вылетел на улицу.

За спиной раздался шум. Я резко обернулся, как раз вовремя, чтобы подставить кулак под падающую на меня лавку. Дерево взорвалось, разлетелось щепками по всей избе, и в руках у ошеломленного головы остались лишь светлые на изломах куски. Он ошарашенно посмотрел на одну руку, сжимающую в кулаке небольшой обломок, на другую, выругался и швырнул оба в меня. Я легко увернулся, а он, несмотря на грузную комплекцию, ловко отскочил к разбитому мной окну, и схватившись руками за края проема, легко нырнул наружу. На торчащих из рамы осколках остались кровь и обрывки кафтана.

Я тяжело дышал, но больше от волнения, чем от физической усталости. Двое лежавших на полу стрельцов начали приходить в себя и слабо стонали.

Вот это мне уже с рук не сойдёт. Сейчас вернутся с подмогой.... Бежать, срочно бежать! Но куда...? Вниз, к реке..?

В голове снова появились словно бы чужие мысли. Стало понятно, что как раз к реке бежать нельзя: местность мне там неизвестная, может, и вовсе непроходимая, а по обломанным кустам и примятой траве найдут ещё быстрее. Вплавь? Вода уже слишком холодная, долго не протяну. Да и куда?

Бежать нужно в город, там можно попробовать затеряться. Я рванул к выходу из избы, в дверях нагнулся, чтобы не влететь лбом в притолоку, подхватил посох, ногой оттолкнул с дороги лежащего на пороге третьего стрельца, и одним прыжком преодолел крыльцо. Огляделся по сторонам – вроде тихо, только над развалинами сарая ещё поднимается слабый дымок.

Я побежал туда, где, если верить памяти, должен был находиться выход из слободы в сторону города. Все, с меня хватит. Хрен я больше здесь кому скажу хоть слово правды. Придумаю себе легенду, и буду ее придерживаться. Идут лесом все эти бояре, цари, царевичи... Стоп. Царевичи. Голова упомянул двоих... Но ведь у Грозного их было трое! И как раз со смерти третьего, которого то ли зарезали, то он сам напоролся на нож, и началась активная часть того самого Смутное время со всеми этими Лжедмитриями, поляками и делёжкой престола. А на момент гибели мальчишке было лет восемь, что ли... Это значит, что до осады Москвы поляками ещё минимум столько же! А то и больше! От сердца немного отлегло. Я стал хоть немного ориентироваться во времени. Уже неплохо. Можно со спокойной совестью не пороть горячку, а сначала устроиться самому. Ещё бы прекратить на каждом шагу вляпываться в неприятности... А сколько лет, интересно, прошло между смертями старшего и младшего царевичей? Ведь старшему ещё не прилетел в голову царский скипетр, а младший и вовсе не родился. Ладно, по ходу дела разберёмся. В идеале, конечно, надо бы как-то уберечь старшего от папаши-безумца, чтобы вопрос престолонаследия вообще не вставал.

Ты же понимаешь, что вмешательство в историю – дело неблагодарное? Последствия могут быть непредсказуемы.

– Зато сейчас эта история очень предсказуема, и она мне совсем не нравится, знаешь ли. Я как-то не горю желанием жить в Смутное время, мне девяностых за глаза хватило, хоть и был пацаном.

Голова и десятник ещё не успели поднять шум, так что до ворот я добрался беспрепятственно, разве что жители слободы провожали недоумевающими взглядами несущегося со всех ног по главной улице двухметрового верзилу с палкой в руках.

– Боярин! Боярин едет!

Вездесущие пронырливые мальчишки в светлых рубахах бежали мне навстречу, разнося весть.

– Боярин едет!

Голоса понеслись над улицей, сливаясь, их подхватывали все больше людей, и вот уже заззвучал над слободой уверенный и крепкий клич:

– Боярин едет!

Я замедлил бег и остановился. Как некстати... Вдалеке, со стороны ворот, послышался шум, который нарастал, приближаясь, и через минуту в ворота быстрым шагом въехала конная процессия числом в десяток всадников. Всадники осадили коней, и те замерли, переступая ногами и выбивая подковами щепки из мостовой. А к воротам уже бежали впопыхах знакомый мне голова, и с ним ещё несколько человек, на ходу кланяясь, крестясь и чуть ли не бухаясь на колени, будто не боярин к ним пожаловал, а проверка из министерства, страховой и Роспотребнадзора в одном лице.

Да чтоб тебя... Я мысленно застонал, и рванул в первый же проулок между дворами. Пережду здесь, потом выйду потихоньку. Притаившись в тени у забора, я разглядывал прибывших. Боярин, возглавлявший процессию на нетерпеливо гарцующем коне, оказался подтянутым, совсем молодым ещё мужчиной в светлой рубахе, с аккуратной бородой и ремешком на лбу, стягивающим длинные волосы. Хм. Как-то иначе я себе бояр представлял. Где кафтан с рукавами до земли, где шапка бобровая, где пузо? Несерьёзно как-то, гражданин.

Боярин ловко спрыгнул с коня, кинул поводья подбежавшим с головой стрельцам. Голова там временем улучил момент и бухнулся-таки на колени, пару раз приложившись лбом о мостовую. Боярин сморщился, сграбастал голову за плечо и рывком поднял. До меня донёсся его недовольный голос:

– Мстислав, хватит, Христом богом прошу. Мне твоё челобитье не нужно. Ты и сам рода боярского, не позорься.

– Да как же, ваша милость...

– Хватит, говорю! Вели лучше коней в стойло вести, да еды людям моим подать.

Голова Мстислав что-то неразборчиво забормотал в ответ.

– Ты бы с таким усердием лучше за молодцами своими следил, глядишь, и порядка бы в слободе больше было! Чего дымом-то смердит?

Голова замахал руками, пытаясь что-то объяснить, но Шуйский не стал слушать.

– Ступай, Мстислав, ступай... – он хлопнул лебезившего голову по плечу, отчего тот присел. – Делом займись, не мозоль глаза. Я нынче тут остановлюсь, отдохну с дороги, а уж завтрема к государю.

Боярин снова вскочил в седло, и махнул рукой своим людям. Кони медленным шагом двинулись вперёд, и через несколько минут стук копыт затих в глубине слободы.

Я разогнулся, с удовольствием выпрямив спину, и выглянул на улицу. Никого. Кажется, пронесло. Смогу уйти незамеченным. А вот дальше... Надо где-то залечь, что ли. Сомневаюсь я что-то, что этот Мстислав-голова просто так меня забудет, и не учинит поиски. Хоть в лес уходи и землянку копай...

Оглядываясь по сторонам, я вышел за ворота слободы и зашагал в город. Солнце уже перевалило за зенит. В животе засосало, и я вспомнил, что так до сих пор и не ел. Что ж, сначала будем решать самые насущные проблемы, пожалуй, а потом перейдем к заботам государственным. Пойду, как и планировалось с утра, искать рынок. Главное, снова не вляпаться, куда не надо.