Текст книги "Юродивый (СИ)"

Автор книги: Руслан Ромальдович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Меня долго уговаривать не пришлось, поэтому следующие несколько минут прошли в сосредоточенной тишине, изредка прерываемой хрустом лука. Наконец Андрей Яковлевич выскреб последние крупинки из миски, отодвинул её в сторону, неторопливо отёр бороду и глянул на меня.

– Ну, теперь сказывай, Максим.

Я, сытый и довольный, заговорил:

– В общем, Андрей Яковлевич, дело такое. Зараза эта переносится по воздуху, от больного человека к здоровому. Кто хворает, у того лихорадка, голова болит и кашель изводит. Кто посильнее да поздоровее, тот седмицу-полторы помучается, да и на поправку пойдет. А вот старики и дети малые могут и того...

Андрей Яковлевич поднял руку, прерывая меня:

– Чудно говоришь. Как это – воздухом? От воды нечистой, знаю, бывает, животом болеют. А воздухом – не слыхал.

– Ну... Вот так, Андрей Яковлевич. Зараза сидит в глотке, и с воздухом из больного наружу выходит. А ежели кто тот воздух вдохнёт, а здоровья, чтобы заразу сразу побороть, не хватит, так тоже захворает. Два-три дня на то надо, а до тех пор – неясно будет. Стало быть, коли из города хоть несколько человек придёт, у которых уже зараза сидит, так через седмицу вся слобода в лихорадке сляжет.

Крайне примитивное, конечно, изложение понятий о воздушно-капельном пути передачи инфекции и инкубационном периоде, но голове и того хватило, чтобы крепко озадачиться и задуматься. По лицу его видно было, как трудно даётся ему новая, непонятная информация. Он пожевал губами, порисовал что-то пальцем на скатерти, несколько раз огладил бороду, и глянул, будто в поисках совета, на иконы в красном углу. Наконец, снова поднял глаза на меня.

– Воздухом, стало быть... Чудно это, – повторил он, и вдруг проговорил негромко, с нажимом, чуть наклонясь вперёд над столом: – Ты, Максим, парень вроде неглупый, но порой как дитё малое, ей-богу. Знаешь, что с тобой за такие слова на людях бы сделали?

В мире, где болезни считаются воздаянием за грехи, такого вопроса следовало ожидать даже раньше. Я пожал плечами.

– Подозреваю, что ничего хорошего. Но мы же не на людях, Андрей Яковлевич? Просто два человека разговаривают. Один знает, что нужно делать, а другой имеет возможность это организовать. С молитвой, благословением, как положено. Если посчитает нужным, конечно.

Я выразительно глянул в тот же красный угол, и неторопливо перекрестился.

– На всё ведь воля Божья, так, Андрей Яковлевич?

Голова смотрел на меня несколько мгновений, затем фыркнул, и покачал головой:

– Шельмец... Бог с тобой. Коли знаешь, чего делать, так давай, говори. Послушаю, там решим.

Я кивнул удовлетворённо.

– Вот приятно, Андрей Яковлевич, дело с понятливым человеком иметь. Сразу видно: не о себе, о людях печёшься.

Я так же наклонился вперёд над столом, как сам голова минуту назад, и похожим же тоном произнёс:

– Скажи, Андрей Яковлевич, на сколько времени в слободе припасов хватит?

Глава 22

Калашная слобода, в отличие от Стрелецкой, не была крепостью с частоколом и воротами, городком в городе. Просто четыре десятка дворов, компактно расположенных в три короткие улицы, и объединённых общим делом. Каждый день отсюда на московский рынок под стены Кремля выезжали два-три десятка конных повозок, нагруженных свежим хлебом и калачами. Столько же каждый день после окончания торговли (успешной или не очень, тут уж как Бог пошлёт), возвращались обратно, принося звонкие монеты и свежие новости.

В таких условиях закрыть слободу на карантин изнутри было практически нереально. Однако именно это я и предложил сделать слободскому голове Андрею Яковлевичу.

– Две седмицы, Андрей Яковлевич. Может, три, как пойдет. Чтобы никто за пределы слободы ни ногой. Посторонних – не пускать, для того на улице людей поставить. Всех, кто сегодня с рынка вернётся, включая сыновей твоих, на два-три дня в избах закрыть, и смотреть, не захворают ли. Это можем мы с Никитой делать. Торговлю на это время, само собой, придётся остановить – благо, сам видишь, толку с неё нынче нет.

Голова выслушал меня внимательно, не перебивая, затем хмыкнул, тряхнул бородой, и сказал:

– Ладно. Можно. А зачем?

Тут настала моя очередь удивляться. Слов для ответа у меня так сразу не нашлось, потому что это казалось очевидным. Да и что я мог сказать? Что знаю заранее, что этот штамм гриппа агрессивный, эпидемия будет сильной и принесёт много жертв? Что, если не можешь спасти всех, надо сделать хотя бы то, что в твоих силах? Что даже несколько спасённых жизней стоят любых усилий..? Нельзя такое говорить. Заранее знать могут только колдуны, чернокнижники, ведьмы и прочая нечисть, а предсказания будущего церковью почитаются страшным грехом. О том, что мне нужен красивый пунктик в будущее резюме, и вовсе поминать нельзя.

– Так ведь... Люди-то, Андрей Яковлевич... – промямлил я. – Чтобы не хворали зря, не мерли...

– На всё воля Божья, Максим, – напомнил мне голова. Напомнил и предупредил сразу.

Помолчали. Андрей Яковлевич задумчиво скрёб ногтем скатерть, не глядя на меня, и от звука этого по спине моей пробегали неприятные мурашки. Я уже начал думать, что голова зачем-то задался целью проковырять в скатерти дыру, когда он наконец поднял взгляд.

– Молодой ты, Максим, и добрый. Вижу, что хорошего хочешь, – он вздохнул. – Да только я головой тут, почитай, скоро как седьмой год стою, насмотрелся всякого, и вот что скажу тебе: люди, они не всегда хотят, чтобы ты им по-твоему хорошее делал. Они нужно, чтобы ты им делал хорошее по-ихнему, чуешь разницу? А ежели силой, так и взбрыкнуть могут. Или покорятся, но обиду затаят, а потом, при случае, припомнят.

Удивительным образом Андрей Яковлевич сформулировал и высказал то, что я знал все своё время работы врачом в прошлой жизни. Если человек не хочет лечиться – медицина бессильна. А уж не хотеть можно по разным причинам: не верить в болезнь, не верить в её плохой, или, наоборот, хороший исход, когда уже совсем сил не осталось... Да много чего.

– По-простому, Максим, по-человечески, я тебя понимаю, – продолжал Андрей Яковлевич. – И чего ты хочешь, понимаю. Только вот по-человечески тут нельзя. Не получится. Людьми верховодить, Максим, это тяжкий труд. Тут человеческому не место. Запомни, неровен час, самому когда доведётся...

В избе повисла тишина, только из-за двери светлицы доносилось тихий, едва слышный голос жены Андрея Яковлевича: она напевала какую-то песню. Почти как домашнее радио, подумал я. Шьёт, наверное, или вышивает, готовит дочери приданое, которое скоро понадобится. Сама Марья, как ушла в клеть к братьям, так и не показывалась.

Андрей Яковлевич молчал, а я пребывал в некоторой растерянности. Но ведь не сказал же он, что разговор окончен, значит, ждёт от меня чего-то? Каких-то других слов, которые могут его убедить в необходимости действий? Ну, что ж, раз по-человечески нельзя, надо пробовать иначе.

– А скажи, Андрей Яковлевич, – вкрадчиво сказал я, – а ведь когда в слободе помирает кто, или дитё нарождается, ты ведь о том весть в приказ шлёшь?

Голова усмехнулся и кивнул.

– А то как же... Порядок есть порядок.

Ох уж этот мне местный "порядок", повсеместно стоящий чуть не выше закона...

– Стало быть, когда хворь из царства прочь сгинет... – я рассуждал вслух, словно бы для себя, приглашая Андрея Яковлевича следить за мыслью, – кто-нибудь там в приказе задумается, а сколько она душ с собой унесла? Возьмётся, подсчитает, а в Калашной слободе-то всё хорошо да красиво...

Я пристально глянул на голову.

– А спросят, кто да кто так людей уберёг? Кто в той слободе головой стоит? Везде плохо, а у него – хорошо. Не пора ли такому таланту повыше? В земские старосты, к примеру, Андрей Яковлевич, а то и в приказ...

Андрей Яковлевич молчал. По лицу его видно было, как борются в нем богобоязненный горожанин и амбициозный управленец. Серьёзное, с глубокими морщинами на лбу, лицо его из мрачного понемногу становилось задумчивым. Он выглядел не старым, но довольно пожилым, повидавшим жизнь мужчиной, а я вдруг понял, что в прошлой своей жизни, воспоминания о которой становились всё более призрачными, едва ли был сильно младше этого человека, но при этом никогда не чувствовал себя по-настоящему взрослым. Какая всё же колоссальная пропасть между мной и ними... Я попробовал представить, что сейчас чувствует голова, но не смог: мне доводилось бывать в ситуациях, когда от меня зависела жизнь человека, но не двух сотен. Справился бы я с таким уровнем ответственности? Не факт.

В конце концов борьба завершилась победой управленца и карьериста. Андрей Яковлевич выпрямился, резко и громко хлопнул ладонью по столешнице (невидимая жена за дверью светлицы ойкнула, напевы стихли), и сказал:

– Вот что, Максим. Слова твои разумны, признаю. Зараза в воздухе – это что-то новое, конечно, такого ты лучше никому не говори, а то и до беды недалеко. Припасов в слободе вдосталь, мука в каждой избе есть, вода в колодце, так что три седмицы взаперти просидеть – дело нехитрое. Сход соберём, весть по дворам пустим. Сдюжим, коли в том толк будет. Да только с завтрашнего дня, как ты хочешь, не выйдет, сам понимать должен.

– Почему же?

Голова резко замолчал, несколько мгновений внимательно смотрел на меня, затем, не отводя взгляда, медленно и спокойно сказал тоном, от которого мне стало не по себе:

– Так ведь Воздвижение завтра, Максим. Нешто забыл?

Я тоскливо вздохнул. Снова прокололся, не хуже, чем с ермолинской колбасой (тут почему-то вспомнилась Алёнка; как-то она там, не болеет ли?) Праздник Воздвижения Креста Господня я, благодаря стараниям Стёпки в обучении невежественного дядьки, знал. Двунадесятый, то есть входящий в число десяти важнейших после Пасхи, Рождества и Троицы. Наверняка будет праздничная служба у отца Михаила, а то и не одна. Хуже не придумаешь: десятки людей несколько часов находятся в маленьком замкнутом пространстве нашей приходской церкви Рождества Богородицы, стоят плечом к плечу, дышат одним воздухом. Достаточно среди них оказаться нескольким болеющим, и распространение вируса будет уже не остановить. Бежать к отцу Михаилу, просить отменить службу..? Уговаривать слободских не идти..? Бред, такого мне не простят. Сколько же я ещё всего не знаю, сколько упускаю из виду, и сколько ещё времени должно пройти, прежде чем не только я приму этот мир, но и мир примет меня? Пойму ли я когда-нибудь по-настоящему, чем живут эти люди вокруг меня? Не знаю. Но буду стараться.

Я виновато улыбнулся и перекрестился:

– Твоя правда, Андрей Яковлевич, запамятовал, Господи, помилуй...

В моем времени старые люди вздыхали и качали головами: дескать, вот раньше зимы были не чета нынешним – снежные, морозные, долгие. Теперь же я ощущал их правоту на собственной шкуре. Конец сентября, а низкое серое небо, того и гляди, осыпится наземь первой снежной крупой. Василич ещё пару седмиц назад, придирчиво оглядывая растущий за баней куст молодой куст рябины, заявил, что зима будет ранняя и лютая – больно много ягод уродилось. Сейчас же слобода и вовсе полыхала всеми дворами.

Я поплотнее запахнул телогрейку. Андрей Яковлевич прав: пора бы мне обзавестись одёжей потеплее и поприличнее, а то и в самом деле похож на городского дурачка. Деньги у меня нынче водились: в сентябре Василич с моей помощью зарабатывал вдвое против прежнего, и каждую субботу щедрой рукой отваливал мне две серебряные, тонкие, тусклые и потёртые, размером с ноготь, монетки. Так что под свёрнутым тулупом на лавке в сенях у меня теперь лежали целых четыре копейки.

Пережду эпидемию, и куплю себе сермягу. У Василича была такая: грубая, колючая, длиной до середины бедра и сильно пахнущая шерстью, но ужасно тёплая, и ветром не продувается. Вместо обуви он носил смешные кожаные мокасины со шнурками – поршни, надевая их на высокие теплые носки. Сапоги, которые я снял на второй день здесь с побитого стрельца, немного растянулись, и уже не так сильно жали, но ноги ощутимо мёрзли. Поначалу я хотел было купить себе валенки, и спросил, где бы их можно найти, но Василич только посмеялся над моей наивностью. Оказалось, что валенки здесь ещё валяли вручную, из-за чего были они дороги и доступны только богачам. Ну и ладно, поршни тоже сойдут, модничать нынче не перед кем. Главное, дождаться, когда хворь уйдет из города. Не дело будет уговаривать голову ввести в слободе карантин, а самому шататься по рынку.

Из трубы бани прямо вверх поднимался плотный белый дым. Визгливо скрипнула сырым деревом разбухшая дверь, в полутёмном проёме показался Василич. Он пригнулся, чтобы не задать низкую притолоку, и подслеповато выглядывал наружу.

– О, явился – не запылился, – проворчал он. – Воды нанеси давай, что ли. Служба завтра, негоже грязными-то...

– Вот это дело, это я мигом! – обрадовался я.

Через пару часов баня прогрелась. Стёпке вместе со старшими не полагалось, он мылся последним, да и тесновата была банька для троих сразу. Внутри было полутемно, пахло деревом, раскалённым камнем, горячей водой и берёзовым веником. "Баня без веника – одно баловство", как утверждал Василич. В топке трещали дрова, в трубе яростно завывал огонь, пытаясь вырваться на свободу.

Я забрался на верхнюю лавку, улёгся на спину и с наслаждением вытянулся во весь свой немалый рост. Василич щедро плеснул на камни водой, в которой запаривался веник, и через пару мгновений пространство заволокло горячим душистым паром, окончательно скрывшим все вокруг. Я закрыл глаза и медленно вдохнул полной грудью.

Внизу скрипнула лавка, раздался короткий старческий вздох. .

– Чего к голове опять ходил? Чего задумал? – негромко спросил откуда-то невидимый Василич через пару минут.

– Да вот мысли кой-какие есть. Будем слободу от хвори спасать, – лениво отозвался я, не открывая глаз.

Послышался короткий смешок.

– Чего? – спросил я.

– Доиграешься ты когда-нибудь, вот чего, – проворчал Василич, и добавил то ли с презрением, то ли с жалостью: – Спасатель...

Я вздохнул. А так всё хорошо начиналось...

– Ну а что плохого, если я помочь хочу? И могу?

Василич долго молчал, и заговорил, когда я уже решил, что ответа можно не ждать.

– У нас таких, как ты, раньше за дурачков блаженных держали, Максим.

– Э, а оскорблять зачем?

Я приподнялся на локте.

– Чтобы понял, что всем не поможешь.

Пар понемногу рассеивался и оседал. Василич, кряхтя, слез с лавки, зачерпнул из лохани деревянным ковшом ещё березовой воды, и снова плеснул на камни. Тут мы с ним сходились во мнении: в бане должно быть горячо.

Новая порция пара с шипением взметнулась вверх, разворачиваясь густыми клубами. Василич бросил ковш в лохань, не обращая внимания на брызги, и полез обратно на лавку.

– Ох, – простонал он, укладываясь. – Кости погреть...

Какое-то время молчали. Я наслаждался жаром, ароматом трав и покоем, Василич "грел кости".

– Одному поможешь – поблагодарят, – сказал вдруг старик. – Двум – по плечу похлопают. Трём – не заметят. Сотне – спросят, почему долго копался.

Он закряхтел, переворачиваясь и подставляя жару от печи другой бок.

– А кто от всей души всех спасти хочет – того свои же на кресте и распнут. И тебя туда же, коли не угомонишься.

Он горько засмеялся, но смех быстро превратился в кашель.

– Не заслужили мы, чтобы спасать нас, Максим. Мелкие да злобные. Потому и Он ждёт, смотрит, когда повзрослеем да одумаемся.

Второй человек за день говорит мне, что активное "спасание" – дело неблагодарное. Слова другие, а смысл тот же. Интересно, это время так на людей действует, или мы всегда такими были и будем, а я просто наивный идеалист?

Ну, даже если и так, выбора у меня немного. Эпидемия – лучший момент, чтобы проявить себя, засветиться, и сделать это надо наилучшим образом, чтобы за спиной образцового управленца Андрея Яковлевича, уберёгшего вверенный ему район от ненужных жертв, все интересующиеся непременно видели бы молодого слободского лекаря Максима, сына Юрьева.

– Так что ж теперь, Василич, и не делать никогда ничего, раз на всё Его воля?

– Отчего ж? Делай, коли душа иначе не может. Только не жди, что в ответ всегда всё будет так, как хочешь, – равнодушным голосом ответил Василич и снова закашлялся.

Он снова слез с лавки.

– Веник-от возьму, да париться станем...

Свежий берёзовый веник он вытащил из лохани и теперь тряс над каменкой, прогревая. Я смотрел на спину Василича, и мне вдруг показалось, что старик выглядит каким-то особенно худым, осунувшимся и болезненным. Кожа серая, землистая, обвисла, будто с чужого плеча. Странно, с чего бы это...?

Нехорошее предчувствие кольнуло внутри. Я спрыгнул с лавки, как мог, быстро, чтобы не поскользнуться на сыром полу, подошёл и положил руку на плечо Василичу.

– Давай сначала я тебя, что ли...

А сам уже закрыл глаза и смотрел.

Желудок. Отдаленные очаги в костях таза и позвоночнике.

Гляньте, кто вылез... Впрочем, я уже и без подсказки духа видел всю картину.

– Василич... – кое-как смог выдавить я.

Старик дёрнул плечом.

– Ну чего "Василич", чего? Опять чудесишь?

Он бросил веник обратно в лохань, отчего половина воды выплеснулась на пол, повернулся и мрачно уставился на меня.

– Увидел, стало быть, – произнёс он. Не спрашивал – констатировал факт.

Я жалобно кивнул.

– Василич, да как же... Да ты ведь... Давно ли?

– С весны, почитай, гложет, – буркнул старик и пожал плечами – какая, мол, разница? – А нынче, видать, пора моя пришла. Пища в чрево вовсе не идёт.

С весны. Полгода. А я заметил и понял только сейчас. У человека, которого видел каждый день. Скотина ты слепая, безмозглая, Макс... О важных делах, значит, думал, а прямо под носом... Вечные боли в костях, однообразный скудный рацион, спешка обеспечить будущее Стёпке... Старик ведь знал, да и словами не раз намекал, но мне, дубине, видать, только прямо говорить и можно.

Исправлю. Смогу. Прямо сейчас. Вырву. Изведу.

Я схватил Василича за сухие плечи, голубые нити-щупальца моей живы, видимые только мне, послушно взвились, замерли на кончиках пальцев, как охотничьи псы в стойке – цепкие, голодные. Только укажи, только спусти.

Даже не пытайся. Не твой уровень. Это тебе не грыжа межпозвонковая. Погубишь и себя, и старика.

– Заткнись! – заорал я куда-то в низкий потолок бани. Василич посмотрел на меня непонимающе, затем усмехнулся.

– Всё-то юродствуешь... Осторожнее будь.

Он спокойно убрал мои руки, и я стоял перед ним, растерянный и беспомощный.

– Мне чудеса твои нынче без надобности, Максим. Я перед Господом предстать не боюсь. Избу и дело на тебя оставлю. Об одном прошу – внучка сбереги.

Василич снова подхватил сырой тяжелый веник и шумно встряхнул над потрескивающими от жара камнями. Зашипели упавшие капли.

– В кабалу не пусти. И в монастырь. А то слыхал, о чём молится тайком ночами. Думает, я сплю. Голова у него светлая. Пусть живёт.

Он махнул веником, подняв волну обжигающего воздуха.

– А ну лезь на лавку, зря я, что ли веник парил...

Глава 23

Раннее утро двадцать седьмого сентября, дня Воздвижения Креста Господня, выдалось ясным, тихим и холодным.

Я стоял у церкви Рождества Богородицы, рядом с Андреем Яковлевичем. Неловко было, но так распорядился он сам: дескать, пусть в случае чего люди видят и знают, что ты со мной заодно, а не своевольничаешь.

Разговор с отцом Михаилом, на который я все-таки, собравшись с духом, решился, завершился ничем. Мягкий и спокойный обычно отче выслушал меня, и вдруг нахмурился.

– Не дело задумал, чадо. Хворью Он крепость веры нашей испытывает, верою и исцеление приходит. Может, и хорошего ты хочешь, но супротив воли Его идти не моги.

– Так ты сам ведь благословил, отче! – набычился я.

– А теперь вот думаю, не на дурное ли дело? – неожиданно резко ответил отец Михаил. Разговор ему явно не нравился.

– Отче, так ведь люди же! – я ткнул рукой куда-то в сторону слободы.

– На все Его воля! – отец Михаил повысил голос и даже как-то потемнел лицом. – Кто верой силён, тот исцелится! Не тебе решать! Ступай, чадо, и не богохульствуй! А коли узнаю, что дерзнул-таки, так, считай, благословения моего и не было!

Он развернулся, открыл маленькую деревянную дверку, и скрылся в полумраке внутренних помещений церкви, а я медленно побрёл вдоль деревянной стены ко главному входу.

Голове придётся признаться самому, пока о разговоре ему не поведал отец Михаил. Злиться будет, что через него полез, ну да чего уж теперь. Я от своего все равно не отступлюсь.

Андрей Яковлевича я встретил минут через пятнадцать у главного входа. Остановил, поздоровался и честно признался, что посмел просить отца Михаила велеть прихожанам в ближайшие две седмицы сидеть дома, носа в общественные места не казать, и вообще свести к минимуму все контакты – словом, о самоизоляции, как в далёком во всех отношениях 2020 году.

Но голова, противу моего ожидания, злиться и отчитывать меня за самоуправство не стал. Он не особо выслушал мой сбивчивый рассказ, коротко кивнул, перекрестился, глядя на распятие над входом в церковь, и поклонился.

– Господи, помилуй мя, грешного... – выдохнул он чуть слышно в холодном утреннем воздухе, и повернулся ко мне. Выглядел Андрей Яковлевич уставшим и встревоженным.

К церкви Рождества Богородицы понемногу с разных сторон стекались прихожане из окрестных слобод: Столешников, Кисловской, Звонарской. Калашная слобода лежала дальше других, и знакомых лиц я пока не видел.

Андрей Яковлевич аккуратно взял меня за локоть, и отвёл в сторону, чтобы не мешать прибывающим.

– Я тут, Максим, поговорил уже кое с кем... – сказал он глухим, каким-то чужим голосом, глядя куда-то в сторону. – Это из ваших краёв пришло, из псковских. Скопина-Шуйского люди принесли, сказывают. Он ещё в августе к государю прибыл, на постой у стрельцов встали...

Он обречённо махнул рукой.

– Там уже вся слобода две седмицы в лёжку лежит... В Басманной вчера только от лихорадки четверо померли... В Кисловской двое...

Андрей Яковлевич сильнее стиснул мой локоть, заставив меня склонить голову, и приблизил лицо к моему.

– Нам такого не надо, Максим, – сказал он с нажимом. – Господь пока миловал, а завтра что будет, не ведаю... Так что, ежели ты наверняка знаешь, как слободу уберечь – делай. Никита тебе в помощь. Я, ежели что, покровительство окажу.

Он ещё понизил голос, и добавил почти шёпотом:

– Сдаётся мне, Максим, что ты прав был. Не к добру это, просто не все покуда поняли. Тут не о награде думать впору, а как бы людей уберечь, да самим уберечься.

От услышанного по спине моей пробежал неприятный холодок. Насчёт того, что грипп в Москву принесли люди Скопина-Шуйского, я, конечно, сильно сомневался. Во-первых, тогда было тепло, почти жарко, грипп в таких условиях практически не распространяется. Во-вторых, с момента его прибытия прошло больше месяца. Вся Москва успела бы по кругу два раза переболеть, но начинала полыхать только сейчас.

Впрочем, откуда зараза пришла, сейчас совсем не важно. Важно не дать ей пойти дальше. Андрей Яковлевич сказал правильно: если судить по последним вестям, о награде думать уже не приходится. Буквально вчера я заполучил его в союзники благодаря этой теме, сегодня мы оба точно так же сошлись во мнении, что недооценили угрозу: несколько дней назад о болезни никто не слыхал, а сегодня уже первые жертвы.

Я тоскливо огляделся по сторонам. Люди прибывали. Всего через пятьсот лет прямо на этом месте вырастут новые храмы – небоскрёбы, офисные и торговые центры, иконами станут новые модели смартфонов, молитвами – аутотренинги на "успешный успех". Жизнь изменится, люди изменятся, появятся новые препараты и методы лечения, но лучшим средством против распространения респираторных инфекций по-прежнему останется карантин. В две тысячи двадцатом мы все об этом вспомнили... или точнее будет "вспомним"? Точно так же карантин будет вызывать в массах недовольство и отторжение, и точно так же кому-то придётся первым взять на себя ответственность и озвучить мысль вслух. Что ж, видимо, здесь и сейчас этим "кем-то" суждено было стать мне.

Я осторожно высвободил руку, кривовато усмехнулся, и сказал:

– Что могу – сделаю, Андрей Яковлевич. Но, сам знаешь, чудеса только Ему под силу.

Нельзя было показать, что я и сам растерян и в какой-то степени напуган. Эпидемию гриппа я собирался использовать как своеобразный трамплин, надеясь за счёт своих знаний и умений продвинуться немного вверх, а теперь выходило, что в первую очередь придётся всерьёз бороться за жизни людей. Просто потому, что больше некому. Потому, что для всех остальных это кара за грехи и проверка веры. Потому, что иначе я не могу,

Голова ещё несколько мгновений смотрел на меня пристально, цепко, будто собираясь сказать ещё что-то важное, но в итоге лишь сухо произнёс:

– А по мне, хоть бы и чудеса... Я, Максим, иной раз до жути невнимательный и забывчивый бываю... Глянь-ка, вон дядька твой с мальцом идут.

Он ткнул пальцем мне за спину, а я лихорадочно обдумывал услышанное. Что за ерунда, что за намёки? Неужели я где-то снова прокололся? Кому-то мои методы лечения показались подозрительными? Донесли...? А только ли голове...? Сердце бешено заколотилось. Я несколько раз глубоко вдохнул, выдохнул, и усилием воли перенаправил потоки живы от надпочечников к сердцу – фокус, всего месяц назад казавшийся мне волшебством. Но тренировки с Фёдором и его братом, и практика концентрации делали своё дело исправно, тут дух не лукавил: мой уровень владения живой значительно вырос. В голове сразу прояснилось, сердце успокоилось. Я сделал ешё один глубокий вдох, выдох... Разберёмся. Голове я нужен, прямо сейчас он меня не сдаст, даже если что-то подозревает, а там видно будет.

За спиной раздалось покашливание, и я обернулся.

– Ну прям вдвоём встречают, что за честь такая... – проворчал Василич с недовольным лицом, быстрым привычным движением перекрестился трижды, и поклонился. Стёпка повторил за дедом.

– Чего убёг-то спозаранку, не дождался? Я уж думал, случилось чего.

Вместо меня Василичу ответил голова:

– Ты уж не серчай, Иван Васильевич. Максим по моему поручению нынче трудится.

– Ишь, деловые все какие... Пойдём, Степан, нечего попусту лясы точить, не за тем мы тут.

Старик проковылял внутрь, в полумрак церкви. Стёпка сначала чуть замешкался, глядя то на меня, то на Андрея Яковлевича, затем шустро юркнул следом. По пути успел пискнуть "здравь будь, Андрей Яковлевич" и получить от того одобрительное похлопывание по плечу.

– Дядька-то твой совсем сдал, – заметил голова.

Я снова почувствовал укол совести. Даже посторонний человек сразу подметил, а я...

– Ну так возраст никого не красит, Андрей Яковлевич, – стараясь, чтобы голос мой звучал убедительно.

– И то верно... Сколько лет-то ему?

– А кто ж его знает? Он, поди, и сам со счёта сбился давно.

Голова фыркнул.

– Ты уж за стариком смотри получше, племянничек. У нас в слободе с фамилией, почитай, только Григорьевы да он и есть.

А ведь действительно... Об этом я никогда не задумывался, но выяснять сейчас, как так вышло, было не место и не время, так что я положил себе на будущее. Стёпку надо будет расспросить, малец о жизни в слободе осведомлён получше некоторых взрослых.

Андрей Яковлевич вошёл внутрь, а я спустился с крыльца и завернул за угол.

Теперь слушай меня. Я знаю, что ты слышишь. Ты никуда не исчезал. Я тебя чувствую. Можешь сколько угодно обижаться, что я не пляшу под твою дудку, и делать вид, что «связь ослабла», но моё здоровье – твоя работа, и сейчас ты будешь трудиться. Я бы справился сам, но буду вынужден заниматься другим. Как только я войду, ты направишь все возможные резервы на усиление местного иммунитета верхних дыхательных путей, и сделаешь всё, чтобы я не заразился. Слизь. Лимфоциты. Иммуноглобулины. Интерфероны. Понял меня?

Я даже не говорил вслух, просто громко думал внутрь себя. Дух не мог не услышать, теперь я знал это наверняка. Он выдал себя с головой там, в бане, когда не дал мне попытаться исцелить Василича. Он всё это время был рядом, следил за тем, что со мной происходит, и в критический момент не смог остаться в стороне – появился, чтобы не позволить мне совершить опасную ошибку. Значит, услышит и сейчас.

Несколько мгновений ничего не происходило, затем в горле и носу защипало, а в голове пронеслось едва слышное "хорошо".

Услышал.

В церкви, как всегда, было темно и прохладно. Огоньки многочисленных свечей под иконами трепыхались от воздуха, поднятого движением людей, и по ликам святых пробегали суетливые тени.

В воздухе висело напряжение. Люди выглядели тревожными и взволнованными. Слухи о болезни уже расползались, но чего ожидать, никто точно не знал. Неизвестность пугала сильнее.

Я встал у стены сразу у входа, чтобы видеть всех. Людей пришло много, намного больше, чем в обычный воскресный день. Много было незнакомых лиц, из других слобод. Андрей Яковлевич со всем семейством стоял далеко впереди, Василич и Стёпка – рядом с ним. Там же Григорьевы, чуть дальше Никита-зелейник с женой и маленькой дочкой, Алексей Матвеевич, Семён Григорьевич и другие наши старшие. Я медленно огляделся.

Рядом с мной – молодой парень, шмыгает носом, то и дело утирается рукавом. Глаза красные – наверняка лихорадка. У дальней стены старик, надсадно кашляет, держится за грудь. На него косятся, отходят подальше. Женщина с ребёнком, наши, калашные – девочка лет пяти выглядит вялой, сонливой.

Андрей Яковлевич обернулся, поймал мой взгляд и коротко кивнул. Я кивнул в ответ.

Появился отец Михаил в темном облачении, расшитом крестами, осмотрел зал и начал читать молитву размеренным монотонным голосом. Прихожане повторяли за ним. Я слушал краем уха, крестился и кланялся вместе со всеми, а сам наблюдал. Кашель то и дело раздавался то в одном углу, то в другом. Я всматривался в полумрак, выделял своих , запоминал лица. Люди стояли плотно, плечом к плечу. Ситуация – хуже не придумаешь. К концу службы вирус практически наверняка проникнет в дыхательные пути каждого, а дальше – как повезёт.

Служба шла часа полтора. В помещении стало душновато, несмотря на холод снаружи, а от долгого стояния затекли ноги. Я переминался на месте.

Наконец отец Михаил взял с престола обеими руками тяжелый, потемневший от времени, деревянный крест. Он поднял его высоко и повернулся к восточной стороне, где из-под крыши пробивался слабый утренний свет.

– Господи, помилуй! – негромко, но твёрдо, произнёс он, и мы все повторили за ним. Момент получился таким сильным, торжественным, а отец Михаил выглядел настолько величаво, что мне даже стало немного неловко.

Он повторил действо ещё трижды, поочерёдно на каждую сторону, после чего возложил крест на аналой, отступил назад и трижды медленно перекрестился. Строгое лицо его в этот момент буквально светилось.