Текст книги "Юродивый (СИ)"

Автор книги: Руслан Ромальдович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

– Трое их было, Васенька... Я, глупая, по темноте возвращалась... Поймали, посилить хотели... По пьяному делу... Смеялись, да сказывали, что скоро никто им не указ будет... Я уж так перепугалась... Молилась только тихонько... Думала, после руки на себя наложу, даром, что грех... А тут следом ты на них... Коршуном налетел, палкой своей их вот так, вот так... – она попыталась руками изобразить, как именно я отбивал возлюбленную от пьяных ублюдков, – Только кости трещали... Как собак поганых погнал... Не дал опозорить, домой меня отвёл, батюшке отдал...

Она особенно сильно всхлипнула, и, не в силах больше сдерживаться, зарыдала в полный голос:

– А потом пропа-ал ты, Васенька... Как сгинул... Я уж думала, не мила тебе стала, видеть не хочешь... Ждала, ждала, а потом батюшка не стерпел, пошёл в слободу вашу челом бить... Там и сказали ему, что не видели тебя с той ночи, а одёжу твою на берегу у воды нашли-и!

Она бросилась ко мне и уткнулась лицом мне в грудь. Я почувствовал, как тонкая ткань рубахи становится мокрой от горячих девичьих слёз и шумного дыхания. В растерянности я осторожно погладил Алёнку по голове, потом подумал и так же осторожно приобнял. Она в ответ вздрогнула и прижалась ко мне ещё сильнее.

– Ну, Алёнка... – неуверенно сказал я, продолжая медленно гладить её по мягким гладким волосам, стянутым налобным венцом, – Видишь же, живой я. Всё хорошо.

Она кивнула, не поднимая глаз.

– А я знала... Знала, что живой... Я молилась, каждый день...

– Ну вот, видишь, сколь вера твоя сильная? – сказал я, стараясь успокоить и приободрить несчастную девчонку, – Может, через твои молитвы и живой.

Она вдруг затихла, подняла заплаканное лицо, уставилась на меня, и тихо спросила:

– Васенька, а может, ты другую нашёл? Честно скажи, не лукаво.

Тут я с чистой совестью уверенно помотал головой. Алёнка едва заметно улыбнулась, и снова спрятала лицо у меня на груди. Повисла неловкая пауза. Я не знал, как выкрутиться из непонятной ситуации, Алёнка же, кажется, отпускать меня не собиралась. Прошло несколько минут.

Внезапно она отпрянула, и посмотрела на меня широко раскрытыми, все ещё красными от слёз, глазами, в глубине которых плескалась нежданная, чистая, тайная радость.

– Васенька, а как же ты... Девочку-то... Ивана Ефимовича дочку... Весь двор только о том и судачит, мол, юродивый пришёл, да чудо сотворил...

Я лишь развёл руками.

– Говорю же, Алёнка, вера твоя сильна. Видать, твоими молитвами благодать на меня божья сошла. Память, видишь, ушла, а эта – сошла, – неуклюже пошутил я.

Алёнка недоверчиво покачала головой.

– Чудны дела твои, Господи... Васенька, ты что же теперь, на самом деле юродивый, али блаженный? Именем Его чудеса вершишь?

Я скорчил неопределенную гримасу, не зная, что ответить. Но Алёнку, кажется, чудеса волновали намного меньше, чем возвращение считавшегося погибшим жениха.

– А где же ты нынче обретаешься? А мы теперь как же?

Лихорадочно соображая, я пытался найти подходящий ответ. Грубо отшивать девчонку не хотелось, она и так настрадалась. К тому же, знает что-то о моём прошлом больше, чем кто-бы то ни было, и может оказаться полезным источником информации. Ну и, чего греха таить, симпатичная, зараза... Вот только голова и так пухнет от всего происходящего. Мне бы устроиться сначала, жизнь наладить, с проблемами разобраться, а потом уже о девушках думать. Да и ложную надежду давать – дело дурное. Как бы так помягче с ней...

Но Алёнка не собиралась упрощать мне жизнь. Пристально уставившись на меня своими огромными зелёными глазищами, она положила тонкие руки мне на грудь, и тихо, но твёрдо произнесла:

– Васенька, ты мне сразу скажи, не томи, Христом богом тебя прошу. Напрасно ли ждала тебя, глупая? Будешь ли сватать меня?

Глава 19

Я крепко сжал руками голову, пытаясь удержать на месте разбегающиеся в разные стороны мысли, и тихо застонал.

Водоворот событий стремительно закручивался, утягивая меня всё глубже и глубже, и не все эти события были мне по нраву. Всего за пару недель, начав жизнь с чистого листа, я умудрился оказаться в запутанной паутине самых разных житейских ситуаций, неприятностей и загадок, щедро оставленных мне моим таинственным предшественником. Кем же ты был, друг Василий? Что за кашу ты заварил своим неожиданным исчезновением и сумасшествием?

Взять хотя бы Алёнку. Зачем понадобилось так внезапно и грубо бросать несчастную влюблённую девчонку? Передумал свататься – так объяснись по-человечески, а не инсценируй утопление. Или вовсе это не инсценировка была... И почему Василий вдруг лишился разума, и очутился на улице среди нищих... Так много вопросов, и так мало ответов! А ведь при всех этих унаследованных проблемах я всё ещё не отказывался от планов пробиться на самый верх московского общества, и изменить историю!

Отделаться от Алёнки удалось, повторив со страшным лицом слова о важном деле, которое мне непременно сейчас надо выполнить. Наивная девчонка верила каждому слову вновь обретённого жениха, едва ли не с того света вернувшегося, так что это оказалось легко. Говорить кому бы то ни было о встрече я строго-настрого запретил, пообещав вернуться, как только закончу. Обманывать её, глядя в доверчивые зелёные глаза, было ужасно стыдно и противно, но других вариантов на тот момент придумать не удалось, и оттого сейчас было ещё хуже на душе. Рано или поздно придётся открыться... Нельзя с ней второй раз так по-скотски поступать. Она ведь так и будет годами верить и ждать, пока не окажется, что Василий не приходит, а другие женихи потеряли интерес. Немного разгребусь со своими делами, тщательно придумаю разговор, и схожу к ней снова, объясню всё спокойно и без суеты. Впрочем, сильно ли лучше будет объяснение, что в теле её жениха теперь совсем другой человек, который её сватать не собирается, известия о том, что этот самый жених ни с того ни с сего решил ночью поплавать и утонул? Как бы не сочла за ещё более изощрённое издевательство... Продолжать выдавать себя за Василия, и объяснить, что ошибся и передумал? Эх, как же это всё сложно...

К тому же, если меня узнала Алёнка, значит, могут узнать и другие, как, например, те трое на берегу реки, вздумавшие поквитаться неизвестно за что. К слову, нападавших на Алёнку перед моим исчезновение тоже было трое. Уж не те ли самые? Это бы многое объяснило. Я снова вспомнил её бездонные изумрудные глазищи, полный чистой радости взгляд, и подумал, что слишком милосердно обошёлся с ублюдками. Знал бы заранее – одной сломанной ногой на троих они бы у меня не отделались. Наведаться, что ли, снова в Стрелецкую слободу, поинтересоваться, так сказать, здоровьем...

И почему меня там не узнали другие? Десятник Лепилин, конечно, в лицо меня знать не обязан, но голова? Стрельцов в слободе не сотня, и не две, но уж нового, недавно переведённого особым распоряжением бойца должен помнить?

Беспорядочно суетившиеся мысли вдруг сложились в каком-то особенном порядке, и в мозгу вспыхнула яркая догадка. Я похолодел. Голова меня не узнал, десятник не узнал, трое нападавших узнали, но не как бывшего сослуживца, а как просто давнишнего неприятеля, и весть по слободе не пустили, дескать, Василий жив... А был ли Василий вообще на самом деле стрельцом из слободы? Вдруг и Алёнке он лгал с какими-то далёким прицелом, вовсе не собираясь связывать с ней жизнь всерьёз, и исчез тоже не случайно?

Я снова тихонько застонал, и треснул себя кулаком по лбу от бессилия. Давай, давай, старая память, просыпайся! Мне нужны подробности! Не дай Бог, мутное прошлое помешает моей лекарской карьере...! Где ещё я мог наследить? Кто ещё может точить на меня зуб?

Блистательная моя лекарская карьера меж тем грозила вот-вот начаться. После возвращения от Ермолина я, все ещё в полнейшем смятении, забежал в земскую избу в надежде найти голову. Надежда не оправдалась: Андрей Яковлевич, само собой, не сидел там с утра до вечера в терпеливом ожидании. Я встретил его позже, практически случайно, когда голова завершал обход улиц, и шёл в избу делать записи в своих книгах: где канавы углубить в ожидании скорых затяжных дождей, где дороги укрепить, чтобы не размыло, где плетни поправить.

Я быстро вытащил из-за пазухи хрустящий свиток, и молча протянул ему. Андрей Яковлевич вопросительно посмотрел на меня, ожидая пояснений.

– Порука моя, Андрей Яковлевич, – сказал я.

– Ага... Добыл, стало быть... А я уж думал, и не ждать тебя.

Голова спокойно взял у меня из рук свиток, развернул и принялся читать прямо посреди улицы. Дошёл до подписи и с удивлением поднял брови.

– Весомо... Добро, Максим. Нынче как раз сход будет. Как смеркаться станет, приходи в избу земскую. Вопросов много, но и твоему время найдём.

Письмо Ермолина он аккуратно свернул обратно в трубочку.

– У меня покамест останется, – пояснил он. – Не опоздай, ждать будем. Не явишься – о вопросе своём можешь забыть. Я пустословов не терплю.

Когда свет, пробивающийся сквозь серую пелену неба в щель под дверью сеней, стал тяжёло-красным, я вышел на улицу и глянул на небо. Определять время, пусть даже примерно, без часов и смартфона, я уже понемногу привыкал: начинало смеркаться, и я прикинул, что сейчас около шести вечера. Тёплый, даже душноватый, сентябрьский вечер, наполненный вкусными запахами готовящейся еды и печного дыма, комариным звоном и редкими далёкими голосами. В такой вечер не о делах думать, а только неспешно гулять до первых звёзд, наслаждаясь тишиной, покуда наползающая ночная прохлада не заставит плотнее запахнуть телогрейку и возвращаться домой с лёгкой печалью.

Мне такие житейские радости не полагались, хотя осенние вечера я любил. Пора было отправляться на сход в земскую избу. Я подумал, что сейчас с удовольствием прогулялся бы по улицам Москвы, почему-то снова вспомнил Алёнку, и вздохнул.

Василич со мной идти не захотел. Больше того, он категорически отказался пропускать ещё один рабочий день, и уже собирался отправляться на боковую.

– Не трясись, не укусят, – проворчал он. – Да смотри, к первым петухам чтобы вернулся, работа сама себя не сделает.

Бросать неожиданно пошедшее в гору калачное дело мне на первых порах и правда было несподручно, хотя поначалу я был уверен, что это так, не всерьёз, до начала работы лекарем. Однако Василич быстро вернул меня на землю, объяснив, как устроена тутошняя медицина. Тяжело больных пациентов по возможности возили в монастырские лечебницы, а если возможности не было – с молитвой оставляли дома на волю Божью. Никакого государственного жалованья слободскому лекарю не полагалось, да и должности такой, собственно, тоже формально не существовало. Так, человек, который чуть больше остальных знает и умеет, и при необходимости может чем-нибудь помочь. Жил и кормился такой лекарь от пациентов, а те платили, кто чем мог: кто деньгами, а кто и буквально едой. За некачественную работу, впрочем, могли угостить и тумаками, и я в очередной раз порадовался, что теперь, в случае чего, могу уверенно постоять за себя. Чтобы не бедствовать, такой лекарь обычно совмещал медицину с другим, более прибыльным и стабильным ремеслом. Работать "на одну ставку" могли себе позволить только самые именитые доктора, чаще всего иностранцы, к которым обращались богатые купцы и бояре. Поэтому мы с Василичем договорились, что я буду продолжать работать на него, а лекарское дело, если сход одобрит, станет для меня пока что побочным занятием.

– Да ты не переживай, Василич, – сказал я тогда старику бодро, – это ненадолго. Как стану известным лекарем, так тебе спину трудить боле не придётся. И Стёпку выучим, не пропадёт малец.

Но Василич моего энтузиазма не разделял.

– Дай-то Бог дожить, да своими глазами увидеть.

Калашная слобода была небольшой, не чета Стрелецкой – четыре десятка дворов, да две сотни людей. Каждый десяток дворов на сходе представлял и имел право говорить от их имени один человек, как правило, самый крепкий хозяин из всех.

Я потянул резную ручку, яжелая дверь земской избы глухо охнула, открываясь, и на меня уставились шесть пар глаз. Я не мгновение опешил, но быстро взял себя в руки, поклонился и поискал взглядом Андрея Яковлевича. Тот, как и в первый раз, сидел за столом, остальные расположились на лавках у стен. Представители от дворов были благообразными мужчинами в летах, с окладистыми бородами и седеющими головами. На стол голова предусмотрительно поставил и зажёг несколько свечей, и их пламя затрепетало в потоке ворвавшегося с улицы воздуха, отбрасывая неровные блики. На дальней бревенчатой стене, за спиной Андрея Яковлевича, маячила его огромная тень, похожая на ещё одного молчаливого наблюдателя. Голова медленно катал ладонью взад-вперёд по столу свёрнутое трубкой письмо Ермолина.

Он кивнул.

– Здрав будь, Максим. Да не стой столбом, входи, видишь – тебя ждём.

Я ещё раз поклонился (не повредит для хорошего впечатления) и вошёл в избу.

– Ну, Максим, поведай: кто таков, откуда, с каким вопросом? – вполне спокойно предложил голова, и показал рукой подле себя: вставай, мол, сюда. Я занял указанное место, откашлялся, перекрестился под одобрительные взгляды, обвёл взглядом собравшихся и начал говорить.

– Здравы будьте, добрые люди. Стало быть, звать меня Максим, сын Юрьев, – фамилию я называть не стал, спасибо Ермолину за науку. – Прихожусь племянником Ивану Васильевичу Калачёву. Прибыл из Пскова, хочу в слободе жить и трудиться. Прошу вашего согласия и дозволения заниматься лекарским делом на благо людей слободских.

В избе раздалось удивлённое хмыканье. Один из присутствующих сказал:

– Никогда от Калачёва о племяннике не слыхал. Сколько же годов тебе, Максим?

Хороший вопрос. Я мысленно укорил себя, что не потрудился заранее найти правдоподобный ответ. Кто ж его знает, на сколько я по местным меркам выгляжу... Взрослеют здесь рано, стареют тоже, живут в целом недолго. Тот же старик Василич едва ли успел разменять седьмой десяток. Я наугад, осторожно, произнёс:

– Двадцать пять нынче минуло.

– А не молод ли ты, Максим, для лекарского дела-то? Когда выучиться успел? – продолжал допрос тот же мужчина, и остальные, кроме одного, согласно закивали. Отбившийся от коллектива сидел молча, и внимательно меня разглядывал. От этого взгляда стало неуютно.

– Да ты скажи, отец, как кличут тебя, а то ведь невежей выйду, – как можно более дружелюбно и уважительно сказал я.

Мужчина усмехнулся.

– Семёном Григорьевичем кличут... Да ты не строй из себя девицу благородную, тут все люди серьёзные.

Я кивнул.

– Намерения такого не держу, Семён Григорьевич, а к старшим всегда уважение имею. Учился сызмальства во Пскове у стрелецкого лекаря. Батюшка с матушкой в набеге польском сгинули, а я туда прибился. Умею кости править, раны шить... – я подумал и добавил: – А по случаю и зубы заговаривать. Много чего умею. Тому дядька свидетелем, да у Андрея Яковлевича вот письмо с порукой от купца Ермолина Ивана Ефимовича.

Семён Григорьевич удивлённо вскинулся.

– От Ермолина? Да не может быть такого, знаю его. Андрей, – он обратился к голове, – не брешет ли?

Голова усмехнулся, и протянул ему свиток.

– На вот, сам погляди.

Семён Григорьевич принял письмо, развернул и принялся читать, шевеля губами и водя пальцем по строчкам. Дойдя до конца, он озадаченно почесал затылок, и сунул письмо соседу.

– И правда... Да еще ведь серьёзно как пишет...

Письмо прошло по кругу, каждый раз вызывая озадаченное кряхтение и уважительное кивание. Наконец свиток вернулся к Андрею Яковлевичу. Тот аккуратно свернул его и положил на стол перед собой.

– Ну, что скажем Максиму? Дело важное, впопыхах не решайте, обдумайте.

С лавки тяжело поднялся сосед Семёна Григорьевича.

– Вот что мыслю... На колдуна поганого парень не похож, а добрый лекарь всегда ко двору. А костями да прострелами мы все мучаемся, чего уж греха таить. Ты уж не обессудь, Никита, – обратился он к тому самому, который с самого начала не проронил ни слова, – а только травы твои да припарки не сильно помогают.

Никита кривовато усмехнулся, и развёл руками. Был он невысок, суховат, обладал светлой бородой, и намечающейся лысиной.

– Я ж разве против? Больно надо мне вас, стариков хворых да немощных, пользовать. Одни проблемы с вами, то болит, это болит... Никакой жизни с вами!

Изба наполнилась дружным громким хохотом.

Андрей Яковлевич жестом велел мне наклониться и негромко произнёс на ухо:

– Никита Романович у нас нынче лекарем стоит. Зелейник добрый, а кости править не обучен.

Когда смех затих, зелейник поднял руку, прося слова.

– Теперь всерьёз скажу. Костоправ молодым и должен быть, чтобы сила была в руках. А он вон какой здоровенный, лучше и не придумаешь. Думаю, надо ему на деле своё умение показать, для пущей уверенности. А других препятствий не вижу.

Голова кивнул и обвёл взглядом избу.

– Остальные что скажут?

После некоторой паузы раздались нестройные голоса:

– Никита дело говорит!

– Верно, верно, пусть покажет!

Никита Романович кивнул своему соседу по лавке.

– Алексей, не ты ли ко мне аккурат в Новолетие приходил? Доверишь ли хребтину свою старую молодым рукам, а?

Алексей со смущённым видом встал, и я заметил, что вес немалого дородного тела он старался держать больше на одной ноге.

– А калекой меня не оставит? А ну как ноги откажут да отсохнут? Я видал такое, страшное дело.

Дело принимало интересный оборот, к экзамену на профпригодность я как-то готов не был. Ну да делать нечего, назвался, как говорится, груздем...

Я легонько поклонился, и перекрестился.

– С божьей помощью, Алексей... – тут я запнулся. Андрей Яковлевич быстро сообразил, в чём дело, и негромко подсказал:

– Матвеевич.

– ... Алексей Матвеевич, – подхватил я. – Посмотрю, что к чему, без спешки, ежели понятно будет, что могу поправить – поправлю, ежели нет, так и не полезу.

Алексей Матвеевич повздыхал с обречённым видом, затем махнул рукой.

– Знаю я вас, коли откажусь, тотчас сами первые цыплёнком трусливым прославите...

И снова дружный хохот раздался под сводами избы.

Я скомандовал:

– Освободите лавку, отцы, – жестом согнал Семена Григорьевича и его соседа, и сам же подхватил и поставил тяжелую широкую лавку на середину избы.

– Ишь... А по молодости-то и я так же ловко умел, – пожаловался Семён Григорьевич, пряча в бороде улыбку.

На него махнул рукой зелейник Никита Романович.

– Ты уж себе-то не бреши, Семён! Все знают, что ты отродясь тяжелее калача ничего в ручищах не держал!

Я мельком глянул на руки Семён Григорьевича – крепкие, трудовые – а тот шутливо погрозил кулаком Никите.

– От я тебе..

– Алексей Матвеевич, снимай всю одежду по пояс, да животом на лавку укладывайся, – распорядился я. Тот, кряхтя, начал раздеваться. Левую ногу он сильно берёт, но, наконец, с чужой помощью, смог улечься на лавку. Я взял со стола свечу в оловянном поддоне, примостил её на полу рядом, и наклонился над его спиной, всматриваясь, но без помощи духа и моих чудесных способностей ничего в глаза не бросалось. Спина, как спина, разве что кожа на пояснице красная – натирал, видать, какой-то пахучей едкой мазью.

Я в очередной раз перекрестился, закрыл глаза, пошептал про себя молитву, разминая руки, а когда открыл глаза, понял, что по привычке ищу бутыль с антисептиком, и усмехнулся про себя.

– Сейчас щупать буду, Алексей Матвеевич, не дёргайся, – предупредил я, и положил руки на поясницу мужчины.

Сразу стало понятно, что с позвоночником у несчастного беда. Я осторожно, по одному, прощупал позвонки, нажимая на остистые отростки, и нашёл тот, на котором Алексей Матвеевич сдавленно зашипел сквозь зубы.

– Терпи, Алексей Матвеевич... – пробормотал я.

Четвертый поясничный позвонок – классика радикулита. При этом позвонок еще и стоял неровно, чуть развернувшись и съехав вглубь.

– Алексей Матвеевич, а ты спину не ушибал часом?

Тот глухо пробурчал в ответ:

– Как нет... Прошлой весной ещё, баню ставили, бревно сверху полетело, а от земли в меня.

Ну что ж, попробуем полечить, поглядим, что выйдет. Я закрыл глаза и сконцентрировался в ожидании привычных комментариев духа...

...но комментариев не последовало. Я ждал, пауза затягивалась, но дух так и не подавал голоса. Вот чёрт... Обиделся, что ли? А разговоров-то было, "я сущность иного плана бытия"... А если это то, о чём он предупреждал? Если связь исчезла, и я теперь сам по себе? Как же невовремя!

– Ну, чего там? – раздался недовольный голос Алексея Матвеевича. – Мне подолгу разлеживаться недосуг.

– Потерпи, потерпи, сейчас...

Я лихорадочно соображал. Надо как-то выкручиваться. У меня же получалось увидеть потоки силы и даже направить их, пусть спонтанно, но получалось! Надо собраться!

Я закрыл глаза, и максимально сосредоточился, пытаясь каким-то внутренним взором увидеть потоки в теле Алексея Матвеевича. Окружающий мир поблек, кажется, кто-то что-то говорил, но слова звучали глухо, неразборчиво, как сквозь толщу воды.

Я напряжённо всматривался сквозь закрытые веки... И в конце концов у меня получилось! Я увидел, как тонкие фиолетовые и голубые ручейки пробегают под моими руками и дальше, сплетаясь и очерчивая крупную призрачную фигуру Алексея Матвеевича. В районе поясницы потоки скручивались в тугой узел, двигались вяло, нехотя, тускнели, теряя блеск. Вот, значит, что видит дух...

Под моими ладонями моя собственная сила кипела и бурлила, она стремилась на свободу и требовала действия. Одновременно я не забывал руками разминать мышцы поясницы, и надавливать на позвонки, как заправский костоправ. Я вздохнул про себя, сосредоточился, и мысленно направил силу в узел, оплетающий позвонки. Ручейки потянулись туда, они выискивали себе путь, встраивались и проникали между блеклых потоков жизненной силы Алексея Матвеевича, растаскивая и расплетая плохо поддающийся узел. Получилось! Получилось, чтоб его...!

От радости я на мгновение утратил контроль, и моя сила хлынула в тело Алексея Матвеевича мощным бурным потоком. Тусклый блеклый узел, стягивающий позвонки, смело напором, словно засор в водопроводной трубе, и здоровые мерцающие нити его собственной силы тут же заняли это место. Я спохватился, мысленным приказом остановил движение, и внимательно всмотрелся в энергетические структуры тела моего пациента. Узел нитей, которыми дух тела Алексея Матвеевича долго и тщетно пытался исправить ситуацию, исчез, позвонки стали видны, и теперь можно было попытаться понять причину проблемы. Между четвертым и пятым поясничными позвонками виднелось что-то, чему тут явно было не место – серый пульсирующий комок, который поддавливал нервный корешок. От корешка брал начало и уходил дальше вниз крепкий, в палец толщиной, седалищный нерв. Я бросил быстрый взгляд на аналогичный нерв справа: он выглядел живее и ярче.

Окружающее тёмное пространство земской избы и сгрудившиеся вокруг люди перестали существовать для моего восприятия. Я ничего не видел и не слышал, сам стал будто бесплотным духом, находящимся в какой-то другой реальности. Потоки моей силы больше не извивались неуправляемо, они стали словно продолжениями моих пальцев, гибкие, сильные и точные. Я потянулся ими к серому комку межпозвоночного диска, легко проникая между связками и костями, цепко оплёл его и потянул на место. Диск шел тяжело, нехотя, он уже давно находился в таком положении, и оставалось совсем немного времени до того, как он лопнул бы и превратился в полноценную грыжу. Но сейчас ещё оставалась возможность поставить его, как положено, и я не собирался эту возможность упускать. Я тянул его голубоватыми пальцами-щупальцами одной руки, другой бережно удерживая на месте позвонки, пока упрямый диск не встал на место с глухим, слышимым только моими ушами щелчком.

Алексей Матвеевич охнул от неожиданности, мигом слетел с лавки, отбросив меня в сторону так, что я чуть не свалился с ног. Лавка с грохотом опрокинулась, а Алексей Матвеевич с озадаченным видом стоял ровно на обеих ногах и ощупывал поясницу.

– А не болит ведь... И нога снова как родная... – прошептал он про себя, недоверчиво потряс в воздухе левой ногой, и вдруг возопил в полный голос, так, что задрожали слюдяные окна: – Не болит, братцы! Совсем не болит!

Он бросился ко мне и сграбастал в крепкие медвежьи объятия.

– Цены нет твоим рукам, Максим! Андрей, нечего раздумывать, за таким костоправом вся Москва к нам будет очередью стоять!

Я вдруг почувствовал слабость, уселся на ближайшую лавку и посмотрел на свои руки. Руки дрожали, и были обычными, человеческими.

Андрей Яковлевич спросил громко, пересиливая восторжённые вопли товарища:

– Ну, что, братцы, достаточно доказательств? Дозволяем ли над нами лекарствовать?

В ответ все хором ответили, а Алексей Матвеевич громче остальных:

– Дозволяем!

– Так и быть тому...

Андрей Яковлевич уселся за стол, подтащил к себе тяжелую книгу в чёрном переплёте, взял перо и собрался сделать запись. Я поднял руку, прося слова. Андрей Яковлевич поймал мой взгляд и кивнул:

– Говори, Максим.

Я повернулся к зелейнику.

– Никита Романович, возьмёшь к себе по травам да зельям учеником?

Тот на мгновение опешил, но быстро собрался, и ответил с важным и довольным видом:

– Отчего ж не взять, коли парень толковый?

Вот и славно: и мне польза, и соперником не будет считать...

Андрей Яковлевич одобрительно усмехнулся, раскрыл книгу, обмакнул перо в чернила, и вывел на странице:

"...в день третий сентямбря лета семь тысяч восемьдесят девятаго общим сходом Калашной слободы дано Максиму, сыну Юрьеву, право заниматься лекарским делом над слободскими людьми, о чём записано головой в писцовой книге, да направлено известие в Разрядный приказ..."