Текст книги "Юродивый (СИ)"

Автор книги: Руслан Ромальдович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Чаще всего лгут. Единицы действительно что-то могут, из числа тех, кто имеет тесную связь со своим духом. Отвечая на первый вопрос – я не ставлю диагнозы. Я вижу нарушения потоков силы в органах и тканях, и могу их исправлять. Для этого тебе нужно прикоснуться к человеку.

– Ух... Будь у меня в прошлой жизни такой помощник – далеко бы я пошёл.

Я был. И часто помогал тебе в виде интуиции. Врачом ты всё же считался неплохим, если помнишь.

Я задумался. Ну да, не раз бывало такое, что догадки о диагнозе приходили словно сами собой даже в сложных случаях, а люди с удивлением замечали, что им становилось заметно лучше буквально после первого осмотра.

– И что, ты вот так любую болезнь можешь...?

Не любую. Чтобы вылечить кого-то другого, кроме тебя самого, мне нужно тратить твою жизненную силу. Далеко зашедшие заболевания требуют много усилий. Твоей жизненной силы может не хватать. Тяжёлые травмы, шоковые состояния. Очень сложно с инфекционными, особенно паразитарными. У каждого возбудителя свой дух, своя сила. Здесь я могу только зарядить максимально иммунитет, и ждать, пока он сам справится, одновременно следя, чтобы не развилось что-нибудь аутоиммунное или гиперреакция. Поэтому в случае инфекции мы сразу подаем сигнал, чтобы вы могли вмешаться. Совсем невозможно с психическими. Это болезни разума, а не тела, и они вне наших возможностей.

– Угу... А мое нынешнее здоровье как? А то я после прошлого раза чего-то беспокоюсь.

Вши на голове и бороде, полный кишечник остриц. Поверхностный гастрит. Лёгкий авитаминоз. В остальном здоров. Биологически тебе лет двадцать пять – двадцать семь. Полноценное питание, гигиена, и проблем не будет.

На церковный двор вбежал босоногий мальчишка в простой белой рубахе и таких же штанах. Он неуверенно озирался по сторонам, и, увидев, как я разговариваю с пустотой, остановился.

– Господин купец Иван Ефимович Ермолин покорнейше просит... э-э... господина юродивого Василия посетить его двор.

И поклонился в пояс.

Глава 3

К этому моменту, покопавшись в памяти, я, к стыду своему, понял, что о Москве периода правления Ивана Грозного знаю исключительно по фильму «Иван Васильевич меняет профессию», и картине Репина, где собственно Иван Грозный нехорошо обходится с сыном. Шестнадцатый век представлялся мне эдакой совершенно глухой, непроходимой древностью. Я был уверен, что увижу деревянные избы, грязь, свиней и кур прямо на улицах.

Тем удивительнее оказалось увидеть истинную картину. Москва раскинулась передо мной чистыми и широкими деревянными мостовыми, каменными домами в два-три этажа, каждый – за собственной крепкой оградой с резными воротами. А оглядевшись вокруг, я понял, что значит "Москва златоглавая"... Множество золочёных куполов, увенчанных крестами, сияло под августовским солнцем во всех концах города, возвышаясь над домами. Отдельно выделялась колокольня Ивана Великого. Её купол венчал будто бы не отдельную постройку, а весь город целиком, укрывая его от любых невзгод и нечистых помыслов. Кажется, когда-то в прошлой жизни я слышал, что Иван Грозный специально запрещал строить в Москве здания выше этой башни.

Я остановился, пригладил бороду, и, с удовольствием окидывая взглядом пространство, произнёс:

– Красота-то какая! Лепота...

Сопровождавший меня мальчишка засмеялся:

– Люба Москва-то, сударь юродивый?

Ай, люба, паренёк, ты бы знал, как люба... В Москве двадцать первого века я когда-то прожил семь лет, пока учился в Сеченовском университете. Но та, что я видел сейчас перед собой, нравилась мне куда больше. Ни тебе назойливой вездесущей рекламы, ни бесконечно мигающих огней всех форм и размеров, ни автомобильных выхлопов... А главное – ни единого электросамоката!

Правда, что-то при всем этом меня незаметно нервировало, какая-то неправильность. Я прислушался к ощущениям, и внезапно понял. Тишина. Не полная гробовая, разумеется, а естественная тишина нормальной жизни. Не было той какофонии большого города, которая рядом с тобой, где бы ты ни прятался, и к которой привыкаешь в конца концов так, что перестаешь замечать. А вот отсутствие ее, поди ж ты, заметилось. А воздух какой чистый...

На улицах в этот полуденный час находилось довольно много и простого люда, и зажиточных горожан. Те, кто был одет побогаче – мужчины в начищенных сапогах, красных кафтанах , женщины в красных же платьях до земли и расписных платках на головах – никуда не торопились и не суетились, шли неспешно, иногда останавливались и раскланивались, встречая знакомых. Те, кто попроще – штаны, рубахи у парней, сарафаны да налобные венцы у девушек – не праздно гуляли, а явно занимались делами.

Не раз подходили ко мне.

– Благослови, божий человек!

В таких случаях я останавливался, принимал самый благолепный вид, какой мог, щедро осенял просителя крестным знамением – правильным, двуперстным, и молча важно кивал. Дескать, благословили, а теперь ступай, ступай себе, не отвлекай божьего человека. И шел дальше, мерно постукивая концом палки по дощатой мостовой. Хорошая палка оказалась, кстати, аккурат под мой немалый новый рост. Видать, изрядно предшественник отшагал вот так, ибо как раз там, где при ходьбе ладонь удобно охватывала посох, дерево отполировалось до блеска. Подошвы ног же огрубели настолько, что отсутствие обуви совершенно не причиняло дискомфорта.

Сориентироваться в улицах у меня не вышло. Слишком уж велика была разница в четыре с половиной века. В наше время, может, и улиц этих вовсе уже нет, а стоят на их месте торговый центр или многоквартирные дома. Надо будет как-нибудь выйти к реке, и прикинуть. Но это позже, потому мальчишка внезапно остановился и сказал:

– Пришли, сударь юродивый!

И пошел стучать в красивые деревянные ворота.

Нас быстро впустили, я вошёл во двор и осмотрелся. Двор купец Иван Ермолин держал большой, со множеством построек. Над некоторыми вился дымок. Слышалось лошадиное ржание, голоса работающих людей. Дом возвышался над всем. Первый этаж – каменный, крашеный все той же белой известкой. Второй – деревянный, ещё не потемневший от времени. Окна большие, украшенные, как и ворота, резными же наличниками и ставнями.

Хозяин тут же вышел из дома и подошёл ко мне. Оглядел с ног до головы, затем вытер красное лицо от пота широкой ладонью. Я поклонился (благо, насмотрелся по пути, как это делается).

– Здрав будь, боярин.

Тот фыркнул.

– Охолони... Какой я тебе боярин? Купец я, Иван Ефимович, из Ермолиных. А ты, стало быть... – и посмотрел на меня выжидающе.

Я пожал плечами.

– Васька-юродивый, кажется.

Иван Ефимович кивнул.

– Сюда давай, под навес вот... Солнце печёт.

Он снова протер лицо, на этот раз платком, который вытащил из кармана, и указал рукой на небольшой деревянный навес, что-то вроде дачной беседки, под которым стояли простой стол, а с двух сторон от него две лавки. Хозяин сел на лавку, мне жестом указал на противоположную. Повернулся вполоборота ко двору, где пробегала молодая девушка в простом сарафане.

– Алёнка... Алёнка! А ну, подай морсу холодного, мне и гостю.

Девушка подошла ближе, бросила на меня взгляд, и я увидел, как она вдруг побледнела, словно от испуга. Кивнула, попятилась, не сводя с меня глаз, потом развернулась и побежала прочь.

– Вот ведь чумная... – проворчал Иван Ефимович. – Будто юродивых не видела...

Алёнка вернулась с запотевшим глиняным кувшином и двумя деревянными кружками, поставила на стол, поклонилась.

– Ступай... – махнул рукой Ермолин, и налил по кружкам. Одну подвинул мне. Я осторожно попробовал, и после первого глотка с удовольствием осушил кружку чуть не до дна. Сам Иван Ефимович тоже вволю напился, и со стуком поставил кружку на стол.

– А теперь, юродивый... – он посмотрел на меня из-под бровей, – толкуй. Дочка спит покудова...

Я заговорил.

– Самое главное, Иван Ефимович, что ваша дочь не одержима никакими бесами. Это такая болезнь... хворь. Эпилепсия. По-вашему – падучая.

Ермолин вытер усы и бороду и тяжело вздохнул.

– По-вашему... А то я не знаю. Чай, не глупее вас, немчинов. Не впервой у нее. Уж и заговаривали, и отмаливали, и лекарям показывали, и травникам, а все без толку. Как жара, али в светлице душно натоплено, так и трясет. Бывал тут зимой один, тоже из ваших, из немчинов... Сказывал про хворь. Кровь велел пускать, да голодом морить... Вот... А девка на глазах сохнет...

Вот и причина.

Я мысленно застонал.

– Иван Ефимович, нельзя, нельзя!... Какое кровопускание, какой голод... Девочке наоборот, силы нужны, и покой!.. Кормите её, хорошо кормите, мясо жирное, молоко... А сладкого, наоборот, не давайте, совсем не давайте, избыток сахара может провоцировать приступы...

Иван Ефимович пробурчал про себя:

– А жена, Марья, ей все мед да пряники тайком подсовывает... Одна она у меня, Софья-то, понимаешь, юродивый? Не дал Господь наследников... Ей на выданье скоро, а кто ж такую хворенькую возьмёт... Хоть сундук золота в приданое дай... Сам помру, а дело оставить некому будет...

Я продолжал:

– И старайтесь обеспечить девочке... Софье, покой. Яркий свет, резкие звуки, усталость, сильные волнения – от всего этого приступы и случаются. Есть и другие причины, конечно, но, если следовать этим правилам, частоту приступов можно заметно снизить. Травы давайте успокоительные, валерьяну там, пустырник, кипрей... иван-чай, то есть...

Ермолин вдруг резко перегнулся через стол, схватил меня за руку, не обращая внимания на грязь и запах, пытливо заглянул мне в лицо, и тихо, но с жаром, пылко спросил:

– А излечить дочку можешь, юродивый? Ты же божий человек, твое слово силу имеет... Христа ради прошу, помоги, ничего не пожалею, вот те крест...

И, как водится, перекрестился трижды, не выпуская в то же время мою руку.

Вот так удача... А я уже задумался, как его уговорить пустить ещё раз осмотреть девочку.

Я медленно, серьезно кивнул.

– Могу, Иван Ефимович. Только надобно мне для того руки на нее возложить.

Десяти минут будет достаточно.

Глаза Ермолина загорелись, как у человека, получившего нежданную надежду, когда, казалось бы, все уже окончательно потеряно.

– Пойдем!

Он вскочил, потянул меня за руку.

– Пойдем, в светлице она... Да пойдем же скорее!

Я вытянул из-за стола ноги, и с сомнением оглядел. С такими ногами не в светлицу, а, в лучшем случае, на скотный двор... Да и то, свиньям будет неприятно.

Иван Ефимович увидел, и всплеснул руками.

– Да ты что, юродивый, ты что!.. Плюнь, пойдем, Христом богом молю... Намоют, дело нехитрое...

Я с сомнением сказал:

– Иван Ефимович, может, лучше все же подождем, пока Софья проснётся?

Нет. Сейчас подходящий момент. Ее разум не помешает духу. Если будет бодрствовать, испугается, будет нервничать. Это осложнит работу.

Ну что ж, подходящий, значит, подходящий...

– А впрочем, не будем тянуть. Веди, Иван Ефимович, а то неведомо мне, где светлица.

О том, что мне неведомо, собственно, и что такое "светлица", я говорить не стал.

Иван Ефимович шел быстрым шагом, чуть не бегом, то и дело оглядываясь, в обы убедиться, что я иду следом. Он провел меня в дом, сквозь прохладное полутемное помещение первого этажа, разделенное внутри, по крутой деревянной лестнице, наверх, и распахнул дверь.

Мы вошли в большую, светлую комнату. У дальней стены стояла русская печь, ближе к центру стол, накрытый белой скатертью. В одном из углов, высоко, отдельная полочка с иконами. Полы дощатые, чисто выскобленные. Большой сундук, накрытый вышитым полотенцем. Не дом, а музей русского быта. Иван Ефимович стянул сапоги у самого порога, и потянул меня дальше, через всю комнату, к ещё одной, но уже маленькой двери.

Чтобы войти в светлицу, мне пришлось сильно пригнуться. Дочь купца, Софья, лежала на постели, а ее мать, Марья, сидела на кровати рядом. Она держала спящую девочку за руку, и что-то едва слышно шептала про себя.

Когда вошли мы с Иваном Ефимовичем, она подняла глаза, вскочила, схватила платок, и быстро накинула его на голову. Посмотрела вопросительно на мужа, и поклонилась. А потом бухнулась на колени.

– Встань, Марья... – негромко сказал ей муж, и, взяв за руки, помог подняться. – Господь наш избавителя послал... Не зря день такой сегодня...

Я подошёл ближе к кровати девочки, поставил посох у стены.

– Иван Ефимович, а сколько лет дочке?

– Десять по весне стало...

Не выглядела Софья на десять лет, никак не выглядела. Маленькая, худенькая, бледная.

– Задержка развития? Может, натальное какое поражение ЦНС?

Нет. Просто порода такая, посмотри на мать. К тому же, последние полгода девочку усиленно морят по велению заезжего лекаря.

– Что мне нужно сделать?

Ты действительно хочешь этого?

– Что за вопросы? Разумеется, хочу, иначе зачем бы я сюда пошел вообще? Девочку спасать надо.

Положи руки ей на голову, и дай волю своему желанию. Остальное сделаю я.

Иван Ефимович тихо подошёл ближе и шепотом спросил:

– А ты с кем сейчас толкуешь, юродивый?

Я замешкался на мгновение, а потом многозначительно ткнул пальцем в потолок. Иван Ефимович понимающе кивнул, и отошел обратно, к жене, которая стояла у стены, молитвенно сложив руки перед грудью.

Что ж... Приступим.

Я опустился на колени рядом с изголовьем и протянул руки к голове девочки.

Перекрестись.

– Что?

Перекрестись, дубина. Трижды.

Я послушно трижды перекрестился, и осторожно, стараясь не потревожить спящего ребёнка, положил руки ей на голову. Не удержался, и ласково погладил по мягким волосам. Софья слабо вздохнула и застонала. Мать тут же рванулась вперёд, но Иван Ефимович удержал ее.

– Не мешай, Марья...

Я начинаю. Приготовься, может быть неприятно.

Ладони закололо тысячами мелких игл. Потом появилось тепло, сначала немного, но с каждой секундой сильнее. Я чувствовал, что сквозь мои руки словно струится горячая вода. Терпимо, в общем-то, хотя изначально я вообще не предполагал, что этот метод лечения будет создавать мне какие-то неудобства.

В висках застучало.

Терпи, осталось немного.

– Да терплю уж, не бросать же на полпути.

Почти всё... Всё. Девочка здорова. Потоки стабильны, очагов патологической активности нет.

Я, пошатываясь, встал на ноги. Голова кружилась. Я схватил посох и опёрся на него.

– Дух, какого...

Я предупреждал. Ты отдал ей часть своей жизненной силы. Это пройдёт, нужно поесть и отдохнуть.

Я повернулся к родителям, и выдохнул:

– Все, Иван Ефимович, Марья... Здорова дочка. Нет у нее больше падучей.

Принюхался.

– И это... Окно откройте, что ли. Пусть проветрится комната. А то проснется Софья, а у нее бомжами немытыми воняет.

Софья улыбалась во сне. Лицо ее порозовело, и девочка уже совсем не выглядела больной. Мать подбежала к кровати, замерла на мгновение, и принялась целовать дочку в лоб, чуть не плача от радости.

– Софьюшка... Доченька... Господь наш избавитель...

И быстро зашептала молитву.

– Как благодарить тебя, юродивый? —негромко спросил Иван Ефимович. Он сам едва сдерживался, глаза покраснели, видно было, как хочется ему обнять и расцеловать жену и дочь. – Чего хочешь, проси, ничего не пожалею...

Я усмехнулся, продолжая опираться на посох для надёжности.

– Иван Ефимыч... Будь человеком, дай пожрать, а?

***

Оказалось, что в честь дня Преображения (так иначе называли Яблочный Спас), и без моей просьбы планировался небольшой праздничный ужин. За общий стол меня, впрочем, не пригласили, а накрыли все под тем же навесом на дворе. Странным образом здесь сочеталось и уважительно-подобострастное отношение к юродивым, вроде меня, и опасливо-настороженное. С одной стороны, просили благословения, с другой, могли и прочь погнать.

На стол мне поставили два пирога, один, судя по запаху, с яблоками, другой с рыбой, да кувшин кваса. Пироги были ещё горячие, и аппетитно исходили паром. Подавала все те же странная дворовая девушка Алёнка. Она поставила блюда на стол, но не ушла, а осталась стоять рядом, буравя меня глазами, словно ожидая чего-то. Жрать хотелось страшно, а под присмотром как-то неудобно. Так и будет стоять, что ли?...

– Дыру прожжёшь... – буркнул я, придирчиво выбирая кусок.

– Ой...

Алёнка испуганно выпучила глаза.

Я сделал страшное лицо, наклонился к ней и басом сказал:

– Бу-у!

Алёнка что-то жалобно пискнула, развернулась на месте, махнув подолом, и умчалась прочь.

Все же есть некоторые плюсы в том, чтобы быть юродивым. Многое сходит с рук. Я потащил с блюда кусок пирога.

Иван Ефимович появился, когда я держал в каждой руке по последнему куску пирогов, откусывая от каждого по очереди. Он уселся на лавку напротив.

– Спасибо тебе, Василий-юродивый.

Я отмахнулся, продолжая жевать. Дескать, ерунда. Ефимыч покивал, думая о чем-то своем. Потом снова позвал Алёнку.

– Мяса подай гостю.

Та явно опешила.

– Иван Ефимович, так ведь... Не готовили нынче...

– Подай. – с нажимом повторил купец. – Коли нет, так в погреб спустись, колбасы принеси.

– Иван Ефимович...

– Не перечь! Кому перечишь, дурная? Вот батюшке твоему пожалуюсь, пущай тебя обратно в слободку вашу забирает! Сказано, неси, значит неси!

Алёнка, чуть не рыдая, убежала, но скоро вернулась с порезанными на части двумя кругами домашней копчёной колбасы на блюде. Поставила на стол.

– Не побрезгуй, отведай. – Иван Ефимович подвинул блюдо в мою сторону.

Меня долго уговаривать не надо было. Я цапнул с блюда кусок, и сунул в рот. Хороша колбаса. Правда, соли маловато.

– Так, стало быть, Христа ради юродствуешь?

– Угу. – я кивнул с набитым ртом.

Иван Ефимович медленно задумчиво покивал, и вдруг резко ударил кулаком по столу.

– Так почто же ты, пёс лукавый, в пост мясо вкушаешь?! – с горечью спросил он. – Али я нехристя-безбожника в свой дом пустил? Говори, как есть, кто таков!

Глава 4

Кусок колбасы встал поперек горла.

– А мне ведь сразу показалось, что с тобой неладно... Чудной больно... Думал, дурак, да уж толкуешь складно да ладно, дураки так не умеют... Говоришь, Христа ради, а сам оскоромился, и креста перед едой не положил на чело... Как есть нехристь... А я тебя в дом пустил...

Иван Ефимович обхватил голову руками.

– Что и думать, не ведаю... Софья, как проснулась – радостная, улыбается. Говорит, сон, мол, батюшка видела, как сошел с небес ангелочек малый, весь золотом сияет, да молвил мне, что я теперь совсем здоровая... – глухо продолжал он.

Девочка увидела своего духа, будучи в физическом воплощении. Очень крепкая связь. У нее огромный потенциал.

– Кому и верить... Господи, помилуй... – Иван Ефимович перекрестился. – А ведь по всему выходит, что ты тать беглый... Из немцев, оттого и порядков наших не блюдешь... Личиной юродивой прикрылся... Какой грех на тебе, от кого таишься, про то и знать не желаю... А уж чем чудо творишь – одному Господу и ведомо, он тебе и судья, не я...

Я откашлялся.

– Иван Ефимович...

Он снова ударил кулаком по столу.

– Молчи, молчи, лукавый! – Иван Ефимович несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. – Ты вот что... За Софью тебе век благодарен буду, молиться стану, за здравие поминать... А только уходи. Нет тебе места в этом доме. Не за грех твой тайный, за то перед Господом отвечать станешь, как время придёт... За ложь твою поганую. Уходи подобру. Так и быть, никому не скажу.

Я хотел было сунуть в рот ещё кусок колбасы, но вовремя одумался. Не стоило зря смущать человека, который и без того в полном смятении.

– Знаешь, что, Иван Ефимович... – сказал я негромко. – Ты вроде мужик толковый, неплохой. Не хочу, чтобы ты попусту терзался. Нет у меня ни греха за душой, ни худого в мыслях. Давай так: я тебе всю правду, как на духу, а ты уж сам реши, верить или нет. Договорились?

Он выпрямился, нахмурился и спросил с подозрением, словно ожидал какой-то совсем другой реакции.

– Мужики в поле пашут... Поклянешься?

– Легко.

– А крест поцелуешь?

– Да сколько угодно.

Иван Ефимович трясущимися руками вытащил из-под ворота рубахи немалый деревянный крест на длинном шнурке, и, не снимая с шеи, протянул мне.

– Целуй да клянись.

Я послушно трижды поцеловал крест.

– Так вот, Иван Ефимович, дело тут такое... Ты, в общем-то, прав. Я не местный, но никакой не немец. Русский я, с ног до головы. А порядков не знаю... Зовут меня Максим Юрьевич Романов, а вовсе не Васька-юродивый. Я врач, по вашему – лекарь, знахарь, что ли...

Иван Ефимович крякнул.

– Романов? А не из...

– Не перебивай, Иван Ефимович. Так вот... Родился я далеко в будущем, понимаешь? Лет через четыреста. Но так вышло, что там я умер, а здесь возродился, только вот сегодня утром, в теле вот этого самого Васьки. А заодно получил дар лечить больных.

Иван Ефимович нахмурился.

– А что, через четыреста лет уже и поста не блюдут?

Ох, Иван Ефимович, знал бы ты, чего там только не "не блюдут"... Кондратий бы тебя схватил, как пить дать.

– Там... Другие порядки будут. Да неважно это. Главное, что я не по злому умыслу, а по незнанию. Не колдун я, и не безбожник, и даже не тать беглый. В жизни никому зла не творил, и не собираюсь. Веришь ли, Иван Ефимович?

Тот поскреб переносицу.

– Там умер, стало быть, а тут воскрес... А складно выходит... И день-то подходящий... И имя подходящее, аккурат на Максима Исповедника...

Он глянул на меня.

– А ведь, коли не лжешь, по всему выходит, что ты блаженный и есть. Через благодать Божью воскрес да умение лекарское обрёл.

То есть вот такой вариант в его картину мира вполне вписывался, а что кто-то не в тот день кусок колбасы съел – так чуть не до истерики! Чудное время, однако.

–... а лгать ты, креста целовавши, не должен... – продолжал задумчиво уже больше про себя Иван Ефимович. – Стало быть, блаженный и есть... А что порядков не блюдешь, так на то и юродивый... Ох, Максим, Романов сын, запутал ты меня! Блаженный, юродивый...

Я поднялся.

– За еду спасибо, купец Ермолин. А скажи, где бы переночевать можно?

Иван Ефимович вдруг схватился за сердце.

– Так что же, выходит, я Божьего человека блаженного оскорбил да погнал? Ох ты мне... Господи, помилуй грешного...

Он повалился на колени, продолжая бормотать, и принялся кланяться лбом до земли.

– Помилуй, помилуй...

Я вздохнул. Происходящее начинало утомлять. То еретиком да беглым разбойником называют, то в ноги падают после рассказа, который в моем времени привел бы меня прямиком в психушку. Из крайности в крайность.

– Встань, Иван Ефимович, и успокойся. Ничего плохого ты не сделал, и греха на тебе за то нет. За семью да дом радел, дело благое. Встань, говорю, благословить тебя желаю.

Поднимать его пришлось силой, вставать добровольно Иван Ефимович категорически отказывался, продолжая колотиться лбом о землю. Я трижды перекрестил его.

– А все-таки скажи, где переночевать можно?

– Да куда же... Тут оставайся, нельзя божьего человека гнать... – забормотал Ермолин.

– Иван Ефимович... Охолони, а? Сколько можно, вроде мужик в летах, а паникуешь, как дитё малое. Нормально все, говорю, не в обиде я. А оставаться – хуже будет. Люди твои дворовые все шептаться станут да страху наводить, а там и по городу сплетни пойдут, жизни тебе да семье совсем не станет. Надо оно тебе? Вот и я думаю, что не надо. Говори, куда податься можно, да пойду я. А то дело к ночи, а в августе ночами зябко уже.

Иван Ефимович дрожащим голосом сказал:

– А там же, при церкви, богадельня есть... Божьего человека завсегда примут... вот я сейчас человека кликну да слово замолвлю...

Слово он замолвил крепко, потому что в церковную богадельню меня провели без всяких вопросов. И на этом мое впечатление о Москве шестнадцатого века, как о лубочном городе с открытки, рассеялось без следа. Богадельня напоминала в лучшем случае локацию из хорошего фильм ужасов.

Она представляла собой небольшое каменное строение в один этаж, с узкими окнами и скатной крышей, и находилась на самых задворках церковной территории.

Отвратительный запах ударил в нос ещё за несколько шагов до входа, перебив даже мой собственный, с которым я уже отчасти свыкся. А уж когда я потянул на себя скрипучую дверь, волна тошнотворной вони окатила меня с ног до головы. Я закашлялся, стараясь удержать внутри недавно съеденное.

Запах немытых тел, пота, испражнений... Кроме того, внутри было темно. Последний вечерний свет почти не попадал внутрь через маленькие оконца под самым потолком. Я попытался присмотреться, не входя внутрь, и увидел множество тесно стоящих, грубо сколоченных коек, на которых лежали или сидели люди. Кто-то лежал, скрючившись, и надсадно кашлял, кто-то сидел и раскачивался, обхватив себя руками и мыча. У самого порога кто-то лежал прямо на полу. Он недовольно заворчал и отодвинулся с моим появлением. По ноге пробежало что-то мягкое и пушистое.

– Господи, помилуй... – потрясённо пробормотал я, и уже машинально перекрестился. – Это что за...

Откуда из дальнего, самого тёмного угла, раздался хриплый голос.

– О, Васька явился, гулёна! Пожрать есть? Заходи давай, чего встал, как истукан!

Кажется, кто-то помахал мне рукой.

В прошлой своей жизни мне, конечно, доводилось видеть всякое. Притоны, провинциальные приюты и дома ухода, но это... Я почувствовал, как волосы на голове шевелятся от ужаса. Сунул пятерню в спутанные космы, и понял, что это вши обрадовались возвращению в родную обстановку. С отвращением вытер раздавленное насекомое о стену, и подумал, что на улице, скорее всего, будет не очень холодно, а ночёвка на свежем воздухе, в общем-то, полезна для здоровья.

Я закрыл дверь, и пошел куда-то дальше по церковному двору, чтобы найти место, куда не доносилась бы вонь. Сделать это оказалось непросто, потому что запах словно намертво впитался в мои тряпки и волосы. В конце концов, я просто упал на траву, и молча уставился на ярко-алое заходящее солнце. Кажется, такой цвет означает, что завтра будет ясная погода...

Многовато событий для одного неполного дня. Церковь, лечение Софьи, выяснение обстоятельств с Иваном Ефимовичем... Усталость навалилась как-то разом, захотелось лечь и заснуть. Интересно, который час? Наверное, ещё и девяти нет. Прежде я редко ложился спать раньше полуночи.

Здесь живут по солнцу.

– Да понятно... – вяло ответил я. – С закатом ложатся, с рассветом встают... Или это называется "с петухами"?

«С петухами» означает ещё до рассвета.

– Угу...

И тут до меня окончательно дошло, в какой ситуации я оказался. Электричества нет, интернета, смартфонов, автомобилей... Простейших лекарств... Водопровод, канализация... Я застонал. Кажется, где-то глубоко внутри, подспудно, я до сих пор был уверен, что этот мир просто играет со мной, припрятав все привычное где-то за декорациями каменных палат, дощатых мостовых и церквей, как в телешоу, и, когда наиграется, жизнь станет более-менее прежней. А декорации взяли да и оказались самой что ни на есть реальностью.

– Ты видел, что там внутри творится?! Это же... Да если смывы взять, учебник инфекционных болезней покажется сборником детских сказок! Вши, глисты, дизентерия в полный рост... Там же даже туалета нет!

Я вспомнил о кашляющих.

– Ещё и туберкулёз наверняка!

Это шестнадцатый век. Таковы реалии их жизни. Это все воспринимается совершенно обыденно. Они не знают, что можно как-то иначе.

– Теперь это реалии и моей жизни, знаешь ли. И мне эти реалии совершенно не по нраву.

Тебе придется свыкнуться. Как ты правильно заметил, теперь это и твоя жизнь. И тебе придется принимать ее правила.

Я не стал отвечать. Солнце почти село, и густая темнота августовской ночи опустилась на двор, Потянуло свежестью. Зазвенели осмелевшие комары, застрекотали кузнечики.

– Слушай, а не многовато ли правил?

Я сорвал травинку и сунул в зубы. Потом откинулся на спину и сцепил руки за головой.

– Я же всю свою жизнь так и жил – по правилам. Сюда не лезь, туда не высовывайся... Как бы чего не вышло... Работа по графику, отдых по графику... О чем думаешь, о чем мечтаешь – никому не интересно... Туда-сюда, день за днём, рот не открывать, глаза не поднимать, голоса не подавать... Оболочка есть, а человека в ней будто и нет... Даже сейчас, вот там я умер, а ведь это же вообще ничего не значит...

Умер Максим, да и х...

–Дурацкие у тебя шутки.

Извини. Так о чем ты мечтал?

– Что..?

Ты сказал, что никому не было интересно, о чем ты мечтал. Мне интересно. О чем?

– Да блин, сложный вопрос... Мне кажется, с какого-то момента я вообще перестал мечтать о чем-то. Это было... – я задумался. – Страшно было мечтать, понимаешь?

Понимаю.

– Если я думал о том, чего действительно хочу, человек внутри моей оболочки просыпался и возмущался. Напоминал о себе, требовал жить, а не существовать, не просто выполнять функцию, которую от тебя требует мир. А разорвать этот замкнутый круг... Ну, наверное, возможности были... Но тоже страшно.

Я выплюнул пожеванную травинку, и сорвал новую.

И все же.

– Да не знаю я... Думаешь, кто-то когда-то для себя прямо так формулирует? Мечтаю, мол, о том-то и том-то? Это ж как ощущение скорее, стремление. Как будто тянет тебя куда-то.

Я смотрел в небо, где появлялись первые звёзды.

– А если это все не просто так? Может, это и есть мой второй шанс? Шанс жить, быть собой, делать то, что считаешь действительно нужным...

Например?

– Вот прицепился... Людям помогать! Лечить, чтобы не страдали зря! По-настоящему помогать, а не по стандартам и клиническим рекомендациям!

И как ты себе это представляешь?

– Как угодно. Тут же поле непаханное. Сколько всего можно привнести... Асептика, антисептика, гигиена... Вакцинация... Лекарства...

Напоминаю, что это шестнадцатый век. Фармакологических лабораторий и промышленности здесь нет.

– Всегда можно с чего-то начать. Да и я не тороплюсь. Я сделаю все, чтобы изменить этот мир – мой мир – к лучшему. А ты будешь помогать.

Предупреждаю, что смерть на костре по обвинению в колдовстве довольно болезненна.

– Двум смертям не бывать.

Твой случай будет первым.

– Завтра же и начну. Сначала приведу себя в порядок. Помоюсь по-человечески где-нибудь, космы эти отстригу. Одежду найду. Побреюсь...

Не вздумай.

– Что?

А ты видел здесь хоть одного мужчину без бороды?

Я задумался.

– Хм... Не принято?

Скажем так, категорически запрещено. Мужчина без бороды – либо колдун, либо содомит. Неизвестно ещё, что хуже. Может, перед тем, как менять мир, стоит сначала немного его изучить? Так сказать, прочитать инструкцию?

– По ходу разберёмся...

***

Если кто-то считает, что спать ночью в августе на траве приятно, он сильно ошибается. Во-первых, меня практически до костей обглодали комары. Назойливый звон над ухом не прекращался ни на секунду, и я толком даже не мог заснуть. Может быть, местные коренные и привычные, но я-то воспринимал все как человек двадцать первого века! И спать я привык к темноте, тишине и, желательно, с подушкой. Это – во-вторых. Потому что хотя бы более-менее удобно улечься не получалось. Я пытался положить под голову то кулак, то локоть, но не выходило. В-третьих, холодно стало почти сразу. А под утро стало ещё и мокро, потому что выпала роса. В-четвёртых, оказалось, что, когда дух говорил "с петухами – это ещё до рассвета", он слегка преуменьшил. Петухи начали орать очень, очень задолго до рассвета. Никогда бы не подумал, что в Москве может быть столько петухов.