Текст книги "Юродивый (СИ)"

Автор книги: Руслан Ромальдович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 20

Домой добирался впотьмах. Утянуть свечу из земской избы не догадался, а если бы и догадался, что толку? Стылый сентябрьский ветер выл и метался, как истосковавшийся на цепи пёс, и свечу задул бы, даже не заметив. Тут нужен был факел, крепкий, просмоленный, да где ж такой взять?. Благо, на узких улицах Калашной слободы я уже более-менее ориентировался.

Страшная слабость, накатившая на меня после показательного выступления, никак не проходила. Сердце с каждым неровным ударом проваливалось куда-то в живот, в ушах звенело, перед глазами плавали зернистые цветные круги.

"Ритм сорвал, что ли..." – с каким-то равнодушием подумал я. "Явно давление упало... И куда только этот смотрит...".

Как оказался дома, не помню. В полуобмороке ввалился в сени, слабо порадовался про себя, что Василич и Стёпка уже спят. Не хотел показываться в таком состоянии: хорош лекарь, за самого впору молиться...

Лавку в сенях, которая служила мне и кроватью, и тумбочкой, и одёжным шкафом, я уже несколько дней назад переставил ко внутренней, тёплой, стене избы. Василич с наступлением осенних холодов наконец сподобился предложить мне перебраться внутрь, но я пока отказывался: с натопленной печью духота в избе стояла страшная, а в сенях ничего, свежо.

На лавке старик предусмотрительно оставил для меня миску каши и сухарей. Я схватил ложку, принялся жадно набивать рот остывшим распаренным овсом, глотал, почти не жуя и не чувствуя вовсе никакого вкуса. Потом в дело пошли сухари. После еды захотелось пить, пришлось выйти на двор к колодцу. Состояние немного улучшилось: по-крайней мере, в глазах перестали летать цветные круги и пятна, а сердце заработало ровно, хотя каждый удар все ещё отдавался гулом в ушах.

Внезапно с непреодолимой силой потянуло в сон. Я повалился на лавку, натянул на плечи тулуп, и закрыл глаза. Надо будет потолковать с зелейником Никитой насчёт трав, наверняка у него есть что-нибудь укрепляющее... Попринимать для бодрости... Элеутерококк там какой-нибудь, или женьшень... Хотя нет, женьшень это же откуда-то из Китая... А у нас ещё даже Сибирь не освоена...

Наутро, после того, как готовые калачи вынули из печи и сложили в повозку, я отказался ехать с Василичем и Стёпкой на рынок, сославшись на плохое самочувствие. Тесто, впрочем, с осторожностью, прислушиваясь к ощущениям, но зарядил жизненной силой, так что калачи вышли не хуже, чем прежде – красивые и ровные. Старик проворчал что-то насчёт хлипкой молодёжи, которая боится честного труда, но настаивать не стал – подозреваю, что выглядел я до сих пор паршиво. Василич лишь коротко спросил, как прошёл сход, я так же коротко ответил, что всё в порядке, и мне дозволено отныне заниматься лекарством в открытую. Василич кивнул, и больше мы об этом не говорили.

Когда ворота за повозкой закрылись, я поплёлся прибирать в хлебной избе, и, пока руки машинально выполняли ставшую уже привычной работу, я обдумывал случившееся. Кажется, вчера, сдуру поддавшись куражу, я действительно подошёл опасно близко к границе своих возможностей. Я вспомнил момент, когда сила хлынула из меня неконтролируемым потоком. Сколько же я там её оставил? Видимо, дух не шутил, когда говорил, что у моих запасов живы есть предел.

Я резко остановился и выпрямился, едва не выронив на землю ковш, который отмывал от успевшего присохнуть теста. Жива..? Это что ещё такое...?

Незнакомое слово, однако, отзывалось в голове привычно и приятно, оно облекало моё представление о жизненной силе, как удобная старая кофта, будто я использовал его всю жизнь. Я хмыкнул про себя, и продолжил мыть посуду. Шуточки старой памяти, судя по всему, этим словом пользовался Василий...

Что ж, а ситуация-то – тревожный звоночек. Я рассчитывал, что с помощью своей силы смогу творить настоящие медицинские чудеса, но, если каждый раз меня будет так накрывать, долго я не протяну. Но почему, что случилось? Что изменилось? Ведь до сих пор всё было хорошо! Маленькая Софья Ермолина, мужчина, который пострадал на пожаре в Стрелецкой слободе, да даже сам Василич... Ни разу мне не становилось плохо после использования живы для лечения. Да, хорошо, в этот раз я потерял контроль и потратил больше, чем в предыдущие разы, но всё равно...

Грустный вывод пришел сам собой: мои запасы истощились. Я что-то делал не так, и не успевал восстанавливаться. Редких занятий с посохом моему телу не хватало для поддержания хорошей формы. Василий определённо уделял своему физическому состоянию больше внимания. Я вспомнил, как ловко управлялся в драке, когда тело перехватывало контроль.

Василий был мастером своего дела, сомневаться не приходилось. Такой уровень владения боевыми искусствами достигается не за год и не за два, это длительный и интенсивный процесс, состоящий из регулярных тяжелых тренировок. К этому тело и было приучено, в таких условиях находилось в оптимальной форме, и, следовательно, обладало максимально возможным запасом живы. В какой-то степени это подтверждало слова Алёнки о том, что Василий находился на службе в стрелецком войске. Кому же ещё и зачем могло понадобиться умение махать кулаками и бить лица на порядок ловчее других парней? До секретных служб и суперагентов здесь ещё, кажется, не додумались.

Выходит, если Василий пропал весной, то к нынешнему моменту моё тело около полугода не получало привычных нагрузок, и продолжало слабеть с каждым днём. Профессиональные спортсмены в моем времени после такого периода простоя проходят длительную реабилитацию, и то не всегда возвращаются на прежний уровень, а я, даже в таком состоянии, растренированный, ощущал себя абсолютно здоровым, и не переставал радоваться своим крепости и выносливости. Интересно, каков же он был на пике своей формы..?

Я недовольно одёрнул себя: не он. Василия больше нет, и пора бы уже перестать ежеминутно оглядываться в поисках призрака. Каков я был на пике своей физической формы, когда занимался привычным и любимым делом? Какими запасами живы обладал, для чего использовал, и на что был способен?

Слово ещё это дурацкое – "жива"... Всплыло же откуда-то... Нет бы что-то полезное вспомнить... Да хотя нет, нормальное слово. Есть в нём что-то такое, душевное, что ли.

Эх, Василий, Василий... Ну не мог ты, в самом деле, чем-то другим заниматься? Лыжами там, футболом... Ну не хочу я драться, не люблю! А тренироваться нужно! Заняться чем-то другим прямо сейчас? Можно, конечно, научить шахматного гроссмейстера бегать, но никогда он не пробежит стометровку с мировым рекордом, а чемпион мира по тяжелой атлетике может выучить правила, но, скорее всего, продует первому же мальчишке-разряднику в несколько ходов... К тому же, на все это потребовалось бы время, а времени как раз у меня и не было.

Похоже, выбора нет. Чтобы быстро стать известным лекарем, мне действительно придётся активно и регулярно заниматься... Господи, помилуй, какой бред. Как вообще можно регулярно драться? Дерутся либо для своей защиты, либо в качестве тренировки со спарринг-партнёром. Хоть отправляйся секцию бокса искать...

Я выплеснул на землю воду из вымытой деревянной кадушки, и посмотрел вверх, на серое низкое небо.

– Первое правило бойцовского клуба – никому не говорить о бойцовском клубе, – доверительно сообщил я небесам. Небеса не ответили. Видимо, никто там не был знаком с кинематографом двадцатого века.

Можно, конечно, плюнуть на увещевания духа, и продолжать гнуть свою линию, но что, если тогда я действительно могу лишиться возможности использовать живу в медицинских целях? На одних знаниях теории далеко не уедешь, а с практической частью здесь туговато. Ни тебе лаборатории, чтобы делать анализы крови, ни тебе рентгеновской установки, ни тебе электрокардиографа... Полагаться в диагностике можно только на свои глаза, уши и руки, а уж в лечении всё и того хуже. Что толку определить у пациента дизентерию или инфаркт, если лечить банально нечем? Нет, без живы выдающимся лекарем мне не стать. Неплохим – возможно, но неплохих хватает и без меня, и слухи о них до царя и его окружения не доходят. Нужно тренироваться, много и тяжело тренироваться. Не надеяться, что старая память в один прекрасный день полностью откроется мне, а думать, искать способы и пахать самостоятельно.

С такими мыслями я машинально собрал деревянные кадушки, две дежи, ложки и ковши, которые успел очистить и отскоблить чуть не до зеркального блеска, занёс весь этот скарб в тёмное, дышащее сыростью и запахом свежего хлеба нутро хлебной избы, и аккуратно разложил по местам. Вышел, тяжело опустился на ступени крыльца, и тупо уставился на свои руки. Руки дрожали. То ли от усталости, то ли от тревоги, то ли ещё от вчерашнего не отошёл. Я вздохнул, протёр ладонями лицо. Мои недавние решимость и готовность переть напролом, чтобы изменить мир вокруг себя и изменить историю, который ещё только предстояло случиться, как-то незаметно таяли. Слишком много новых сложностей возникало каждый день, слишком уж мир и история сопротивлялись изменениям.

Я посмотрел вверх. Несмотря на довольно ещё раннее утро, небо темнело и набухало, грозя обрушиться на землю очередным сентябрьским дождём. Бледное пятно солнца едва проглядывало сквозь плотные тучи. Как же Василич со Стёпкой возвращаться будут...?

Внезапно мне показалось, что небо тоже смотрит на меня. Смотрит внимательно, не враждебно, словно ожидая от меня чего-то, и для того придерживает пока дождь. Глупо, конечно, но я понял, что что-то должен сказать.

– Ну чего вот ты это всё, а? – произнёс я неуверенно. – Зачем? Надо оно тебе? Они же вон как все тебе верят, как дети малые, боятся лишний раз сказать или сделать что не так, чтобы не разозлить, а ты... Чем они виноваты? Есть тут и грешники, конечно, но нельзя же всех под одну гребёнку...

Мой голос окреп и зазвучал громче. Я не задумывался о том, что кто-то из соседей может услышать через забор, мои слова были адресованы только туда, вверх.

– Василич, конечно, вредный и ворчливый, ну так он и натерпелся уже сколько в жизни-то? Стёпка вообще ребёнок, с него какой спрос... Фёдор с Марьей жениться собираются...

Перед глазами возникло лицо Алёнки, и горло перехватило.

– Эта вон вообще святая простота, божий одуванчик, блин... – кое-как выдавил я. – Зачем им всем жизнь ломать? Кому не война, так голод, беспорядки... Ну можно же, можно всё исправить, не допустить... Всего-то надо одному старику безумному в нужный момент руку отвести... Я ведь могу, я знаю, у меня и благословение есть от твоего же... Я справлюсь... Ты только подскажи немного... Будь человеком, а? Знак какой подай, что ли...

Но не отвечало небо, молчало, только смотрело сверху спокойно и чуть насмешливо. Не было ему дела до мелкой человеческой возни, у него своих забот хватало.

Я криво усмехнулся, разозлившись на самого себя за слабость.

– Ну и ладно... Я все равно не сдамся. Не дождешься. Буду делать, что могу. За них всех, за каждого, понятно?

Со стороны ворот раздался громкий стук. Кто-то от души колотил кулаком по створкам, отчего те жалобно дребезжали.

– Максим, открывай! – раздался с улицы весёлый знакомый голос, и бухающий стук повторился. – Открывай, говорю, не темни! Я знаю, что ты там, Иван Васильевич сказал!

Я настороженно поднялся с крыльца, но не торопился подходить к воротам, в надежде, что незваный гость, кто бы он ни был, в конце концов уйдет. Но упрямства тому было не занимать, и сдаваться он не собирался. Настойчивый тяжелый стук повторился.

– Макси-им! Открывай, говорю!

Я вздохнул и побрёл к воротам, нарочито медленно, чтобы успеть по пути вспомнить, кому мог бы принадлежать этот голос, но так и не вспомнил. Створка ворот медленно и тяжело сдвинулась, образовав щель шириной в палец, в которой тут же возникло улыбающееся лицо Фёдора с лиловым синяком на левой скуле.

– Ну ей-богу, как татарина встречаешь!

Я вытянул засов, и Фёдор нетерпеливо распахнул ворота. За спиной у него стоял парень, похожий лицом, но моложе. Он смотрел на меня пытливо и оценивающе.

– Брательник мой младший, Степан, – Фёдор небрежно ткнул пальцем за спину. – Твоему мальцу тёзка, стало быть. Ну так впустишь ли?

Я торопливо отошёл в сторону, и пропустил ребят внутрь. Фёдор по-хозяйски огляделся и повернулся ко мне:

– А крышу чего не залатаешь? Скоро снега падут, смотри.

Я пожал плечами.

– Дядька сказывал, доски нынче дороги, да и не достать.

Фёдор нахмурился и почесал затылок.

– Хм... Не дело... Ладно, сведу, с кем надо. Тут вот оно как: брательник, вишь, не верит, – он развёл руками. – Покажи да покажи, говорит, героя, который тебе скулу своротил. Зудит, покою не даёт.

Брательник выглядел хоть и моложе, но заметно крупнее Фёдора, шире в плечах, а ростом не слишком уступал даже мне. Толстая крепкая шея, здоровенные кулаки и широченная грудь давали ясно понять, что тяжелой работы он не боится, а, скорее, наоборот – работа боится Степана. На меня он смотрел с любопытством и каким-то детским восторгом.

– Ну своротил и своротил, чего такого-то? Ты мне тоже славно навалял, – я снова пожал плечами.

Парни дружно загоготали, а Фёдор хлопнул меня по спине.

– Видал? – он ткнул пальцем в синяк. – Специально не свожу. Мне в последний раз по морде попадали... Дай Бог памяти-то...

– На Святки, три лета назад, – прогудел Степан, впервые открыв рот.

– Во! – Фёдор поднял палец, а я лишь в третий раз пожал плечами:

– Ну так и в чём проблема? Другой бы гордился. А так увидят, скажут, мол, Фёдор уже не тот. Ты же, вроде, на кулаках первым считаешься.

– Так в том и беда! – воскликнул Фёдор, – тягаться никто не желает! Веришь ли – боятся! Я ведь и тебя в тот раз приметил оттого, что лицо незнакомое, дай, думаю, попытаю, вдруг согласится! Скучно мне, Максим. Я ведь кулаки страсть как почесать люблю, а не с кем. Вон, – он мотнул головой на брата, – друг дружку по двору валяем.

– Да на кой тебе? – удивился я. – Других занятий нет?

Фёдор только махнул рукой. Несмотря на грозную славу, он, судя по всему, относился к той категории добродушных и открытых людей, которые каждого нового знакомого совершенно искренне записывают в лучшие друзья. Вот и со мной он говорил так, будто знал сто лет, хотя до этого момента наше знакомство ограничивалось довольно нелепой потешной дракой и парой десятков слов.

– Говорю же: скучно. Не тесто же всю жизнь месить, да прибыль считать? Выше головы все одно не прыгнешь. Опять же, для здоровья польза... Ну так чего, покажешь младшенькому, как это ты меня так ловко?

И тут до меня дошло, что Фёдор объясняет исход нашей с ним потешной драки не стечением обстоятельств, не моим удивительным везением (как оно, собственно, и было в действительности), а моим умением драться!

Я усмехнулся и сказал:

– То случайно вышло. Я и драться-то не умею, да и не люблю, сказывал ведь в тот раз ещё.

Фёдор оторопел:

– Да ну? Я думал, ты тогда от скромности... Да лукавишь ведь, Максим! Я ведь крепкого бойца сразу вижу!

– Да вот те крест, друг, – я перекрестился. – В последний раз как бы не ребёнком ещё...

Охочие до молодецких забав братья враз опечалились.

– Ну вот... – расстроенно пробасил Степан, и пихнул старшего брата локтем в бок. – А ты говорил... Дурную затрещину, считай, получил...

Они направились к воротам.

– Но ежели какой вечер размяться охота будет, то я не против, – торопливо, удивляясь собственным словам, добавил я. – А то тоже что-то застоялся...

Небеса надо мной продолжали молчать, но свой знак я получил.

***

– Да не может быть!

Степан стоял на земле в углу двора на четвереньках и тряс головой, затем, охая, поднялся.

– А ну, покажи ещё раз, как это ты! – потребовал он, пошёл на меня и через несколько мгновений полетел вверх тормашками в тот же угол.

Фёдор, который сидел на ступенях хлебной избы, загоготал.

– Слышь, малой, а из вас двоих точно Максим драться не умеет?

Степан, с раскрасневшимся лицом и набухшими венами на бычьей шее, встал и отряхнул портки и рубаху.

– Щас посмотрим ещё, чья возьмёт! – заявил он угрюмо, и снова попёр на меня.

Такие наши тренировки вошли в привычку. Мы собирались вечерами, два-три раза в неделю, когда у нас на дворе, когда у братьев Григорьевых, и от души метелили друг друга, стараясь, впрочем, сильно не портить лиц. Почти сразу, уболтав деда, присоединился к нам и Стёпка, так что Степанов мы теперь звали Большой и Малый. Степан Григорьев тому был весьма рад, ибо дотоле малым считался именно он.

Фёдор, польщённый вниманием, с удовольствием давал Стёпке основы кулачного боя. Прочие же слободские мальчишки, прослышав, с кем водится теперь вчерашний сиротка, враз перестали его задирать, искали общества, и я подозревал, что недалёк тот день, когда на двор Григорьевых явится бить челом, чтобы взял в ученики, целая ватага шумных пацанов. Так прошёл почти весь сентябрь.

Тело моё благодарно отзывалось на привычные занятия. Я чувствовал, что окреп, стал ещё сильнее и выносливее. Запасы живы тоже подросли – это ощущалось в моменты, когда ко мне обращались с больными спинами и коленями. Услуги костоправа в слободе оказались весьма востребованы.

Наука Фёдора, помноженная на старую память Василия, сокрытую в моей голове, делали своё дело. Драться я всё же не учился с нуля, а, скорее, вспоминал; и память, как ни странно, с готовностью отзывалась. Самостоятельно выстоять в одиночку против троих, как в Стрелецкой слободе, я бы, конечно, ещё не смог, но движения мои хотя бы перестали напоминать мельницу на ветру.

А в конце сентября вместе с похолоданием в Москву пришла эпидемия.

Глава 21

– Чего сидишь? – хмуро спросил Василич в один из дней, когда вернулся с рынка и вошёл в сени. – В Кремль-то не кличут, что ли?

Это он так подкалывать меня пытался, насчёт моего"важного дела", о котором я когда-то рассказал ему. С юмором у старика было туго, поэтому шутки выходили больше похожими на упрёки. Но я уже привык, поэтому ответил спокойно:

– Пока не кличут. Да ты не тревожься, застанешь ещё.

Василич только фыркнул (подозреваю, впрочем, что больше для вида, ибо сложившееся положение дел его более чем устраивало):

– Ну вот скоро и удача тебе, показать, на что горазд. Хворь, сказывают, новая пришла. То ли поляки принесли, то ли англичане, не разберешь. Называют ещё... Ину... Инфру...

Так и не вспомнив, он лишь раздражённо махнул рукой.

– Какая разница, отчего к Господу отправляться...

И скрылся в избе, тяжело хлопнув дверью. А я остался сидеть на лавке в сенях, с оторопью разглядывая древесный узор на стене, потому что знал, о чём говорил старик.

Инфлюэнца. По-нашему – грипп.

Если спросить обывателя двадцать первого века, какие крупные эпидемии в истории человечества он знает, скорее всего, тот сразу и без запинки назовёт "испанку" – страшный грипп, в начале двадцатого века заразивший каждого третьего жителя планеты и убивший десятки миллионов. После раздумий, возможно, вспомнит "чёрную смерть" – чуму, много лет свирепствовашую в средневековой Европе. Самые эрудированные назовут "английский пот" – загадочную болезнь с крайне высокой и быстрой летальностью, несколькими волнами прогулявшуюся по всё той же Европе в начале шестнадцатого века, и не пощадившую в том числе многих королевских и около того персон в разных странах.

Пандемию гриппа 1580 года не вспомнит никто, кроме тех, кому положено это знать по роду службы, и в чьё число я входил.

Болезнь в тот год пришла из Азии торговыми путями, и быстро распространилась по Европе. Какой-то запредельной смертностью эта пандемия не отличалась, но грипп есть грипп, так что вероятность тяжёлого течения и осложнений никто не отменял. В слободе четыре десятка дворов, да две сотни людей, из которых многие каждый божий день выезжают на рынок, и там контактируют с огромным количеством других людей. Лучших условий для заноса вируса в слободу и не придумаешь. А в местных условиях, когда живут семьями все вместе, в одном помещении, стоит заболеть одному – и через седмицу сляжет вся слобода. Молодые и крепкие, вроде меня или братцев Григорьевых, отделаются неделей постельного режима, теплого питья и обтираний в случае очень уж тяжелой лихорадки. Старикам, вроде того же Василича, чьи организмы ослаблены, и маленьким детям с ещё неразвитым иммунитетом, может повезти меньше. До вакцинации ещё без малого лет триста, до хотя бы относительно эффективных препаратов и того больше. Да и так, седмица-другая простоя без работы – это упущенный заработок, испорченные зря продукты...

Когда слушаешь обо всех этих событиях на лекции по инфекционным болезням в институте, о парализованной экономике, о тысячах унесённых жизней, все это кажется невероятно далёким и каким-то ненастоящим. Здесь же масштаб пандемии ограничен двумя сотнями соседей, за которых уже (странное дело) чувствуется какая-то ответственность, что ли. Стариков в слободе насчитывалось человек тридцать, маленьких детей – плюс-минус столько же. Итого в группе риска минимум полсотни, из которых человек пять-шесть могут не пережить встречи с хворью – и это по самым оптимистичным прикидкам. Стоили эти жизни того, чтобы попытаться что-то сделать? Для меня – да, поэтому я накинул на плечи телогрейку, на голову натянул странного вида бесформенную шапку, вышел из сеней и отправился искать слободского голову Андрея Яковлевича.

Дверь конюшни была открыта, внутри Стёпка увлеченно вытирал шкуру своего четвероногого друга. Рыжик с крайне довольным выражением морды жевал свежее сено. На крыше конюшни светлым пятном белели свежие доски – Фёдор Григорьев сдержал слово.

Алексей Матвеевич, которого я не так давно избавил от хронической боли в спине, и тем доказал свое право заниматься лекарством, приходился Фёдору и его брату двоюродным дядькой, и, хоть и был калачником, знакомства в Москве водил хорошие. Услышав от племянника, что надо бы помочь хорошему человеку, Алексей Матвеевич расстарался, и недавним утром телега с парой десятков свежих, пахнущих деревом и покрытых каплями смолы, досок прикатила прямо к нашим воротам. По-хорошему, конечно, надо было бы дать им просохнуть, чтобы не повело, но выбирать не приходилось – надвигалась зима, и крыша Рыжикова обиталища срочно требовала ремонта. Это уже потом я узнал, что крыть конюшню тёсом – довольно расточительно, и чаще обходятся тонкими планками или вовсе соломой, а тогда в один день, удивившись собственной сноровке, без особых проблем снял остатки старых досок, которые крошились и разваливались в руках, и положил новые. Крепились доски без гвоздей, а только за счёт собственного веса, и упора в соседние, а навыки работы с топором словно сами собой в нужный момент всплыли в памяти. Стыки между досками тщательно промазал глиной, которую откуда-то притащил Стёпка – парнишка было в радость поучаствовать в важном деле. Ни о каких рабочих рукавицах я, разумеется, с самого начала не подумал, и знатно извозился руками в смоле, так что до конца дня пальцы забавно слипались.

Василич, когда увидел, лишь покачал головой, и с подозрением спросил, откуда добро. Я гордо ответил, что это моё лекарское дело даёт результат. Старик снова покачал головой, и больше ничего не сказал, хотя жаловаться ему было грех, поскольку и его дело благодаря моим ежедневным чудесам со свежим тестом шло в гору. Настолько в гору, что на рынке он перебрался на другое торговое место, с более широким прилавком и подальше от завистливых глаз соседей по хлебному ряду. Те же завистники пытались потом наушничать голове, что старый Калачёв, дескать, дела ведёт нечестно и переманивает покупателей, на что Андрей Яковлевич им ответил, чтобы они сами лучше старались, поскольку покупатель не дурак, и сам понимает, чьи калачи ему больше по нраву.

На рассудительность этого человека я надеялся и сейчас, когда шёл предлагать свой план спасения слободы от надвигающейся хвори.

Праздно шатающихся бездельников вроде меня в слободе не водилось, поэтому людей на улице в этот час было немного. Те, что встретились, останавливались и здоровались – странный псковский племянник Ивана Васильевича быстро стал пользоваться уважением.

Улицы слободы я уже знал, да и было-то их на сорок дворов всего три, да два проулка, так что до дома головы я добрался быстро. Ворота были открыты: люди Андрея Яковлевича только что вернулись с рынка. Сам он до торговли не снисходил, а ограничивался только руководством при приготовлении свежего хлеба – в слободе и без того ему забот хватало. Жил крепко, хоть и не был самым богатым в слободе, держал большой двор да три хлебные печи. Торговать же на рынок ежеутренне отправлялись двое его сыновей, братьев той самой Марьи, которая лукаво строила мне глазки в новогоднем хороводе, а после оказалась невестой Фёдора Григорьева, и, в общем-то, весьма приятной и веселой девушкой.

Нынче братья, сдвинув шапки на затылки, под строгим взором отчитывались отцу о сделанной работе. Я остановился в воротах и кашлянул. Андрей Яковлевич недовольно поднял голову, увидел меня и махнул рукой – обожди, мол. Ну, спешить мне пока было некуда.

У головы финансовый учёт вёлся не как у Ивана Васильевича, на глазок. Оно и понятно: объемы другие, суммы другие, да и сам Андрей Яковлевич по натуре своей был педантичен и въедлив. Принятый от сыновей мешок с монетами он унёс в избу, и долго не появлялся.

– Считает, – пояснил один из братьев. – Пока монетку к монетке не подведёт, не покажется, так что жди.

Я кивнул и поблагодарил. Особой дружбы с ребятами я не водил, поскольку жили в разных концах и пересекались редко, но знал от Фёдора, что будущие шурины его – парни простоватые, но честные и работящие.

– Как торговля? – спросил я больше из вежливости, чтобы поддержать разговор.

Парень вздохнул и развёл руками. Звали братьев Иван и Борис, но кто есть кто, я доподлинно не знал.

– Плохо, – признался он и кивнул в сторону повозки, которая была раза в два больше нашей. – Половину, почитай, взад привезли. Людей на рынке нынче мало совсем. Хворают, вроде как.

Я с понимающим видом кивнул.

– Вот и дядька то сказывал.

Гулко хлопнула тяжёлая дверь избы, на улице снова показался Андрей Яковлевич.

– О, – удивился то ли Иван Андреевич, то ли Борис Андреевич. – Быстро нынче.

Голова подошёл и мрачно зыркнул на сына.

– А потому что считать толком и нечего... Чего тебе, Максим? – обернулся он ко мне.

Один из братьев тут же осмотрительно исчез с глаз недовольного батюшки (второй у дальнего края двора вычищал коня, и участия с самого начала не принимал), а я, обрадованный тем, что разговор сам собой сразу повернул в нужное русло, сказал:

– Да я, Андрей Яковлевич, почитай, за тем же... Люди, сказывают, в городе хворать начали.

– А чего им не хворать? —хмуро осведомился голова. – Чай, все живые и грешные.

Я медленно вдохнул, собираясь с мыслями.

– Тут вишь, какое дело, Андрей Яковлевич... Я эту хворобу знаю. Видал, во Пскове ещё, несколько лет назад.

Голова хмыкнул.

– Стало быть, точно от поляков... Ну знаешь, и чего? Оно и ладно, что знаешь, проще будет.

– Да не будет, Андрей Яковлевич. Зараза это... поганая.

Андрей тут же напрягся и насторожился.

– Зараза? Мор, что ли? Железою? Сызнова? О, Господи, помилуй...

Я понял, что говорит он о бубонной чуме, и поправился:

– Зараза, но не такая. Другая. Не такая страшная.

Андрей Яковлевич в сердцах сплюнул наземь.

– А чего тогда страху наводишь? Не темни, Максим, прямо говори, чего сказать хотел, нет у меня терпения нынче попусту болтать.

Удивительно было видеть обычно сдержанного голову в таком нервозном состоянии, но понять его было можно: больше половины испечённого сегодня хлеба пропадёт впустую, сколько это продлится – неизвестно, а тут ещё и новенький туману решил напустить.

По двору пролетел порыв стылого сентябрьского ветра, который пах близкими первыми заморозками и скорой зимой, и я невольно поёжился: старая, с чужого плеча, телогрейка тепла почти давала, а обзавестись собственной подходящей сезону одеждой я до сих пор не сподобился.

Андрей Яковлевич заметил и покачал головой:

– Одёжа у тебя – срам один, конечно. Юродивый на паперти и то лучше одет бывает. Не позорился бы, ведь не пьянь какая подзаборная.

Я поморщился и махнул рукой:

– Да всё недосуг, Андрей Яковлевич... Да и в холоде человек стареет медленнее. Ну да не о том ведь речь! Я ж чего пришёл? Андрей Яковлевич, я знаю, как слободу от напасти уберечь.

Голова задумался, несколько секунд смотрел на меня внимательно, затем медленно кивнул и сказал уже более спокойно и деловито, будто обрадовался подвернувшейся возможности не думать больше о неудачной торговле:

– Ну, коли так, пойдем в избу, потолкуем. Сдаётся мне, не на две минуты это.

Изба Андрея Яковлевича была больше нашей, светлая, чистая и аккуратная. Чувствовалось, в отличие от бобыльей берлоги Василича, присутствие женской руки. Полы выскоблены до белизны, печь побелена, на столе чистая скатерть, у стен тяжелые сундуки. Ни пылинки нигде, ни паутинки. В дальней стене маленькая, меньше человеческого роста, дверь – там, вероятно, находилась светлица, в которой проводила последние незамужние дни Марья Андреевна. Братья же Иван и Борис обитали в отдельной пристроенной клети с отдельным входом.

Я поискал взглядом красный угол, нашёл, машинально перекрестился.

– Марья! – строгим громким голосом произнёс Андрей Яковлевич. – Еду на стол подай.

За дверью светлицы раздался шум, и в избу выглянула Марья.

– Чего смотришь? – так же строго сказал ей отец. – Гость у нас. Стол накрой, а братьям в клеть снеси.

– Го-о-ость...! – насмешливо прыснула Марья. – Что, Максим, нешто уже все углы во дворе женихом моим посчитал, решил за дела взяться?

Я почесал бороду.

– Ну, Марья, иной-то раз и он меня, бывает...

Андрей Яковлевич цыкнул на дочь. Она притворно вздохнула, вышла из светлицы и направилась к печи.

– Иду-иду, батюшка... Воле твоей покоряюсь.

Она снова захихикала, а из светлицы раздался приглушённый возмущенный голос матери:

– Андрей, а ну не обижай девочку!

Марья засмеялась в полный голос, и украдкой показала мне язык, а Андрей Яковлевич вздохнул и развёл руками – вот так, мол, и живём.

На стол Марья поставила кашу – не разваренный овёс, а настоящую, пшённую: горячую, исходящую паром; ржаной хлеб, копчёное сало и свежий лук. От запахов у меня голова пошла кругом.

Андрей Яковлевич сел, как полагалось, во главе, меня усадил рядом. Отрезал себе изрядный кусок ароматного копчёного сала с темными прожилками, положил на ломоть хлеба, откусил, принялся жевать. Потом откусил от луковицы сразу половину, захрустел.

– Вот, Максим, видал? – сказал он, жуя, и продемонстрировал мне надкусанную луковицу так, словно она была итогом его долгого упорного труда. – Первое средство от всех хворей... Да ты не стесняйся, угощайся.