Текст книги "Юродивый (СИ)"

Автор книги: Руслан Ромальдович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 25

Они стояли за воротами, в лунном свете с неожиданно прояснившегося ночного неба, все пятеро: Андрей Яковлевич, Борис с Иваном, и Фёдор Григорьев с братом Степаном-большим.

Андрей Яковлевич держал на руках дочь.

Фёдор рванулся ко мне, вцепился в плечи, забормотал безумно:

– Максим, Марья моя помирает, спаси, Христом богом молю, спаси!...

Я опешил на мгновение... затем скомандовал:

– В избу неси!

В сенях я бросил на пол тулуп с лавки:

– Клади.

Василич заохал, закрестился:

– Господи, помилуй...

– Василич, неси лучину, сколько есть. Свет нужен.

Андрей Яковлевич бережно опустил Марью на тулуп. Она свалилась, словно куль с мукой, мягко, безвольно. Без сознания. Или...

Василич торопливо зажигал лучины одну за другой. В сенях становилось светлее.

Марья дышала. Но быстро, поверхностно, неглубоко. Кожа на лице бледная, губы сухие, потрескавшиеся. Носогубный треугольник цианотичный. Вены на шее... не набухшие. Уже что-то. Я схватил её за руку. Пульс учащённый, явно за сотню, но ритмичный. Наполнение слабое – давление низкое.

Андрей Яковлевич стоял молча и неподвижно, Борис, Иван и Степан испуганно жались у двери, Фёдор продолжал бормотать "спаси Христа ради".

– Что случилось? – быстро спросил я голову. Тот глухо ответил:

– Днём кашляла, а ночью жена из светлицы прибегла – стонет, мол, хрипит. Я на руки и к тебе.

Я схватил Фёдора за плечо, тряхнул:

– На меня смотри! Сюда!

Фёдор дёрнулся, но взгляд на мне остановил, и замолчал.

– Мне придётся её раздеть, Фёдор. Если что не так – выйди прочь пока. Или сам давай.

Он только быстро закивал, и принялся стягивать с бессознательной Марьи рубашку. Я схватил стетоскоп.

Сердце – тихо, глухо, далеко. Лёгкие – средние и нижние отделы сплошь во влажных мелкопузырчатых хрипах. Сатурация едва ли выше восьмидесяти пяти процентов. Тяжелейшая дыхательная недостаточность. Систолическое давление, судя по наполнению пульса, не дотягивает до ста.

Это шок.

Вирусная пневмония, молниеносная форма. Но как, почему? Молодая, крепкая, здоровая девка, едва ли двадцати лет... Так не должно быть.

Я отбросил стетоскоп, тот с деревянным стуком улетел под лавку. Ладонь на лоб, вторая – на солнечное сплетение. Закрыть глаза. Сосредоточиться.

Дух Марьи отчаянно и бессмысленно сжигал её живу в лёгких, собирая со всего тела, в тщетных попытках дать ей возможность дышать. Но мало было её, живы, потоки... нет, не потоки – тонкие, вялые, тусклые струйки текли медленно, расплываясь и растворяясь ещё по пути, не добираясь до цели.

Да что за чёрт?! Где её жива?! Что произошло?!

Не там смотришь. Ниже.

Я дёрнулся, лихорадочно обшаривая энергетические структуры тела Марьи внутренним взором.

Ниже.

Не понимаю.

Что искать?

Ниже?

Вот.

Крохотное зёрнышко живы, слабое, бледное.

Другого цвета.

Самостоятельное.

Эх, ребята... Не дотерпели до свадьбы-то...

В теле Марьи зарождалась новая жизнь, отбирая все силы и выворачивая наизнанку иммунитет.

И эта новая жизнь стала причиной того, что её собственное тело не смогло справиться с инфекцией.

Для человека в таком состоянии счёт времени идёт даже не на часы – на минуты. Без посторонней помощи прогноз очевиден.

Но здесь есть я. Человек из другого времени, который получил второй шанс, в которого поверили отец и жених этой девушки из шестнадцатого века, к которому пришли за помощью. Юродивый. Блаженный. Мне страшно. Но я знаю, что Марья будет жить. Они – будут.

Я встал.

– Я могу спасти её. Но мне понадобится ваша помощь, – я обвёл всех взглядом по очереди, остановился на Василиче. – Каждого. Вы будете делать то, что я говорю. Быстро и молча. Не задавая вопросов. А когда я закончу, забудете всё, что видели. И никогда никому не скажете ни слова. Поклянитесь.

Тишина в ответ.

– Решайтесь. Времени у неё почти нет. Могу лишь сказать, что это не колдовство. Это лечение, которого вы пока не знаете.

Фёдор вдруг бросился ко мне. Глаза горят, взгляд безумный, лицо перекошено.

– А хоть и колдовство... Делай, что должно, лекарь, только спаси её, а там хоть я в монастырь пойду, до последнего дня отмаливать стану...

Андрей Яковлевич оттащил его в сторону.

– Не колдовство?

Он смотрел на меня напряжённо, будто на незнакомого, впервые увиденного человека. Я молча перекрестился, потом достал и поцеловал нательный крест. Голова кивнул, обернулся и махнул рукой сыновьям:

– А ну, живо!

Те подскочили, встали рядом. Голова зыркнул на Фёдора и Степана-большого:

– Ну?!

Степан схватил брата за плечо, подтолкнул ближе. Они стояли вокруг меня и Марьи в тусклом дрожащем свете маленьких огней, пятеро крупных здоровых мужчин. Чуть позади – Василич. Его присутствие сейчас не требовалось, но попросить уйти в избу у меня язык не поворачивался – хозяин, как-никак. Другие же и вовсе его не замечали.

– Делай, что должно, Максим-лекарь, или как тебя... – хрипло сказал голова.

И я знал, что сделаю.

Давным-давно (хотя на самом деле едва ли два месяца назад), когда я только-только оказался здесь, и под руководством своего духа знакомился с управлением живой, мы неожиданно выяснили, что доставшееся мне в наследство тело хранит множество секретов. Его предыдущий владелец, загадочный Василий, был мастером рукопашного боя, и, что гораздо неожиданнее, знал о живе и умел с ней работать. Умел гораздо лучше меня. Был ли он целителем, лекарем – не знаю, но в критической ситуации, когда мне угрожала опасность, срабатывали старые навыки.

Так и сейчас. В момент, когда передо мной едва жива лежала молодая девушка, чья-то дочь, чья-то будущая жена и мать, эти навыки снова проснулись. Память Василия ожила, и знания хлынули в мой разум. Но не страшным бурным потоком, снося всё на своём пути, нет, – спокойная, широкая, величавая река мягко подхватила меня, окутала, обняла за плечи и шепнула на ухо ободряющие слова. Личность Василия исчезла вместе с его разумом, но нейронные связи в мозге, отвечающие за навыки и умения, сохранились в полной мере, и я получил к ним доступ, словно открылась дверь и меня пригласили внутрь.

Я скинул с себя рубаху, не ощущая холода выстуженных сеней, и снова опустился на колени возле Марьи, одну руку положил ей на лоб – холодный, мокрый – другую на солнечное сплетение. Движения совершились будто сами собой: уверенно, спокойно, отработанно.

– Я держу её. Вы держитесь за меня. Каждый. Где удобно. Плечи, спина. Главное, не мешайте, и что бы ни происходило – не отпускайте. Я могу не слышать и не видеть, но не отпускайте, пока я не скажу.

Голос мой, но в то же время незнакомый, с новыми нотками.

Страх. Недоверие. Чувствую кожей, затылком.

Тишина. Только шумное прерывистое дыхание Марьи. Пять ладоней легли мне на плечи.

Я закрыл глаза.

Живу можно не только отдавать.

Теперь я знал это.

Это запрещенная техника.

А ты мне помешай.

Пауза. Тишина.

Не стану.

Или не сможешь?

Тишина.

Вдох. Выдох. Сосредоточиться. Сконцентрироваться. Отрешиться. Тело помнит. Тело делает. Но не само по себе. Вместе со мной.

Пять человек. Отец. Братья. Жених. Брат жениха, для которого нет чужой беды. Растерянные, напуганные, непонимающие. Но искренне готовые отдать всё для спасения дочери, сестры и невесты. И это помогает мне.

Я чувствую их живу, и она идёт ко мне.

Огненная, бурлящая. Фёдор.

Тяжёлая, медленная, неостановимая. Степан-большой.

Зелёная, как сама жизнь. Андрей Яковлевич.

Белая, в два потока. Иван и Борис.

Я беру их живу, и она подчиняется мне, сливается, сплетается, становится светло-голубой. Моей.

Сначала почки, надпочечники и сосудодвигательный центр мозга – стабилизировать давление. Жива проникает в девичье тело тонкими ручейками, делится на сотни волосков, скользит вдоль артерий, в самые глубины, в каждую клеточку. Я управляю ими, как собственными пальцами – длинными, тонкими, гибкими.

Сужаются сосуды. Выплёскиваются в кровь гормоны. Дух Марьи благодарно подхватывает, рвётся в новый бой. Сильнее сокращается сердце.

Сердцу тоже нужна помощь. Вирус атакует мышечные клетки, повреждает, разрушает. Воспаление. Миокардит. Жива струится к миоцитам, мягко омывает каждый, очищает, укрепляет.

Зря дух говорил, что уничтожить возбудителя в случае инфекционных болезней нельзя.

Можно. Я – могу. Я вижу каждый вирион, оплетаю его, растворяю. Я скольжу вдоль мышечных волокон, уничтожаю врага. Без пощады.

Секунды идут. Я работаю. Я могу.

Появляется мой дух. Вытянутая фиолетовая фигура, силуэт без лица. Летит рядом. Он не говорит, но от него приходит понимание, что я слился с живой, покинул тело и ушёл вглубь.

Ах, да. Точно. У меня есть собственное тело где-то там. Но это неважно.

Появляется второй дух, серебристый. Марьин. Я хочу сказать, чтобы он занялся ребёнком, но не помню слова. Серебристый дух понимает и стремительно исчезает вдали.

Я мчусь в лёгкие. Мой главный бой там. Гнездо врага. Крепость.

Ещё издали я вижу, как лопаются один за другим альвеолоциты, выбрасывая наружу тысячи новых вирусов. Я врываюсь с хохотом, упиваюсь силой, стремительно растекаюсь бесчисленными миллионами щупалец в стороны, нахожу и разрываю каждый покрытый шипами вирион, готовый внедриться в клетку, выдираю из него нити РНК. Никакой пощады. Потому, что я должен. Потому, что могу. Потому, что я больше не боюсь делать то, что считаю правильным.

Разрушение клеток прекращается. Уровень цитокинов стремительно падает. Тучные клетки прекращают выделять гистамин. Я вижу каждую молекулу. Нейтрофилы и макрофаги повинуются, снижают активность, расползаются в стороны, прочь, обратно в кровь. Мимо меня проплывают молекулы арахидоновой кислоты, которые уже не станут простагландинами. Проницаемость стенок мельчайших капилляров снижается, спадает отёк. Лимфоциты уходят из межальвеолярного интерстиция. Я бережно очищаю стенки альвеол от остатков жидкости и разрушенных клеток.

Фиолетовая фигура передаёт мне знание, что дело сделано, и нужно возвращаться. Я не хочу никуда возвращаться. Я на своём месте, и мне хорошо. Я счастлив.

Фигура стремительно налетает на меня в яростном безмолвном крике, врывается в мой разум.

Что ему нужно? Что такое "Максим"?

Фигура хватает меня, тащит куда-то сквозь темноту. Я отбиваюсь, я не хочу уходить. Ну зачем...

Голоса приближаются, наплывают откуда-то сверху.

– Максим! Максим, Господи помилуй!

Это Василич.

Я открыл глаза. После фантасмагории пульсирующих нитей и потоков свет лучин показался невыносимо слабым. И нет, я не лежал без сознания. Я находился в той же позе, с руками, возложенными на чело и эпигастрий Марьи.

Вот только умирающей она больше не выглядела. Дыхание нормальное, цвет лица розовый, пульс в порядке. Спит.

Я понял, что меня всё ещё держат за плечи, глубоко вздохнул и сказал:

– Всё. Руки можете убирать. Живая она.

Из-за спины послышался единый хриплый стон, Андрей Яковлевич и Фёдор бросились к Марье, обнимая её в четыре руки. Ослабленными они не выглядели. Себя я тоже чувствовал только немного уставшим.

На крыльце мелькнуло лицо жены головы. Она неуверенно топталась снаружи, и всхлипывала, опасаясь входить туда, где происходило что-то страшное и непонятное.

– Марьюшка, доченька...

Я усмехнулся, постаравшись выглядеть дружелюбно, насколько это возможно для двухметрового полуголого детины со множеством шрамов и рубцов на теле:

– Да вы входите, нормально с ней всё. Живая.

Мать ахнула, в мгновение ока преодолела расстояние ото входа, и упала на колени у дочери.

– Господи святый, милостивый, уберёг, уберёг... – донеслось до меня бормотание.

Сени, как и вся изба у Василича, и без того были маленькими, а тут ещё куча народа набилась – сделалось тесно. Я пошарил глазами, и за спинами молча стоящих Ивана, Бориса и Степана-большого увидел самого хозяина – он жался у стены, особенно маленький рядом с нами всеми.

– Ну-ка, ребята, пропустите...

Я протиснулся к старику, наклонился к уху и прошептал:

– Василич, долго ли я...?

Тот покачал головой и ответил тоже шёпотом:

– "Отче наш" на дюжину раз успел прочесть, не боле.

Минуты три, значит... А по моим ощущениям прошло несколько часов. Хотя, надо признаться, в том странном состоянии и время ощущалось как-то странно. Не ощущалось вовсе, если точнее.

На том уровне бытия ваши обычные определения не применимы.

"На том уровне"... Произошедшее я помнил смутно, но нутром понимал, что сделал что-то совсем неожиданное. Осталось лишь ощущение необъяснимой, всепоглощающей радости.

– Василич, а не было ли ничего такого...? – я с намёком покрутил пальцем в воздухе, не желая произносить слово "необычного". – Огни там, свет какой, звуки..?

Василич глянул исподлобья:

– Окстись, юродивый, какой тебе свет, какие огни... Ежели и было чего, так темно ведь, мало ли чего по темноте примстится...

Я почувствовал, что невольно улыбаюсь.

– Спасибо, Василич.

Старик в ответ только махнул рукой.

Я вдруг вспомнил ещё кое-что очень важное, снова пробрался к мирно спящей на моём тулупе Марье, у которой причитала мать, а отец и жених молча с двух сторон держали за руки.

– Пустите меня, проверю...

Мать Марьи зыркнула на меня подозрительно, готовясь закрывать дочь собой, но наткнулась на жёсткий взгляд мужа, и покорно осеклась.

Сначала я машинально хотел снова положить руку на живот Марьи, но в последний момент понял, что выглядеть это будет странно, и ограничился лбом. И так увижу.

Я потянулся живой и нащупал крохотное зёрнышко внутри девушки – живое, светящееся, ярко-рыжее.

Вот теперь точно всё хорошо.

Делиться новостью с Фёдором не стал. Не моё это дело. Сама скажет, когда поймёт.

Андрей Яковлевич тихо спросил:

– Максим, а дальше-то чего?

Я пожал плечами:

– Да ничего. Пусть отдыхает побольше и ест нормально. Ей сейчас сил много нужно.

Поймал взгляд Фёдора:

– К Покрову на ногах будет.

Андрей Яковлевич встал, засобирался, приноравливаясь снова взять Марью на руки:

– Ну, мы пойдем тогда... Ребята, подмогните... Максим, ты, ежели чего, завсегда...

Но тут вмешался доселе молчавший Василич:

– Ерунду говоришь. Куда по темноте да ветру девку тащить вздумал? Пущай тут спит, невелика беда.

Я поддержал:

– Конечно, не надо её сейчас туда-сюда волочить, только хуже будет.

Жена Андрея Яковлевича тут же заявила тоном, не допускающим возражений:

– Я тоже тут останусь, с дочерью!

– А мы на дворе станем, ежели что, – добавил Фёдор за себя и за брата.

Андрей Яковлевич подумал пару мгновений, кивнул и сказал:

– Ну, коли так...

– В избу-то девчонку снести бы, – проворчал Василич, но я возразил:

– Лишнее это. Там душно, а тут воздух свежий. Дверь закроем, укроем получше, и нормально будет. А ты лучше дров заново в печь кинь.

Андрей Яковлевича быстро скинул с себя сермягу, и заботливо укутал спящую дочь. Фёдор последовал его примеру.

Мужчин решили отправить в хлебную избу, чтобы не помёрзли коротать ночь на дворе. Лавок там не было, но была печь, а посидеть и на полу можно.

Я наконец вспомнил, что неплохо было бы одеться, натянул рубаху, схватил со стены телогрейку и вышел со всеми на двор проветрить голову.

Парни отправились к хлебной избе запаливать печь, а Андрей Яковлевич остался рядом со мной, стоял и молча смотрел куда-то в темноту улицы. Я усмехнулся про себя: ну чисто хирург и ассистент после сложной ночной операции, не хватает только стаканчика с растворимым кофе в дрожащих от напряжения пальцах.

– Максим, – сказал он вдруг куда-то в сторону.

– А?

Ко мне понемногу возвращалась уверенность в себе. Ну а что? Марья жива, все хорошо, тревожиться причин нет.

– Наперво – спасибо тебе. Кабы не ты, без дочери бы остались.

Я махнул рукой:

– Да ладно, чего уж... Как иначе-то?

Такое мы уже слышали и проходили, Андрей Яковлевич. Бумагу в поруку потом едва выпросил.

– А второе... Я ведь со псковскими, Шуйского людьми, намедни сам говорил, знакомец там есть, повидаться ходил... И не удержался ведь, спросил.

Я напрягся:

– И?

– А не было, говорит, у них во стрельцах никогда никакого Максима, который за лекарем в учениках ходил... – сказал голова ровным голосом.

Из хлебной избы доносились приглушенные голоса, над трубой потянулся первый, белый в лунном свете дымок, а мы стояли и молчали. Каждый думал о своём.

Первым не выдержал я:

– И что скажешь, Андрей Яковлевич?

– А что скажу... Поначалу думал прийти да к стенке тебя припереть, правды добиться – зачем, мол, темнишь, зачем лукавишь...

– А теперь?

– А теперь вот думаю, хорошо, что тебя к нам занесло. А откуда – дело малое.

Он вздохнул и после паузы добавил:

– Тайн у тебя за пазухой, чаю, немало, вон шрамов на теле сколько, да и Фёдор сказывал, а я по первости внимания не обратил... Да только там пусть и остаются, тайны-то. Я ведь за тобой долго приглядывал, куда да чего... на лиходея да душегуба не похож. Чудной только больно. Кто бы ты ни был, Максим, да откуда, – теперь ты наш, калашный. Свой. За то я тебе поруку даю.

Он повернулся и быстрым шагом направился к хлебной избе, но не полпути остановился, повернулся и добавил:

– А что там в избе было – того из нас никто и не видел.

Ну ладно. Уже неплохо.

Андрей Яковлевич скрылся в хлебной избе, где ребята уже зажгли лучины, приготовившись коротать ночь. Тусклый дрожащий свет падал сквозь дверной проём на улицу, играл бликами изнутри по стенам.

Я почувствовал, что меня клонит в сон – всё-таки исцеление Марьи, даже с чужой помощью, совсем даром для меня не обошлось. Что ж, буду надеяться, что Андрей Яковлевич – человек слова, и не забудет своё обещание. Я приоткрыл ему и остальным часть своей тайны, показал то, что невозможно было скрыть в сложившихся обстоятельствах, и рассчитывал на понимание и правильные выводы с их стороны. Бежать куда-то и искать новое пристанище не хотелось.

Дверь я открывал медленно, чтобы не скрипнула, а проходя по сеням, замер на мгновение и прислушался. Василич погасил все лучины, кроме одной, да и та уже догорала, с шипением роняя последние искры в плошку с водой. Марья лежала на моём тулупе, укутанная в несколько сермяг – только нос наружу, но дышала, спокойно, ровно и глубоко. Мать сидела на лавке рядом и клевала носом. Увидев меня, вздрогнула, выпрямилась, но я прижал палец к губам и показал ладонью – сидите, мол, все в порядке. Она медленно кивнула и снова уселась удобнее. Мать Марьи была невысока и широка в кости, и сейчас, сидя вот так над дочерью, в полутьме, очень напоминала курицу-несушку, которая заботливо и трепетно оберегает потомство.

В избе я на ощупь улёгся на сундук, куда Василич накидал каких-то тряпок, и поджал ноги, но даже так для моего роста сундук был маловат. На зиму надо будет лавку из сеней перетащить. Сам старик уже сопел у другой стены.

С печи послышался шорох:

– Дядь Максим, чего там такое?

– Да ничего, Степан, спи, – пробормотал я, уже засыпая.

Теперь можно и поговорить.

... серьёзно?

Более чем. Ты, кажется, совершенно не понимаешь, что произошло.

Я даже не особо помню. Главное, Марья жива и здорова. Отстань.

Забирать чужую живу запрещено. На такое способны считанные единицы, и неосознанно это не сделать.

Ну и?

Ты ведь не знал, что так можно? Ты получил это из его памяти, как и умение драться.

Не вопрос. Констатация.

Да.

Пауза.

Тебе следует быть очень осторожным, Максим. Ты обладаешь силой, масштабов которой не осознаёшь в полной мере. О

Хорошо. Буду. Всё?

Нет. Есть ещё кое-что. Ты вышел из своего тела и слился с живой. И не хотел возвращаться. Мне стоило немалого труда тебя вытащить. Я существую очень долго, но такого не видел. Твоё желание спасать людей в сочетании с его навыками владения живой дают что-то принципиально новое. Это... невероятно. Человек не должен, не может по своему желанию перемещаться между уровнями бытия. И самое странное, что я не смог тебя остановить – а я пробовал.

Я случайно, больше не буду, честное слово.

Мы оба прекрасно понимаем, что будешь. И может получиться так, что я не смогу при необходимости помочь, пока мы не разберёмся, как это работает.

Ну вот когда разберёмся, тогда и подумаем. Вперёд давай забегать не будем, там по ситуации посмотрим, окей? Всё, конец связи.

Очень хотелось спать.

Глава 26

Марья проснулась вечером следующего дня, лишь однажды за это время открыв глаза и едва слышно попросив воды. Напилась, не вставая (мать поддерживала одной рукой её, другой – кружку, словно возилась с малым дитём). Весь день Андрей Яковлевич, жена его Ирина Романовна и Фёдор оставались у нас, братья же девушки и Степан-большой с рассветом разошлись по домам.

Через двое суток уже ничто не напоминало о перенесённом состоянии и той страшной ночи, которая связала нас всех крепче любых клятв.

Я осматривал Марью дважды в день в присутствии матери, внимательно аускультировал лёгкие, сердце – но ничего не находил. Девушка была абсолютно здорова. Разумеется, украдкой я проверял и состояние ребёнка во чреве, и там тоже все складывалось благополучно.

– Всё в порядке, Ирина Романовна, – сказал я, убирая за пазуху стетоскоп. – Здоровее всех. Можно и замуж.

Жена Андрея Яковлевича поднялась с лавки и поклонилась – не земно, не в пояс, ровно настолько, чтобы дать понять: должное мне отдают, но относятся с подозрением.

– Спасибо тебе, Максим-лекарь, – сказала она чуть суховато. – Век за здравие твоё буду молиться.

Марья же со мной говорить не осмеливалась после того, как узнала, в каком состоянии находилась передо мной той ночью. Даже глаз не поднимала – смотрела только в пол. Ей, весёлой и озорной, вынести такой стыд было очень трудно. Моя должность слободского лекаря не отменяла того, что Марья была незамужней девушкой, и предстала перед посторонним мужчиной в весьма непотребном по нынешним меркам виде. Благо, что свидетелей тому, как без пяти минут жена наследника одного из самых крепких дворов слободы выходит, поддерживаемая под руки с обеих сторон отцом и матерью от старого калачника, у которого обретается невесть откуда взявшийся молодой неженатый племянник, не нашлось, а из находившихся тогда в сенях языками, разумеется, никто не трепал. Слухов и сплетен удалось избежать.

Новых заболевших в слободе не появлялось, и даже Анна Фёдоровна шла на поправку благодаря трудам Никиты и моей ежедневной тайной помощи живой. У меня появилась робкая надежда, что из эпидемии удалось выйти не то, что с минимальными жертвами, а вообще без них. На фоне того, что происходило в остальных частях Москвы – без преуменьшения чудо.

На Покров играли свадьбу. Андрей Яковлевич загодя, наедине, спросил меня, можно ли, и я, скрепя сердце, разрешил – но с условием, что будут только свои, слободские. На том и порешили.

Утро в этот день выдалось ясное, тихое и холодное. Трава на дворе, до того из последних сил сопротивлявшаяся, окончательно полегла, прихваченная ночным холодом, а листва на деревьях давно пожелтела и покраснела. Я принёс из колодца воды (холодная такая, что зубы ломит), умылся, как смог, пригладил и расчесал волосы и бороду. Выпил в компании Стёпка травяного взвара, заел яблоком и пригоршней сухарей с мёдом.

Меня на свадьбу Фёдор пригласил уже давно, до происшествия с Марьей, а я подумал, и решил, что неплохо было бы и Василича с собой взять. Во-первых, я ему многим обязан, если не всем, а, во-вторых, старику не повредит немного развеяться, а то он кроме рынка, церкви и хлебной печи ничего в жизни не видит.

Василич с рассветом ушёл в хлебную избу, и теперь гремел там деревянной посудой – порядок наводил. Кадушки для теста и ковши он регулярно заливал водой, чтобы не рассохлись в ожидании привычных трудов. Старые привычки никуда не делись, старик рано ложился спать, просыпался с первыми петухами, и до утра маялся от безделья. Каждый день он спрашивал, когда можно будет вернуться к нормальной жизни и работе, и каждый день я честно и с сожалением отвечал, что не знаю – не раньше, чем хворь в Москве угаснет. Степан-маленький, напротив, карантину радовался, всё свое время проводя либо с Рыжиком, чьё стойло стараниями мальчишки стало таким чистым, каким было разве что при постройке, либо с товарищами-мальчишками, которые наконец перестали дразнить его сиротой и приняли в компанию.

Яркое солнце слепило, и во мраке хлебной избы я видел лишь согнутую спину Василича. Я подошёл к дверям, вежливо откашлялся.

– Не пойду никуда, Максим, даже не начинай, – глухо отозвался из глубины старик, не оборачиваясь.

– Да почему?

– Свадьба – дело молодое, весёлое, а я старый. Нечего мне там делать.

– Пойдём, Василич. На людей хоть посмотришь.

– Чего не них смотреть, будто хорошее чего есть... – старик напоследок от души грохнул деревянной посудиной, вышел ко мне на крыльцо, прищурился и сплюнул на землю. Руки он неторопливо вытирал тряпкой.

– Я, Максим, на двух свадьбах бывал. Когда сам женился, и когда дочь отдавал. Обеих пережил. Хватит с меня. Не пойду, не докучай зря.

И таким тоном он это сказал, что сразу понятно стало: не пойдет, как ни уговаривай.

Венчание в церкви прошло быстро, а гулять, как водится, собирались на дворе у жениха – то есть у Григорьевых. Положа руку на сердце, туда идти не хотелось: в больших компаниях я всегда чувствовал себя некомфортно. Опять же, одёжи приличной, подобающей нет, буду выглядеть, как случайный уличный бродяжка, заглянувший на звуки веселья. Кроме того, не покидало меня чувство непонятной тревоги. Я и приглашение-то принял, только чтобы не обижать Фёдора.

На первом этаже просторной избы буквой "П" поставили длинные тяжелые столы, специально для этого дня сколоченные, и застелили расписными скатертями. На угощение для свадебного пира Григорьев-старший не поскупился: мясо в разных видах, рыба, пироги самых разных видов, грибы, соленья, а уж кваса и мёда вовсе без счёта. Свободного места на столах практически не оставалось.

Гостей собралось два десятка. Молодожёнов усадили за самый длинный стол посередине, рядом с ними с обеих сторон – родители, и братья. И вот тут началось: Фёдор потребовал усадить меня прямо сразу после Степана-большого. Его отец, Иван Афанасьевич Григорьев, не возражал, но некоторым гостям такой расклад пришёлся не по нраву, и я несколько раз поймал на себе неприязненные взгляды.

Гусляров да песенников в слободе не водилось, а городских скоморохов я приводить запретил, так что начинали в тишине. Иван Афанасьевич, дородный невысокий мужчина с седеющей бородой, поднялся держа в левой руке начищенный металлический кубок с мёдом.

– Люди добрые! – начал он звучным голосом, и все за столами примолкли, – нынче с Божьей помощью да по воле Его женю я старшего своего сына Фёдора. Попросим же Господа нашего даровать ему да жене молодой жизни доброй, в дому полную чашу, да деток здоровых!

Он перекрестился.

– Аминь!

И опрокинул кубок в себя одним движением. Гости поддержали хором, и началось обычное застолье, сытое и пьяное. Отсутствие приглашённых музыкантов сказывалось недолго, и повеселевшие, раскрасневшиеся от мёда и угощения гости, скоро сами затянули песни. Выступил и Андрей Яковлевич с похожим словом.

Жарко трещала печь, столы ломились от еды и питья. Я посмотрел на блюдо перед собой, где каким-то чудом уже оказался здоровенный кусок горячего жареного мяса, живо представил, что приключится в животе после полутора месяцев на овсе, сухарях и капусте, и потянулся за мочёными грибами.

Поднялся со своего места и Фёдор, в белой рубахе с вышитыми красными и золотыми петухами.

– Люди! – провозгласил он не хуже отца, и внимали ему так же. – Слово сказать вам хочу!

Он перевёл дыхание.

– Все вы знаете, что за время нынче, все слыхали, что в городе творится. Покуда мы тут с вами гуляем, там хворь иноземная народ губит.

Гости закивали согласно, зашептались. Фёдор обвёл их взглядом.

– Есть тут человек, без которого и свадьбы не случилось бы вовсе, и слобода стояла бы пустая да мёртвая. Не иначе, Господь нам его послал в добрый час. Поднимись, Максим, тебя чествовать хочу.

Гости зашептались уже менее согласно. Не все считали благополучную обстановку в слободе моей заслугой, многие предпочитали верить в божий промысел. Степан-большой пихнул меня локтем в бок:

– Вставай!

Я как-то неуклюже поднялся, и сразу почувствовал на себе внимательный взгляд двух десятков людей. Кости костями, эпидемия эпидемией, а для большинства я все ещё оставался невесть откуда взявшимся племянником старого Калачёва, и вне моей деятельности относились ко мне настороженно.

Фёдор слегка поклонился.

– Спасибо тебе, Максим-лекарь, без тебя не гулять бы нам нынче. За тебя пью!

И тут кто-то из гостей проворчал – негромко, но в тишине после слов Фёдора вполне отчётливо:

– Перед пришлецом спину гнуть...

Фёдор замер. Степан рядом со мной как-то подобрался и напрягся.

В избе повисла тишина. Не звенела посуда, не звучали голоса.

– Семён Андреевич, ты ли сказал? – как-то по-недоброму ласково произнёс Фёдор. – Так ты поднимись, да всем скажи, коли тебе гость мой не люб.

Марья какой-то жалобно пискнула. Дело принимало нехороший оборот, негоже на весёлом застольи грызться. Я зашипел на ухо Степану:

– Чего он, зачем?!

Но Степан только цыкнул – молчи, мол.

С тяжелым вздохом поднялся на дальнем конце стола Семён Андреевич. Я с ним лично знаком не был, только знал в лицо.

– Что же, Семён Андреевич, не по нраву тебе под крышей дома нашего? – повторил Фёдор. – В скудельнице, мёртвому да холодному, лежать лучше, стало быть?

– То ещё было бы, нет ли – одному Господу ведомо, – хмуро ответил Семён Андреевич. Гости рядом с ним какой-то сами собой раздались в стороны. – А только торговля три седмицы стоит! Я муки нынче хорошей, дорогой купил – вся сопрела!

Он вытянул руку и обвиняюще ткнул в меня пальцем.

– А всё лекарь ваш! Кто таков, откуда явился – незнамо, а уже порядки свои наводить взялся!

Не стерпел и поднялся Андрей Яковлевич.

– Чтобы торговлю остановить и в город не выходить, Семён, то моё распоряжение было, – медленно и холодно произнёс он. – Запамятовал? Али не согласен?

Я перегнулся через Степана.

– Иван Афанасьевич! – зашептал я, – мыслимое ли дело на свадьбе-то? Давай я с ним местами поменяюсь, делов-то...

Но Иван Афанасьевич отрицательно покачал головой.

– У себя в дому пусть распоряжается, а тут я хозяин. Не суетись, сиди.

Семён Андреевич пыхтел, сопел, но возразить голове ему было нечем: в самом деле, три седмицы назад, когда Андрей Яковлевич взял на себя ответственность и объявил запрет на выход из слободы, несогласных не нашлось. Теперь же жаловаться было глупо, и это понимали все.

– Тут твоя правда, Андрей Яковлевич, – наконец тяжело обронил он. – А только чужака рядом сажать всё одно не пристало.

– Чужак, говоришь... – задумчиво проговорил Фёдор. – Прости, Семён Андреевич, моя вина, что заранее не сказал.

Он вдруг подмигнул мне как-то заговорщицки.