Текст книги "Юродивый (СИ)"

Автор книги: Руслан Ромальдович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Церковь была маленькой, деревянной, и располагалась минутах в пятнадцати ходьбы от слободы. В маленькое помещение солнечный свет не проникал, по стенам в специальных металлических светильниках висели свечи, и отбрасывали неровные тени на множество икон. Воздух колыхался от проходящих людей, и тени колыхались согласно с ним, отчего лики на казались живыми и двигающимися. Пахло ладаном и растопленным воском.

Вел службу невысокий полный священник – чина его я не знал – в длиннполой черной рясе, накидке на плечах с вышитыми крестами, и маленькой черной шапочке на голове. За спиной его стояли четверо молодых ребят в таких же рясах, но без накидок. Священник читал молитвы по большой книге в тяжёлом переплёте, а ребята за его спиной нараспев повторяли каждую строчку. Краем глаза я следил за стоявшими рядом людьми, чтобы не вовремя креститься и кланяться.

Служба длилась часа полтора, по моим ощущениям, и, в целом, мне даже понравилось, хотя изначально я ожидал чего-то более нудного и скучного. А благодаря Стёпкиным запискам в начале службы я даже узнал первые тексты, и обрадовался, как ребёнок. Глядишь, так скоро совсем освоюсь, стану за своего.

Когда священник закончил службу, величаво перекрестив прихожан, и направился ко внутренние помещения, Василич схватил меня за локоть и потащил за ним, протискиваясь сквозь расходящуюся толпу.

– Отче Михаил, помилосердствуй... – окликнул старик священника, и подтолкнул меня вперёд. – То племянник мой, Максим, из Пскову намедни прибыл, исповедаться желает. Не откажи, сделай милость.

Священник обернулся, и вблизи я увидел, что "отче" совсем ещё не стар, явно моложе самого Василича.

– Исповедаться? – с легкой усмешкой спросил он. – Вроде до Пасхи далёко. Али согрешил крепко?

Василич снова подтолкнул меня вперёд.

– Сделай милость, отче, – повторил он.

Михаил кивнул.

– В божьей милости отказывать нельзя, коли душа просит. Пойдем, чадо, выслушаю покаяние твое.

Он толкнул невысокую дверь, открывая вход во внутренние помещения церкви, а Василич цепко ухватил меня за плечо, вынудив наклонить голову, и прошептал сквозь зубы:

– На колени пасть не забудь, балда.

Священник поманил меня внутрь, и я, пригнувшись, вошел следом за ним в совсем крохотную каморку с одной-единственной свечой в подсвечнике на стене.

Михаил затворил дверь, сел на простой деревянный стул, а я, сообразив, что пора, опустился на колени.

Говорил священник негромко, но твердо.

– Ну, ответствуй, чадо, в чем прегрешение твоё? Во блуде живёшь? Троеженец ли? Жену али девицу какую посилил?

Меня аж передёрнуло, когда я понял, что он имеет в виду.

– Да Господи, помилуй, нет! – возмущенно ответил я.

– Стало быть, покрал чего, или душегубствовал?

– Нет, отче!

– Господа нашего Христа хулил?

– Нет, отче.

– Ну, стало быть, ответствуй сам, что за грех на тебе. Вижу ведь, что душа твоя неспокойна.

Я задумался. А что за грех-то на мне, в самом деле? Вроде ничего такого за собой не помню. И вдруг понял, что нужно сказать.

– Тайна у меня есть, отче. А открыться не могу.

– То само по себе не грех, чадо. Велика ли тайна?

Я вздохнул.

– Велика, отче. Коли не сделать ничего, большой беде быть. Многие люди пострадают.

– Отчего же не откроешься?

– Боязно, отче... Не поверят мне. Головы лишусь.

Михаил помолчал с минуту, затем столь же негромко произнес:

– Стало быть, не в тайне твой грех, чадо, а в малодушии, да в гордыне. Свою голову дороже чужой ставишь. А легко ли тебе жить на свете придётся, коли будешь знать, что другие пострадали, а ты знал, да не уберёг, испугавшись? Хоть и милостив господь наш, да такое вовек не отмолишь. Правильно тебя Иван Васильевич привёл, не дал душу погубить. В ножки ему пади, да за здравие до конца дней молись.

Я выслушал Михаила, и вдруг понял, что он прав. Трус я. Разве же за царство я тревожусь, за людей невинных, что от смуты и беззакония пострадают? Не-ет, за себя, любимого, за свое здравие да благополучие, не более. Кабы знал наверняка, что меня смута не коснётся, стороной обойдёт, минует, так и вовсе бы не задумывался. Отсиделся бы спокойно в уголке подальше, как всегда делал. Внутри стало гаденько, в животе свернулся тяжелый холодный комок.

– Нет у тебя права выбирать, Максим, ежели за тайной твоею судьбы да жизни людские. А коли сам голову сложишь – так не во грехе, а по воле божьей. Ступай, чадо, отпускаю тебе грех твой. Поступай, как душа велит, да молитву святому Георгию Победоносцу возноси дневно и нощно. Он наш град Москву хранит, и тебя укрепит да направит.

Мне хотелось вскочить, заорать, что я не таков, не трус, выбежать прочь из темной душной каморки на свет и свежий воздух, чтобы не видеть больше и не чувствовать этот комок мерзости и отвращения к самому себе в животе, вырвать его голыми руками вместе с кровью, растоптать, раздавить прямо здесь... Горло сдавило. Я кое-как просипел:

– Понял, отче... Христом клянусь, не возьму греха на душу... Все сделаю...

– Подними чело, чадо.

Михаил медленно и величаво перекрестил меня, и протянул руку для поцелуя.

– Благословляю тебя на свершения, какова бы ни была тайна твоя. И сам за тебя помолюсь. А теперь ступай.

Я осторожно встал, выпрямляя затёкшие ноги, и вышел из каморки в общий зал, осторожно притворив за собой дверь. Василич ждал меня на улице. Я прикрыл глаза рукой от яркого после темной церкви солнечного света, и спокойно сказал:

– Идём, Василич. Отче меня благословил. Дел нынче много.

Глава 14

– Отче, к слову, велел тебе в ножки кланяться, Василич, так что вот.

Я прижал ладонь к груди и поклонился старику в пояс.

– Спасибо, что надоумил. Ещё молиться за тебя велел, но с этим у меня пока туго. Как выучу, так первым делом, обещаю.

Старик, впрочем, драматичностью момента не проникся, и глядел, как обычно, хмуро.

– Юродствуешь пошто?

Я выпрямился.

– Не юродствую, Василич. От всего сердца тебя благодарю. Вы с отче Михаилом меня новым человеком сделали. Я ведь всю жизнь в сторонке стоял, не лез, кабы не вышло чего. А теперь, Василич, друже мой старый... – я усмехнулся. – ...будем дела важные делать.

– Всю жизнь? Нешто отче тебе и память вернул?

– Василич, не прикидывайся уже, хватит. Скажи ещё, веришь, что я из Пскова. Не терял я памяти, всегда при мне была, и ты то знаешь прекрасно.

Старик проворчал:

– А мне какое дело, псковский ты, костромской, али ещё чей, коли ты человек полезный. Вреда от тебя нет, а толку много, вот и не лезу с расспросами-от...

– Ну и славно, что не лез. А то я бы тебе со страху лгать стал, да выдумывать, и не вышло бы у нас с тобой ничего путного.

– А теперь, стало быть, не боишься?

– Боюсь, Василич. – признался я. – До одури боюсь. Только, кроме меня, никто то дело не сделает, потому как не знает ничего. А коли не делать – беда будет. Большая. Потому и нельзя мне сидеть ровно, да прятаться. Надо браться и делать, а там на все воля божья.

Я перекрестился, и поймал себя на мысли, что сделал это не для Василича, а для себя.

– А ты мне помогать будешь.

Старик хмыкнул.

– Это что же, я тебя в помощники взял, а теперь наоборот выходит?

– Ты не волнуйся, Василич, я в долгу не останусь. Никак мне без тебя. Я ведь порядков местных, считай, совсем не знаю. А тебе да Стёпке мы заработаем. И крышу хватит починить, и мальцу на бумагу. Только обещай, Василич, что не выдашь меня служивым, или ещё кому. Ежели что не по тебе станет, ты прямо скажи, и я сам уйду.

Мы сидели за столом в избе, куда Василич сегодня после посещения церкви меня позвал. Неказисто было убранство, небогато, да, видно, двум мужчинам, старому и молодому, и того хватало. Стол, две лавки, печь, сундук да красный угол с иконами. Мебель простая, грубая. Ну а что ещё нужно, если задуматься? Было бы, какой кусок в рот положить, да голову на ночь приткнуть.

Насчёт "куска в рот положить", как ни странно, старик сегодня расстарался. Кроме привычной уже каши, поставил на стол капусту, огурцы малосольные, редьку в меду, да заварил чаю травяного.

Водилась, как оказалось, у Василича, и глиняная посуда, по-крайней мере, кружки. Он сидел напротив, шумно прихлебывал ароматный отвар и заедал редькой с мёдом, зачерпывая деревянной ложкой и роняя золотые капли на стол. После очередного глотка он принялся катать кружку в ладонях, внимательно высматривая что-то на ее дне.

– Сказывают, у высоких бояр нынче порядки такие, что и крест целовавши, солгут, и матушку родную силой на постриг отправят... – проговорил Василич негромко, продолжая пялиться куда-то внутрь кружки. – А мы, люди простые, старые порядки блюдём... А старый порядок таков, что ежели кого в дом свой впустил да за стол усадил, тот тебе теперь гостем будет. А против гостя худое мыслить – грех великий...

Кружка глухо стукнула о столешницу. Это была едва ли не самая его длинная речь за все время нашего знакомства.

– А и ты мне, Максим, обещай. Я-от стар уже, скоро перед Господом предстать придётся, так что за себя не опасаюсь. Обещай, что от дела твоего Степану беды не будет – вот чего боюсь. Можешь ты такое слово дать?

Я тяжело задумался.

– Сказал бы, что могу, Василич, да язык не повернется. Солгать придётся. А только если не сделать, то всем худо будет.

– А ещё помощи просишь... – Василич перекрестился. – Господи, помилуй... За кого радеть прикажешь? За внука кровного, аль за соседа, который здоровается не каждый день?

– Сам решай, Василич. Просить – прошу, а неволить тебя не могу.

Старик внезапно врезал кулаком по столешнице, отчего чашки и плошки подпрыгнули и жалобно стукнулись.

– Не можешь! – рявкнул он. – Не можешь, то правда твоя! А только грех на душу мою со своей возложить хочешь! Страху наводишь да тайны! Решай, мол, Иван Васильевич! А я человек маленький, моё дело вон, калачи печь! Сказывай толком, что за дело у тебя такое страшное да важное, а уж там решать буду, с тобой я, али в стороне!

Я отхлебнул травяного взвара. Ну, спрашивает – уже хорошо. Значит, раздумывает, сомневается, иначе бы уже прочь со двора погнал. А мне без его помощи никак...

– А дело, Василич, у меня такое, что надобно мне лекарем стать. Да не простым, а на всю Москву первым, чтобы в каждом уголке знали.

– И что тебе с того? Нешто отче Михаил тебя на гордыню благословил? Не поверю в то! Лукавишь, поди?

– А то, Василич, что надобно мне, чтобы когда в Кремле кто занеможет, так мое имя бы вспомнили, и призвали. В Кремль мне надо, Василич, вот какое дело.

Василич сплюнул и скривился.

– Стало быть, сребролюбец? Повыше залезть хочешь? Обознался в тебе отче Михаил, стало быть, да и я, Господи, помилуй...

– Не гони коней, Василич. Серебро, это, конечно, хорошо, да мне не за тем. Сам же понимаешь, хороший лекарь и без того бедствовать не станет. А мне для другого надобно.

– А ты не юли, толком сказывай!

– Да вот и сказываю. Змей в Кремле сидит, и против государя да царевичей худое мыслит. И только я про то знаю.

Василич резко выпрямился, замер, перекрестился и забормотал, бегая глазами по избе:

– Да как же... Как же возможно такое... Нельзя, нельзя... Надо челобитную боярину какому, или дьяку приказному...

– Да не выйдет. Сам же сказывал, они новыми порядками живут. Какое им дело? Был бы карман полон, да семья устроена. А то и вовсе в сговоре окажутся. Скажут, поклёп возвожу, челобитную в печь, а меня в темницу. Так что только мне самому, Василич, а из этих доверять никому нельзя.

Я встал из-за стола, обошёл старика и мягко похлопал по плечу.

– Так что пойдём, старинушка, к вашему тутошнему главному. Буду лекарем к вам в слободу проситься. Хватит мне взаперти сидеть да думы думать, надо в люди выбиваться и дела делать.

– Так есть у нас лекарь-то... Хотя, чего греха таить, я и сам думал тебе предложить.

– Ну и что, что есть? Ты сам мне в первый день сказывал, что от него толку нет. А от меня есть же, скажи, Василич?

Старик согласно кивнул, но вставать и идти никуда не собирался.

– От тебя есть, твоя правда. Да только то вопрос серьезный, вот так, с наскоку, не решается. Сход надо будет собирать. Опять же, рекомендации нужны, а лучше грамота лекарская.

– А вот ты за меня слово и замолвишь.

– Да моё-то слово чего стоит? – Василич махнул рукой. – Повыше кого надобно, купца, али боярина... А рожу-то казать не боишься боле?

– А... Волков бояться – в лес не ходить, знаешь такую поговорку, Василич? Кому надо, те пусть приходят, отобьюсь. Я кости не только лечить, я их ещё и ломать мастер. Да и нет за мной вины большой.

О том, что истинной причины интереса ко мне служивых людей я до сих пор не знал, пришлось умолчать. Старик же был уверен, что причина в моей драке со стрельцами и попорченном лице стрелецкого головы.

Василич оказался прав. Слободской голова, которого мы нашли в земской избе, предметно разговаривать отказался. Он сидел за длинным столом, обложившись книгами, что-то старательно подсчитывал, сверялся, а потом записывал в одну из книг.

– Племянник, стало быть? Из Пскову? Звать как?

– Максим Романов. Желаю к вам в слободу лекарем. Возьмёте?

– Рома-анов... – протянул голова. – Иван Васильевич, а чего ж ты не сказывал никогда, что у тебя знатные в родичах ходят?

– Да не знатный я, обыкновенный.

– Ну а коли обыкновенный, так и фамилию тебе носить рановато, больно молод ещё. Максим, стало быть.

Голова отложил перо.

– А что, Иван Васильевич, хорош племянник в лекарском деле-то?

Старик кивнул.

– Был бы плох, Андрей Яковлевич, я бы и не привел.

Голова кинул на меня пытливый взгляд.

– Обучался делу где? В монастыре? Грамота есть?

Я растерялся, а потому пожал плечами.

– Да нет, сам как-то.

Вмешался Василич:

– Он во Пскове у тамошнего лекаря стрелецкого в учениках сызмальства ходил.

– Ну да, точно. – обрадованно закивал я. – В учениках ходил, много лет.

– Ну, коли много лет... А поручиться кто может за тебя?

Я кивнул на Василича.

– Вон, дядька молодым козликом бегает. А всего-то ему спину поправил.

Голова вздохнул и развёл руками.

– Иван Васильевич, сам знаешь: ты родич, тут твоё слово на сходе веса иметь не будет. А лекарское дело штука тонкая, на веру нельзя. Коли и брать тебя, так под мою ответственность, а я за людей слободских отвечаю. Может ещё кто тебе поруку дать, Максим? А то коли нет, так и не обессудь.

– Будет, будет тебе порука, Андрей Яковлевич. – твёрдо сказал я. – Не того ради я из Пскову добирался, чтобы попусту воду мутить.

– Ну а коли будет, так и через седмицу, стало быть, сход соберём. Добрый лекарь всегда ко двору. Молод больно, правда... – с сомнением повторил голова.

– А ты на возраст не смотри, Андрей Яковлевич. Руки у парня что надо, и голова на месте.

– Да я-то чего, Иван Васильевич? Мое дело весть в приказ послать, а быть ли тому – сходу думать. Придёшься по нраву, Максим, так и выйдет тебе благоприятное решение.

На обратном пути Василич уже привычно ворчал:

– "Будет тебе порука, Андрей Яковлевич"... Где ж взять её, ту поруку? Помилуй, Господи, вот позору на мои седины...

Я вздохнул, остановился, и почесал бороду.

– Василич, ну не думаешь ведь ты, что я это просто так сболтнул? Есть кому мне поруку дать. Не маленький человек. Только вот незадача...

Я совершенно не помнил путь ко двору купца Ивана Ермолина. Топографическим кретинизмом вроде бы не страдал, да кто ж знал, что надо было запоминать улицы да повороты? Да и когда то было? Положим, до рынка из Калашной слободы я бы добрался. Оттуда, напрягши память, смог бы дойти до слободы Стрелецкой, но это уже не факт. А уж дорогу оттуда к Ермолину и пытаться вспоминать было нечего.

– Что такое?

– Да, вишь, Василич, какое дело... Я дорогу не помню.

– Час от часу не легче... А кто таков твой человек?

– Купец, Иван Ефимович Ермолин. Знаешь такого?

Василич протёр лицо заскорузлой ладонью, и задумчиво уставился в небо.

– Ермолин, Ермолин... Фамилия-от знакомая... Да нет, не знаю. Ермолиных в Москве много.

– Ну... – неуверенно сказал я. – У него ещё дочка маленькая, Софьей звать.

И почему я решил, что Василич должен непременно знать Ермолина? Задача усложнялась.

– А, ну то да, то важно. Не знаю, как во Пскове, а у нас каждого купца не по батюшке, а по отпрыскам кличут.

– Что, правда, то ли?

– Тьфу ты... Дурной. Чем хоть торгует Ермолин?

Я молча развёл руками. Василич досадливо хлопнул себя по лбу, и покачал головой.

– Стало быть, надо за седмицу найти в Москве купца, о котором только имя и ведомо... Ну да ладно, найдем. Чай, не иголка в сене. Кто-нибудь, да знает твоего Ермолина. Староста рыночный, хотя бы... Только ты тогда, Максим, завтра со мной да Степаном на рынок пойдешь, а то мне несподручно будет в одночасье и торговать, и старосту искать, понял?

– А чего ж не понять. Я только рад буду, засиделся уже.

– Вот и ладно... А ты, стало быть, его тоже от хвори какой ходил?

– Да не... – начал я, и осёкся. – Не обессудь, Василич. Чужие хвори обсуждать – дело дурное.

Старик хмыкнул с одобрением.

– А вот это верно сказано. Я бы тоже не хотел, чтобы о моих хворях кто праздно любопытствовал. Слухи быстро расходятся, а лихие люди могут и против меня обернуть.

Я испытывал глубокие сомнения насчёт того, что болезни старика могут для кого-то представлять интерес, поэтому молча кивнул.

На следующее утро, доставая из ледника дежу с тестом, я сделал то, о чем с интересом раздумывал последние дни. Я заранее тщательно вымыл руки, а спустившись в ледник, положил ладонь на поверхность теста, закрыл глаза и сосредоточился.

Извини, а что ты сейчас делаешь?

– Проверяю теорию.

Бессмысленно. Грибки и лактобактерии невосприимчивы к твоей силе.

– А ты попробуй.

А сам?

Зараза... Знает, на что надавить. Я сосредоточился сильнее, стараясь полностью отрешиться от окружающей обстановки и почувствовать течение потоков в теле, и, в конце концов, несколько голубых искорок сорвались с пальцев, нырнули вглубь и растеклись в бело-серой массе.

Неплохо.

Когда Василич начал разминать тесто перед лепкой калачей, он озадаченно остановился, и почесал затылок тыльной стороной кулака.

–Вот ведь диво какое...

– Что такое, Василич?

– Тесто нынче доброе. Вот глянь, будто дышит ажно.

Тесто и впрямь выглядело необычно: легкое, воздушное, поверхность будто переливалась жемчужно-серебристым блеском в свете свечных фонарей.

– Диво... – повторил Василич. – Ну-ка, плесни воды, руки ополоснуть...

А уж когда готовые калачи вынули из печи, пришёл черёд и мне удивляться. Знатные вышли калачи, на загляденье: один к одному, с красивой корочкой ровного золотисто-карамельного цвета, и пахли не только хлебом, а будто ещё свежим мёдом и цветущим лугом.

– Такое и на царский стол подать не зазорно! Должно быть, мука хорошая была, – продолжал удивляться Василич, а я только таинственно посмеивался.

По приезду на рынок Василич велел мне разгрузить повозку.

– Мы со Степаном сейчас коня в стойло отвезем, а после к старосте. Тебя не возьму, у тебя язык без костей, как сболтнёшь чего – не отбрехаться будет. А Степану пора учиться разговоры держать. Калачи в клеть снеси, чтобы пыли не нанесло, да сиди тихо. Как обернемся, торговать станем

Мальчишка важно надулся, взял Рыжика за поводья, и они с дедом ушли прочь.

"Сиди тихо... Ага, щас. Как же. Пока вы там ходить будете, все покупатели уже у других возмут, и пойдут калачи на сухари", – подумал я про себя. Пускать такие калачи на сухари я не собирался, тем более, сам к ним руку приложил. "Уж мог бы и сам догадаться, не первый день торгуешь... Старосту, небось, и после найти можно".

Я взял в темной и тесной бревенчатой клети белую тряпицу, накрыл прилавок, развернул тяжелый узел и принялся выкладывать калачи. Они до сих пор сохраняли тепло печи, и будто исходили мягким золотистым светом. Закончив, я вытащил из клети полено, поставил на пока, и уселся за прилавок с важным видом, полный готовности торговать. Потом вспомнил, что на Василиче в день первой встречи был надет ещё и фартук, пошарил в клети, нашел и натянул его на себя. Завязки на спине сошлись кое-как: все ж Василич телом был сильно поменьше моего.

Рынок понемногу оживал. Над городом еще только вставало позднее солнце – сказывалось приближение осени – а тут уже гудели голоса, скрипели колеса, ржали кони, раздавался шум разгружаемых коробов с товаром. Между рядов и прилавков сновали шустрые молодые девки, неторопливо вышагивали солидные пожилые дамы. Одна из них, невысокая, плотная, в глухой серой накидке, скреплённой брошью под подбородком, и полностью покрывающей голову и плечи, остановилась у моего прилавка, и внимательно разглядывала аккуратно разложенные калачи.

– Ох, каковы... Твои, что ль, молодец?

Она подняла взгляд на меня.

Я широко улыбнулся.

– Не, то дядьки моего. А я так, за прилавком стою.

Женщина осторожно потрогали калач кончиком пальца.

– Мягонький... А что, молодец, хороши ли у дядьки калачи-то?

– Ох, матушка...– я наклонился вперед и опёрся локтями о прилавок, приблизившись к женщине, и ещё раз широко улыбнулся. – Вот те крест – во всей Москве лучше не сыщешь.

Я мечтательно покачал головой, показывая, в каком восторге пребываю сам от "дядькиной" выпечки.

– Кто тот калач съест, матушка, у того глазки блестят, щёчки румянятся, а походка – будто лебедь белая плывет... Вот какие калачи дядька печёт. Да вот беда, матушка: тебе-то оно без надобности.

– Это чего это вдруг? – женщина нахмурилась и отодвинулась.

Я притворно развёл руками.

– Так ведь, матушка, такую статную боярыню красить – только портить!

Она поняла, что я имею в виду, смутилась, захихикала, как молодая девчонка, и махнула на меня рукой.

– Ой, шельмец...! Ну давай, давай, что ли, три штуки-то!

В общем, когда спустя час с небольшим Василич и Стёпка вернулись от рыночного старосты, прилавок оказался пуст, а соседи по торговому ряду недовольно косились.