Текст книги "Юродивый (СИ)"

Автор книги: Руслан Ромальдович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 10

В хлебной избе понемногу становилось душновато. Ведра с холодной колодезной водой поставили к исходящему жаром боку печи. Иван Васильевич то и дело пробовал воду пальцем – прогрелась ли? Когда убедился, что вода уже достаточно теплая, собрался месить тесто.

– Ну, помолясь...

Он перекрестился, опустил голову и зашептал про себя молитву. Степан повторял за дедом. Я растерялся, и успел только перекреститься, когда старик, не слыша моего голоса, подозрительно зыркнул через плечо.

– Так это... У меня голос тихий просто. – объяснился я.

– Степан, ставь дежу.

Мальчишка ловко взгромоздил на стол широкую и невысокую ёмкость из деревянных дощечек, скреплённых по кругу металлическими обручами. Иван Васильевич отмерил ковшом муки, которую принес с собой из сеней, потом кивнул мне.

– Неси воду.

Я притащил к столу ведро с водой. Иван Васильевич плеснул себе на руки, вытер их чистым полотенцем, а Степан взял другой ковш, и стал по команде деда тонкой струйкой вливать ее в муку. Сначала старик мешал тесто специальной плоской лопаточкой, Когда оно стало густым и тяжёлым, Иван Васильевич взял глиняный кувшин, откупорил его, налил несколько больших ложек кисло пахнущей жидкости в ёмкость, и, шипя сквозь зубы от боли в узловатых пальцах, принялся месить тесто руками. Делал это он долго, тщательно, выверенными за многие лета движениями. Мы со Степаном наблюдали за действом. Я украдкой вытирал лицо рукавом, мечтая поскорее выйти из душно натопленной полутёмной избы на свежий воздух.

Закончив месить, Василич тяжело вздохнул.

– Степан, ступай в избу, кашу ставь. – распорядился он.

Мальчишка пулей метнулся в дверь, словно ждал этих слов. Да наверняка и ждал ведь, не первый день деду помогает. А я лишь позавидовал, потому что меня из избы выпускать Василич не планировал.

– Неси дежу к печи, да поближе, чтоб поднималось. Как через край полезет – часть на опару, остальное в ледник, а сами есть пойдем.

Он оценивающе посмотрел на меня.

– Взопрел? Хлебное дело такое, без поту никак. На-ка, испей.

Он зачерпнул из ведра тепловатой уже воды деревянной кружкой. Дерево было темным, отполированным за годы и неприятно пахло давней сыростью и затхлостью. Я отпил, стараясь не морщиться, чтобы не обижать старика. Да и в целом микроклимат в хлебной избе такой и был – влажный, душный, прелый, тяжёлый.

– Василич, а чего бы окно тут не прорезать? Душно же.

– А тесто как подниматься будет? Ему тепло нужно.

Я утёр лоб.

– Ну точно... Не подумал.

Степан вернулся с чугунком в руках, сунул его в печь. Следующий час прошел в наблюдении за поднимающимся тестом. Иван Васильевич с удовольствием посвящал меня в тонкости хлебного дела. Я узнал, как выбирать муку, как хранить и просеивать, зачем ставить подниматься дважды, что такое опара, и что кислая жидкость в кувшине была бродильным суслом – как я понял, аналогом дрожжей. Ну да, вряд ли здесь умеют выделять чистую грибковую культуру, вот и пользуются чем-то вроде бражки.

Когда густая белая масса поднялась над краем дежи тяжёлой белой шапкой, Иван Васильевич, кряхтя, поднялся с лавки. Он оторвал кусок размером с голову, и аккуратно положил его в корыто поменьше.

– На опару пойдёт. – пояснил он. – А остальное давай бери, да в ледник снесём.

Ледник оказался там, где я и предполагал – в землянке под двускатной крышей. Зимой на реке вырезали толстые куски льда, складывали у стен землянки, и, благодаря теплоизоляционным свойствам почвы, лёд практически не таял даже летом, сохраняя холод. Я спустился в ледник по невысокой лестнице, спустил за собой ёмкость с тестом, поставил ее на полу. Тяжёлая, зараза, и неудобная. Как ни возьмись – приходится удерживать на весу. Тесто, попав в холодное помещение, моментально посерело и стало медленно опадать, а я не торопился вылезать, наслаждаясь долгожданной прохладой и свежестью.

– До третьих петухов теперь. Потом на второй подъем, а там и в печь. Пойдем, Степан уж кашу достал, поди.

Я прикинул, как буду тащить дежу обратно вверх по неудобной узкой лестнице...

На завтрак была та же каша из крупного зерна, что и вчера вечером, разве что свежая и горячая, но все так же на воде, без соли и сахара, сухари и квас. Интересный рацион, конечно. Очень полезно для здоровья. Третьи петухи заорали, когда я дожевывал последний сухарь. Под чутким взором Василича я поплёлся к леднику, уныло мечтая о горячем кофе и бутерброде с колбасой.

Готовые горячие калачи аккуратно сложили в мешок, завернули в несколько слоёв в шерстяное одеяло и я бережно поднял тяжёлый, вкусно пахнущий узел, в повозку. Солнце вылезло над горизонтом полностью, и Рыжик уже с готовностью и нетерпением фыркал, ожидая, пока шустрый Степан приладит к его сбруе крепления повозки.

– Палку свою убери. – жестом указал мне старик на посох, который я ещё вчера вечером оставил в телеге.

Это мне не понравилось. К посоху я уже привык, и без него выходить из дома не хотел.

– А на рынок мы со Степаном вдвоем пойдём. Сам же говорил – искать тебя будут. Ежели и будут, то где, как не на рынке? Вот и сиди тут, не высовывайся. А там уж я всяко услышу, коли кто объявится. Ворота снаружи запрём, чтобы соседи не любопытствовали.

Иван Васильевич тяжело полез в телегу, и я вдруг увидел понял, чего ему стоило не скривиться от боли в суставах перед внуком. Темное морщинистое лицо его напряглось, челюсти сжались. Трудно приходило старику, очень трудно. В нескольких этих мгновениях передо мной предстала вся трагедия Василича. Потеряв дочь, страдая от постоянной боли в разбитых многолетним тяжёлым трудом суставах, он, тем не менее, каждый день заставлял себя находить силы, вставать, стискивать зубы и зарабатывать тем, что умел, потому что считал себя обязанным вырастить внука, а не отдавать его в нахлебники или кабалу. Оттого и вцепился в помощника, согласного работать за еду, да ещё и способного хоть немного поправить здоровье, не обращая внимания на его возможное тёмное прошлое. Оттого и суров да строг был без меры: понимал, что детство у Степана может закончиться в любой миг, и мальчишка должен быть не изнеженным и избалованным, а готовым ко всему. Лишь когда внук отворачивался, старик с теплом смотрел на него, да едва заметная улыбка появлялась в седых усах.

– Чего уставился? Зенки оставишь, – хмуро пробурчал Иван Васильевич.

Я подошёл к повозке. Степан уже приладил упряжь, открыл ворота, влез на спину Рыжика, и теперь нетерпеливо оглядывался на деда, ожидая команды. Конь крутил мордой от яркого утреннего света и переступал ногами, поднимая сухую пыль – чего стоим, мол, кого ждём?

– Василич... – негромко сказал я.

– А?

– Спасибо тебе. И если что ещё сделать нужно – говори.

И вдруг, поддавшись внезапному порыву, неожиданно для самого себя, добавил:

– Дай-ка руки мне.

Ты снова пытаешься создать себе проблемы?

Недовольство духа я пропустил мимо ушей, а старик нахмурился ещё сильнее:

– Чёй-та?

– Надо. Поверь.

– Ох, чудной ты, Максим...

Старик медленно, не спуская с меня глаз, протянул мне сухие жилистые руки. Я взял его пальцы с разбухшими суставами в ладони, чуть сжал, и закрыл глаза. Представил, как бежит от меня к нему целительный ручеек, как тонкие струйки проникают в измученные суставы, как затягиваются трещинки на иссушенных хрящах суставных поверхностей, как появляется в полостях синовиальная жидкость и распадаются молекулы медиаторов воспаления. Снова побежали сотни маленьких иголочек по подушечкам пальцев. Сквозь закрытые веки я воочию видел эти сияющие голубые потоки, сплетающиеся с его собственными, слабыми и тусклыми, поддерживающие, укрепляющие, и, когда убедился, что поврежденных потоков в суставах не осталось, открыл глаза.

– Ты ко мне по-доброму, Василич, и я к тебе с добром, – сказал я, разжимая руки. И вдруг почувствовал где-то в затылке странное, мимолётное, но приятное ощущение, будто с молчаливой благодарностью ткнулся мокрым носом старый уставший пёс.

Старик недоверчиво смотрел на свои руки, медленно сжимал и разжимал кулаки. Потом поднял на меня неизменный хмурый взгляд, задумчиво пожевал губами.

– Костоправ, значит...

Он привстал в повозке, и легонько хлопнул Рыжика по крупу.

– Пошёл!...

Конёк послушно двинулся к воротам. Мне Иван Васильевич больше ничего не сказал, и даже не посмотрел в мою сторону. Створки ворот со скрипом закрылись, звякнул снаружи металлический запор.

Я остался стоять посреди двора в одиночестве, полный уверенности, что поступил правильно.

Какое-то время я ещё послонялся по двору. Все слободские пекари уже уехали на рынок, и в слободе стало тише. Лишь изредка откуда-то издали доносились ленивый собачий лай, громыхание колодезной цепи, скрип ворот, детские голоса или короткие окрики.

Я обратил внимание, что двор Ивана Калачёва действительно выглядит неухоженным, как мне вчера и показалось. Ограда местами покосилась, и её подперли кольями. Крыши на дворовых постройках поросли травой и лишайником, а кое-где и вовсе прохудились, трухлявые рассохшиеся доски осыпались щепками. Сами здания выглядели очень старыми, потемневшими, и начинали уже уходить в землю, заваливаясь. Верхние кирпичи на печной трубе бани обвалились. Отчего же Василич ничего с этим не делает? Неужели действительно настолько здоровье не позволяет? Почему бы тогда не попросить помощи, ведь наверняка в слободе найдется пара-тройка крепких рукастых парней? Или же гордый старик лучше позволит ограде развалиться, чем признает слабость? Не пойму такого, никогда не выносил грязь и разруху. Уж свой дом надо содержать по совести, обслуживать вовремя. Да и Василич не похож на лентяя или неряху. Стало неприятно, словно я увидел что-то запретное и постыдное, к тому же словно назло выставленное напоказ.

Никакого огорода, никакого сада. Неудивительно, что питаются дед и внук так скудно и однообразно. Хотя, надо отдать должное – при всей скудости питание это было очень здоровым. Грубое зерно – углеводы, клетчатка и витамины группы "В", капуста – витамин С, квас – лактобактерии. Добавить бы немного белка и полезных жиров, и о лишнем весе, диабете и гипертонии можно не беспокоиться.

Я вернулся в хлебную избу, вытащил на улицу и вымыл остатками теплой воды использованную дежу, ковши, поддоны и лопатки, оставил сохнуть на солнце. Деревянные ёмкости от частого и долгого контакта с сыростью и теплом стали скользкими, неприятно пахли кислым и прелым, и я, поморщившись, подумал, что неплохо бы их заменить, или хотя бы обработать чем-то. Всё же с едой контактируют, а бактерий там, поди, немеряно... Ладно ещё, дежу нельзя сделать металлической – нержавейки здесь ещё не знают, а простая углеродистая сталь без покрытия в таких условиях моментально окислится. Глиняная будет слишком хрупкой. Но кружки-то и миски ради чистоты и гигиены можно же сделать из глины? Не на вес золота же здесь глина, в конце концов, уж это я точно знал.

Дверь в избу распахнул настежь – пусть тоже проветривается и сохнет, насколько получится. Хотел было взять кружку, но в итоге набрал воды в колодце и напился из ладоней.

На улице становилось жарковато, так что я вернулся в пока ещё прохладные сени, свернул тулуп в изголовье лавки, с удовольствием скинул жмущие сапоги, и улёгся.

Ты просто удивительно последовательный и целеустремлённый человек, Максим.

– Ага, и тебе доброе утро. Поясни мысль, а то я с недосыпа туго соображаю.

Не далее, как вчера, ты твердо решил сначала решать бытовые проблемы и не высовываться, а уже сегодня снова разбрасываешься своим даром. Думаешь, старик ничего не понял? А если он прямо сейчас доносит о страшном колдуне-еретике куда следует?

Я дёрнул щекой, хотя дух и не мог меня видеть.

– Не говори такого человеку с повышенной тревожностью. Буду уходить огородами, мне уже не привыкать... А если серьёзно, то я не думаю. Есть ощущение, что Василич как раз меня и не выдаст. На фанатика не похож, сообразительный, должен был понять, что я ему нужен точно так же, как он мне. Взаимовыгодное сотрудничество, понимаешь? Может быть, это я и ошибался, пытаясь вывалить свои проблемы на кого-то хорошо в жизни устроенного. В таких условиях человека любые перемены только пугают. А Василич, если сегодня на рынке будут искать высокого парня с кривой стрижкой и палкой в руках, посмотрит на свои не болящие пальцы, и задумается, а точно ли он такого видел, или показалось, и не стоит отвлекать доблестных стражей порядка?

В уверенности тебе не откажешь. Кстати, о пальцах. Твой прогресс в контроле над силой вызывает уважение.

– А что такое?

А ты что, не понял?

– Не особо. Просвети.

В лечении пальцев... кхм, Василича, я не участвовал. Ты сам.

Я подскочил на лавке.

– В смысле, "сам"?!

Твоей воли и искреннего желания оказалось достаточно, чтобы направить потоки. К тому же, ты их видел. Это уже было вчера, на пожаре, но в гораздо меньшей степени. У тебя огромный потенциал. Если уделишь внимание работе с силой, контролю и восстановлению должное внимание, добьёшься выдающихся результатов.

– Вот блин... А я был уверен, что это ты делаешь, просто молча. Потенциал, говоришь... Интересно, интересно... А вот то ощущение...

Его дух поблагодарил тебя за помощь. Контакт с чужим духом тоже своего рода уникальное достижение. Нет, я только наблюдал и мог вмешаться, если бы что-то пошло не так. Но ты справился сам, даже неосознанно. У меня есть ощущение, что это тело умеет не только драться.

– Что ты имеешь в виду?

Так спонтанно работать с силой без предшествующих тренировок практически невозможно.

– То есть... – я нахмурился.

Наш предшественник умел делать это. Тело привыкло, и теперь не учится с нуля, а лишь вспоминает старые навыки.

– И как это возможно? Точнее, не "как", а возможно ли в принципе?

Если он следил за своим здоровьем, и жил в гармонии с собой, то его силы воли и искреннего желания помочь кому-то вполне могло хватать, чтобы его дух улавливал намерение и расценивал это, как своего рода команду. Вряд ли он мог состоять в прямом контакте с духом и понимать механизм происходящего, но, неосознанно – вполне. Не исключено, что он был неким целителем.

– Ага. Спятившим, с палкой, ломающей ноги, и боевым искусством в памяти? Боюсь, от Москвы до Шао Линя довольно далеко.

Я излагаю факты, Максим. Трактовка остаётся за тобой.

Я потянулся, расправляя спину, и задел руками потолок сеней.

– Спасибо тебе, конечно, уважаемый дух. Но не от всего сердца. Я только-только отвлёкся, а теперь снова думаю, кем был, где успел накосячить, и не пора ли мне от греха подальше бежать куда-нибудь осваивать Сибирь вместе с Ермаком.... Ладно, шучу. Там холодно и комары. Как-нибудь уж здесь разберусь.

На удивление, я действительно не чувствовал какого-то заметного беспокойства. Тайны прошлого вызывали скорее любопытство, чем тревогу. Вот оно, лучшее средство от стресса – физический труд, крыша над головой, да квашеная капуста с сухарями в желудке. Не так уж много человеку и надо.

Я ограничил движение силы в районе надпочечников, поэтому уровень стрессовых гормонов не растет. Дополнительно усилил в гипоталамусе и префронтальной коре.

– А, так вот чего меня после ночных дежурств дофамином пробивало на поболтать? Твоих рук дело?

Защитная мера, не более.

Кхм. Вот оно, лучшее средство от стресса – физический труд, капуста с сухарями, и встроенный контроллер уровня кортизола и дофамина в голове.

Изначально я планировал доспать свои законные часы, пока Василич и Стёпка будут на рынке, но из-за бесцеремонного вмешательства духа спать расхотелось. Да оно и к лучшему, наверное. После дневного сна я обычно чувствовал себя разбитым, и ещё более уставшим, чем до него. Лучше вечером лягу пораньше.

Я вышел из сеней во двор, сощурился от яркого солнечного света и подхватил стоявший у стены избы посох. Раз уж у меня сейчас несколько часов свободного и спокойного времени, пожалуй, стоило последовать совету, и "уделить внимание работе с силой". Я, конечно, имел очень смутное представление о том, что это значит, но телу не помешало бы вспомнить, как управляться с палкой. Физкультура же тоже считается, правда?

Глава 11

Для тренировки я выбрал ровный пятачок, откинул в сторону камни. Быстро стянул с себя стрелецкую рубаху и сапоги, оставшись в одних штанах, и дал волю тому, что дух называл «мышечной памятью».

Посох с шумом разрезал воздух. Удары переходили в развороты, уклонения – в тычки. Я будто наблюдал со стороны, и искренне наслаждался своими силой, ловкостью и здоровьем. Оценить бойцовские навыки, к сожалению, не хватало опыта, но выглядел этот ураган движений весьма впечатляюще. Тело само вставало в незнакомые стойки, словно я делал это тысячи раз, сплетало удары посоха в хитрые связки, ноги легко скользили выписывая круги и спирали в пыли. Красота, да и только. Вдох, выдох, разворот, удар снизу вверх, отход в сторону. Только сейчас я начинал понимать, каким, мягко говоря, рохлей был в своей прошлой жизни. Ощущение складывалось, будто после старого, пыльного и дребезжащего автобуса я оказался владельцем новенького, мощного, спортивного автомобиля.

Помимо того, я поймал состояние удивительной концентрации. Мир перестал существовать для моего восприятия, я абсолютно ничего не слышал и не видел вокруг, даже осознанные мысли незаметно исчезли, зато идеально чувствовал работу всех мышц, напряжение сухожилий и собственное положение в пространстве. Никакой усталости, никакой слабости, никакой боли, только чистое наслаждение состоянием абсолютной гармонии и единения с собственным телом.

Посох очертил последний круг, и легко вонзился в твердую утоптанную землю двора. Я прислушался к ощущениям. Сердце билось ровно, дыхание лишь немного участилось. Невероятно. Я вытянул перед собой руки, медленно сжал и разжал кулаки. Нет, ошибки нет, это действительно я. Это я, черт побери! Смех вырвался из груди, но тут же оборвался. Когда я понял, как отвратительно обходился с прошлым собой, ежедневно с завидным упорством убивая собственное тело, стало немного стыдно, и даже противно. Нет уж, больше такого не повторится. В этот раз я буду разумнее.

На волне восторга от самого себя и новообретённой решимости, захотелось сделать что-нибудь ещё эдакое непривычное, правильное и здоровое. Я дошёл до колодца, набрал ведро тёмной воды, исходящей холодом, посмотрел на него с сомнением... и разом вылил на себя. Кожу мгновенно обожгло льдом, дыхание перехватило. Я заорал от неожиданности, точнее, попытался заорать, но получилось лишь жалобное, едва слышное поскуливание. Отшвырнул скользкое ведро, словно что-то очень противное, и оно полетело на дно колодца, с грохотом разматывая цепь и колотясь о стенки.

Контрастный душ полезен для увеличения объема вместилища жизненной силы.

– "К-контрастный" под-дразумевает наличие ещё и горячей воды! – ответил я, стуча зубами и яростно растирая плечи, грудь и руки.

Тогда, возможно, стоит назвать это закаливанием.

Я вышел на освещенный солнцем участок двора.

– Сдаётся мне, что закаливание в число моих увлечений раньше не входило.

Напротив, реакция организма более чем сдержанная. Подобные занятия для тебя не в новинку, имей в виду. Стоило бы повторять это регулярно.

Я недовольно засопел.

– Кому не в новинку, а мне – очень даже! Ладно, я подумаю...

После тренировки я последовал совету духа, и попробовал помедитировать, хотя считал это глупой затеей. Но дух зудел о необходимости учиться работать с силой, так что пришлось сделать вид, чтобы он наконец замолчал.

Я дождался, пока солнце высушит мои штаны – в следующий раз, наверное, стоит их снять перед тем, как обливаться водой из колодца – и вошёл в сени. Там я уселся на лавку, закрыл глаза, и начал медленно глубоко дышать. "Внутренний взор" я направил внутрь себя, и принялся упорно что-то там внутри себя высматривать, хотя понятия не имел, что делаю. По словам духа, при должном уровне навыков я смогу видеть движение потоков силы в собственном теле и самостоятельно оценивать свои текущие возможности. Звучало, конечно, неплохо, но на практике ничего подобного не происходило. Как бы я ни пялился в свой богатый внутренний мир, ничего, кроме плавающих цветных пятен под закрытыми веками не видел.

– А когда я начну видеть силу? Долго ещё? А то у меня нос чешется.

Я не могу назвать тебе точных сроков. Старайся, концентрируясь, слушай свое тело, и все получится.

– Я слушаю, и прямо сейчас мое тело говорит, что хочет размять спину и почесать нос.

Нос перестал чесаться.

Так лучше?

– Немного, да. Спасибо. Но я все равно считаю, что это ерунда и пустая трата времени. Просто-напросто не понимаю, что должен делать. Да и зачем, если на то пошло? Разве в нашей команде не ты отвечаешь за силу и все, с ней связанное?

Во-первых, ты сможешь действовать намного эффективнее, если сам будешь иметь понимание происходящих процессов. Возвращаясь к твоей аналогии с автомобилями: разве знание об объеме топливного бака и количестве оставшегося топлива бесполезно? Во‑вторых, Максим, я уже говорил тебе: наша прямая связь – явление уникальное. Я с таким раньше никогда не сталкивался, и не могу гарантировать, что так будет продолжаться всегда.

– Ах, вот оно что... – протянул я, и открыл глаза. В мозгу внезапно сложилась мысль, которую я долго не мог уловить. – К слову, о связи, дух. Там, перед переходом... Ну, в той серой пустоте, ты был как-то более эмоционален, что ли. А сейчас такой серьезный все время.

Дух ответил после долгой паузы, когда я уже почти было собрался повторить вопрос.

Не пытайся меня очеловечивать, Максим. Эта ошибка может быть для тебя чревата. Я сущность совершенно иного плана бытия. У меня нет физических структур, речевых центров и второй сигнальной системы. Я не разговариваю, однако ты воспринимаешь информацию, которую я передаю, в виде привычных тебе слов. Это для меня странно, я и не понимаю механизма. При определенной сноровке, я бы, наверное, смог заставить тебя услышать что-то путем воздействия на слуховые центры твоего мозга, но я этого не делаю. Оно... само. И меня это несколько настораживает.

– Воздействия на слуховые центры, значит... А что, на другие центры ты тоже можешь вот так воздействовать?

Логично предполагать, раз я отвечаю за функционирование твоих физических структур.

– Скажем, на дыхательный... Или сердечно-сосудистый. Да?

Разумеется.

– То есть при желании ты можешь меня убить?

Могу. Но это запрещено. Дух, прервавший функционирование физического воплощения с носителем разума, обрекается на вечное скитание в пустоте.

– Кем запрещено? И кем обрекается?

На этот вопрос дух отвечать не стал, и больше я его сегодня не слышал. Ладно, будем надеяться, что в один прекрасный день он не окажется в дурном настроении.

Я ещё какое-то время послонялся по двору, ища себе заделье до вечера. Собрал в одну кучу мусор и камни, поправил жерди, подпирающие покосившуюся ограду. Присмотрелся к прохудившейся крыше, прикинул, сколько досок нужно для ремонта. Хотя, может, лучше и вовсе полностью перекрыть, пока дни стоят сухие и тёплые. Коняшка через пару недель, наверное, тоже будет в улицы переезжать в стойло, можно там прибрать да вычистить. Не, работы валом. Скучать не придётся.

Параллельно я раздумывал над своей главной задачей. Как предотвратить Смутное время? Уберечь младшего, третьего, царевича от гибели, сохранить законного наследника Рюриковичей... А ещё лучше – спасти старшего царевича от спятившего отца. Тогда трон не перейдет к безвольному среднему, при котором фактическим правителем станет Годунов. Но как убедить кого-то из власть имеющих? Так они мне и поверили, ага. Даже слушать не станут, а то и вовсе прибьют. Да и не добраться до них в моём нынешнем положении, даже если бы я имел представление, до кого. Бояре всякие, церковные иерархи, кто там ещё в окружении царя? Как ни старался, я не мог найти в памяти ни причин убийства старшего сына Иваном Грозным, ни места, ровным счетом ни-че-го. Никаких зацепок, которые помогли бы мне определиться со временем.

Вспомнил лишь, что младший царевич, Дмитрий, сейчас ещё нерождённый, погиб не в Москве, а в почетной ссылке где-то в Угличе, кажется. Официальной причиной смерти стал ножичек, на который мальчишка напоролся якобы во время приступа "падучей". Я хмыкнул, вспомнив дочь купца Ермолина. Может, это был знак свыше?

Но почему мальчишка, наследник, сын Ивана Грозного, находился в ссылке? Видимо, кто-то его боялся, и стремился изолировать. Сам отец, царь и великий князь? Вряд ли. Разве что надумал бы снова жениться, и избавиться от нынешней жены. Такое, как я помнил, бывало: надоевших попросту ссылали в монастырь. Но зачем ему ссылать в таком случае вместе с женой малолетнего наследника? Значит, царь уже был мертв, и шла грызня за власть. Слабовольный старший брат Фёдор по наущению Годунова? Больше похоже на правду. Годунов, как я помнил, после смерти Фёдора, таки дорвался до трона официально, а при живом сыне Грозного сделать бы этого не смог...

Я окончательно запутался и разозлился. Цари, царевичи, живые, мёртвые, старшие, младшие! Ну кто, кто просил Грозного махать своей дурацкой палкой? Всю историю сдуру пустил под откос, а ещё царь! Я даже года нынешнего не знаю, о чем тут вообще можно рассуждать! Остаётся одно: как можно раньше добраться до старшего царевича. Тогда после смерти Грозного он спокойно и законно взойдет на престол, не будет вовсе никаких волнений, а Годунов окажется не у дел. Спасение младшего оставим в качестве запасного плана, там есть хоть какие-то временные ориентиры. Эх, надо было в школе историю внимательнее учить! Даты, имена... Сейчас же придётся собирать информацию буквально по крупицам, стараясь не вызывать подозрений.

Но как пробиться в царское окружение? Вряд ли можно просто прийти к Кремлю, постучать в главные ворота и попросить впустить. В лучшем случае удивятся и посмеются. Нужно как-то... хитрее. Сделать так, чтобы оказаться при царе на законных основаниях. Или найти кого-нибудь адекватного в верхах (должны же там быть такие?), и намекнуть, что, дескать, на царевича зуб точат, надо бы присматривать. В конце концов, у меня есть парочка неплохих козырей в рукаве. Разберусь во всех этих хитростях, порядках, сословиях, узнаю, кто есть кто среди высших чинов царства, сориентируюсь, и вперёд. А если не успею, отправлюсь в Углич, где бы он там ни находился.

Иван Васильевич и Стёпка вернулись позже, чем вчера. Им удалось продать весь товар, и старик даже выглядел не слишком мрачным до тех пор, пока не увидел распахнутую дверь хлебной избы. Лицо его тут же приобрело привычное выражение, и он проворчал:

– Улицу топить, значит? Дрова дармовые, что ли?

– Да пусть проветрится, Василич, там же сырость страшная, – защищался я, – А ну как грибок пойдет? Ты ж не кирпичи лепишь, дело серьёзное, сам говорил.

Старик только махнул рукой.

– Пыль да жуков сам по избе собирать будешь.

Позже, после ужина, когда я сидел на крыльце с кружкой кваса, Василич вышел ко мне с такой же кружкой и тяжело примостился рядом. Какое-то время молчал, прихлебывая квас, потом спокойно сказал:

– Искать тебя не станут, коли и правда дальше драки дело не зашло. Не до того служивым нынче. Боярин Шуйский намедни приехал, сказывают, у Пскова неспокойно. Поляки в поход выступили.

Я похолодел. Не может быть... Да нет, нет, рано ещё. Это не то. Стараясь не подавать виду, я спросил:

– А чего это вдруг?

Старик глянул на меня искоса:

– Крепко память-то отшибло, или прикидываешься? Который год с немцами война. То ливонцы, то шведы, теперь вот эти.

Вот оно. Ливонская война. Грозный вёл ее двадцать с лишним лет, кажется, и в итоге подписал какой-то не очень выгодный мир.

– А, точно... – пробормотал я, и на всякий случай перекрестился. – Василич, а Шуйский – он кто?

Василич хмыкнул.

– Ты ж сам псковский, сказывал.

Я преувеличенно развел руками, чуть не пролив квас себе на ноги:

– Так ведь память-то того, отшибло.

Старик саркастически кивнул. Забавная складывалась ситуация: Иван Васильевич явно видел, что я лгу, я понимал, что он это видит, и обоих это устраивало. Как бы то ни было, вопросов он не задавал.

– Шуйский – то для краткости. А так Скопин-Шуйский он, Василий Фёдорович. Пскову первый наместник. А допрежь воеводой был, против ливонцев проклятых ратовал.

– А первый наместник это...? – осторожно спросил я.

Василич фыркнул.

– Ты уж так-то не юродствуй, меру знай. Пошто выпытываешь? Ты, может, неровен час, сам засланец немецкий?

Я вздохнул. Сказка про белого бычка... Колдуном уже был, теперь вот шпионом стал.

– Василич, я только последние три дня помню, а до того ничего. Я ж тебе на кресте поклялся, забыл? Ложку знаю, как держать, да имя своё.

– Мало ли, что поклялся... – пробурчал старик. – На каждую клятву преступление найдется. Первый наместник всему граду голова, вот кто такой. Государев человек, стало быть. Его волей поставлен.

Я кивнул.

– А Василий Фёдорович – хороший человек, стало быть?

– А мне пошто судить? Детей с ним не крестил. Служивые – те уважают.

Возьмём на заметку. Мне Скопин-Шуйский тоже показался нормальным человеком. Хотя внешность бывает обманчива, конечно.

Помолчали ещё.

– Василич, а чего крышу да забор не починишь?

Старик спокойно допил квас, и поставил кружку на ступени.

– Дерево нынче в цене. Все на войну уходит.

– Так ты же не лентяй, вроде, работаешь. А хозяйство же Стёпке достанется.

Василич сунул мне под нос сжатый кулак.

– Во, видал? Я уж не помню, когда в прошлый раз не болели. И у отца моего так было, и у деда. Внуку того не желаю. Это я неграмотный, а у него голова светлая, в прошлом годе по Псалтирю читать выучился. Не нужно ему хозяйство это, в подъячие пойдет, как подрастёт маленько. Хоть в площадные, а все лучше, чем здоровье гробить.

О как. Неожиданно.

– А подъячий что делает?

В этот раз Василич не стал придираться к моему очевидно глупому вопросу.

– Грамоты за деньгу составляет.

– А чего ж ты его тогда посреди ночи поднимаешь, да хлебному делу учишь?

– А чтобы знал, чего труд стоит, да не пропал, если я душу раньше отдам. В подъячие годов с двенадцати можно. Покамест в воскресную школу ходит, писать учится.

Я тоже поставил свою кружку на ступени крыльца.

– Сдается мне, Василич, что мы с тобой можем друг другу неплохо помочь.

– Это как же?

– Ты мне поможешь освоиться... Ну, вспомнить, что нужно, чтобы совсем дураком не выглядеть. А я тебе помогу заработать. Опять же, Стёпку в грамоте натаскаю.

– А ты что же, грамотный, стало быть?

Я развеселился. Знал бы ты, Василич, каков я грамотный... Дай бог на всю Москву такого найти.

– Ага. У нас, знаешь, каждый ребёнок лет в семь уже читать и писать умеет, а после ещё долго учится.