Текст книги "Партизан. Отряд (СИ)"

Автор книги: Руслан Муха

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 10

Интерлюдия

Рогачевский район

1 июня 1942 года

Лиза шла следом, метрах в пятнадцати от деда Макара и Прутика. Заметив, что старик сбавил шаг, она тоже замедлилась. Услышав, как он негромко объявил привал, девушка бесшумно затаилась в еловом подлеске.

Сашка Прутик тут же тяжело осел на поваленный ствол, ссутулившись и понурив голову. Дед Макар устроился неподалеку: неторопливо отпил воды из фляги и принялся жевать кислые лесные ягоды, набранные по дороге, всем своим видом демонстрируя безмятежность.

Лиза не сводила с Прутика перекрестья прицела. Какое-то обостренное чутье заставило ее подобраться. Через оптику его поза казалась расслабленной, но девушка отчетливо виделав, как неестественно окаменела спина предателя. Он словно сжался в тугую пружину, выжидая момент для прыжка.

Дед Макар, прекрасно знавший, что невидимая Лиза надежно его прикрывает, вел себя абсолютно непринужденно. Отправив в рот очередную порцию ягод, он добродушно забормотал:

– От ить жарища сягодня… Парит так, шо к вечеру, мабуть, дожжа соберется. Парит прям от самой земли.

Прутик ему не ответил. Лишь как-то странно, напряженно взглянул на старика, сделал глубокий вдох, словно собираясь с силами.

Всё произошло за долю секунды.

Сашка внезапно рванул с места. Он кинулся прямо на деда. Движения его были отчаянными, взгляд – безумным: он явно рассчитывал смять старика и выхватить его оружие, чтобы вырваться.

Лиза хладнокровно перевела перекрестье прицела на ногу Прутика. Ее палец плавно потянул спуск.

Раздался хлесткий выстрел из кустов. Прутик дико, на весь лес заорал, согнулся в прыжке и рухнул в мох, судорожно хватаясь руками за простреленное колено.

Макар, в мгновение ока отбросив флягу, оказался на нем. Старик навалился всем весом, придавив корчащегося предателя к земле, и жестко заломил ему руки за спину.

– Вось ты и попався, сучёныш! – тяжело дыша, процедил Макар в перекошенное от боли лицо. – Усё, отбегався. Теперя перед своим командиром ответ держать будешь!

Ветки кустарника разошлись, и Лиза бесшумно вышла на поляну. Она резко, с характерным лязгом передернула тугой затвор снайперской трехлинейки. Стреляная гильза отлетела в траву. По привычке Лиза подобрала её, спрятала в карман, а затем подошла вплотную к Прутику. Наставила на него ствол винтовки, смерила его холодным, отстраненным взглядом сверху вниз и жёстко спросила:

– На немцев работаешь, иуда? Кого сдал? Говори!

Прутик скрипнул зубами. Лицо его посерело, на лбу выступила крупная испарина. Он исподлобья зло зыркнул на девушку, кривя рот в жуткой усмешке.

– Раз командиру отвечать, – прошипел он сквозь стиснутые зубы, – вам я больше ни слова не скажу. Хоть режьте.

Он действительно замолчал. Ему кое-как перетянули простреленную ногу тряпицей, чтобы не истек кровью, и заставили подняться. Дорогу к лагерю знал только Прутик, и теперь он брел впереди, тяжело опираясь на подобранную толстую ветку, волоча больную ногу и оставляя за собой редкие бурые капли на пожухлой листве.

Идти пришлось долго. Лес становился всё гуще, бурелома все больше, а время тянулось мучительно медленно. Вдруг дед Макар остановился. Он прищурился, посмотрел на солнце, пробивающееся сквозь кроны, потом на приметную замшелую корягу, мимо которой они явно уже проходили, и покачал головой.

– А ну, стой, – голос Макара прозвучал тихо, но с такой явной угрозой, что Прутик тут же испуганно замер. Старик повернулся к Лизе: – Крутит ён нас, Лизавета. По кругу водит, гнида. Спецом время тянет.

Внутри у Лизы поднялась холодная ярость. Она подошла вплотную к предателю и, не говоря ни слова, уперла ствол винтовки в его здоровую ногу, чуть выше колена.

– У тебя две ноги, Прутик, – лишенным эмоций голосом произнесла она. – Потом начну отстреливать локти. Будешь ползти к лагерю на культях. Даю три секунды. Раз… Два…

Сашка затравленно сглотнул. В пустых глазах Лизы он прочитал абсолютную готовность нажать на спуск.

И тут Макар мягко отвел ствол Лизиной трехлинейки в сторону. Старик тяжело вздохнул и посмотрел на Прутика с какой-то горькой, дедовской тоской.

– Эх, хлопец, хлопец… – негромко сказал Макар. – Гляжу я на тябе, и горько мне. Продал ты душу, скурвился. За шкуру свою побоялся, али на гроши немецкие позарился – ужо и не важно. Да тильки помирать тебе всё одно придется. От своих пулю словишь, аль от девчонки этой, аль от немцев твоих, як отработанный матерьял. Дык ты покумекай, як ты помрешь?

Макар шагнул ближе, заглядывая Сашке в глаза.

– Як собака шелудивая сдохнешь, проклятый усеми? Шоб матерь твоя на том свете со стыда сгорела? Али як человек? Ты ж русский человек, бач… Искупи вину, выведи куды трэба. Не дури головы. Пущай тябе расстреляют свои, по закону, но ты ж перед смертью к народу своему повернешься. Перед Богом скажешь: виноват, да тильки помер за Родину, а не як полицайская подстилка. Зразумел мяне?

Слова старика, сказанные тихо, спокойно и по-простому, задели Прутика за живое, ударив сильнее пули. Он вдруг как-то весь обмяк, плечи безвольно опустились. Упрямство потухло в его взгляде, оставив лишь пустоту сломленного человека, осознавшего свой неизбежный конец.

– Идёмте… – хрипло выдавил он, утирая грязным рукавом пот со лба. – Выведу.

С тех пор он не пытался юлить, но путь оказался долгим и изнурительным. Они шли без остановок, тяжело продираясь сквозь лесную чащу. Прутик сильно хромал, волоча раненую ногу. Несколько раз он оступался, терял равновесие и заваливался на землю. Лизе с дедом Макаром каждый раз приходилось подхватывать его под руки, с усилием ставить на ноги и тащить дальше.

Сашка затравленно поглядывал на своих конвоиров исподлобья. На краю глубокого оврага он вдруг резко дернулся в сторону, пытаясь не то сбежать, не то просто свернуть себе шею, бросившись вниз головой на торчащие из земли острые коряги. Но цепкие руки деда Макара вовремя вцепились в его воротник, с силой рванув обратно на тропу.

Больше Прутик не сопротивлялся, лишь тяжело ковылял, хромая на простреленную ногу. Они продолжали идти, пока лес окончательно не утонул в густых, прохладных вечерних сумерках. Наконец, впереди, сквозь черные силуэты деревьев, стоянку выдал потянувший едва уловимый запах горького дыма.

Лагерь Белого. Лиза с облегчением перехватила винтовку.

– Дошли, – сказала она Макару.

Тот, сощурившись, кивнул. Прутик же судорожно, с тяжелым хрипом, выдохнул. Теперь Сашке предстоял разговор с командиром.

– Стой! Кто идет? – из-за поваленного дерева внезапно выросла фигура дозорного. В тишине сухо клацнул затвор.

Дед Макар ткнул пленника стволом в спину, заставляя отвечать.

– Свои, – сглотнув, хрипло крикнул Сашка. – «Метель».

– «Снегопад», – прозвучал отзыв. Часовой опустил винтовку и шагнул навстречу, но тут же озадаченно замер, разглядев пленника: – Макар? Лиза? А это… Сашка? Ты что ли? Вы чего это с ним сотворили?

Прутик споткнулся и с глухим стоном рухнул на землю. Простреленная нога окончательно отказала. Дед Макар молча ухватил его под мышку, Лиза подхватила с другой стороны. В лагерь они не вошли – ввалились, волоча на себе отяжелевшее, мычащее сквозь зубы от боли тело.

Разговоры у ближайших костров разом оборвались. Партизаны поднимались с мест, хмурясь и неверяще пялясь на то, как дед с девчонкой тащат со связанными руками их же товарища. Кто-то уже метнулся к командирской землянке.

Откинув брезентовый полог, наружу шагнул Белый. Прищурился, оценивая процессию, и тяжело сжал челюсти.

– Что происходит? – отрывисто бросил он.

– Ды што тут расказваць, – тяжко выдохнул Макар, утирая пот со лба, и полез за пазуху. – Вось, ад Сцяпана вестачка. Там усё написана.

Белый развернул помятый листок. Глаза быстро побежали по строчкам. С каждой секундой лицо командира каменело всё сильнее, на скулах заходили желваки. Дочитав, он медленно поднял тяжелый взгляд на Прутика. В этом немигающем, ледяном прищуре уже читался приговор.

Белый молча обвел глазами сгрудившихся партизан.

– В «яму» его, – голос командира лязгнул металлом. – И глаз с него не спускать. Кто возьмется? Головой ответите.

Из толпы шагнул Филиппок. Его правая рука, плотно перебинтованная, покоилась на грязной перевязи.

– Я возьмусь, – глухо отозвался он.

Белый нахмурился, кивнув на его травму:

– Так у тебя ж правая сломана. Случись чего, и как ты с ним сладишь?

– Так ведь я ж левша, командир, – криво усмехнулся Филиппок, похлопав здоровой левой рукой по стволу винтовки. – Мне хватит. Да и чего с этим Прутиком ладить? Я его и соплей перешибу, вон он со своей ногой и сам еле стоит.

Белый испытующе посмотрел на него и коротко кивнул:

– Забирай.

подозвал еще двоих бойцов, и они жестко подхватили Прутика под руки, уволакивая скулящего предателя прочь.

Лиза тем временем шагнула вперед, и увесистый мешок с глухим шлепком опустился к сапогам командира.

Белый вопросительно вскинул брови, уставившись на неё.

– Это он с собой хотел прихватить. Под предлогом, что в лагерь для отряда несет, но на самом деле сбежать собирался, – негромко пояснила она.

Белый присел, развязал мешок и осмотрел засоленное мясо, а Лиза тем временем продолжила:

– А у Степана всё вышло. Взяли три коровы. Ребята там сейчас с мясом возятся, чтобы в такой теплыни не пропало. Как закончат – перепрячут всё в обговоренный схрон, заберете.

Белый слушал, коротко кивая, но Лиза замечала: слова пролетают мимо. Он неотрывно следил за сутулой спиной уводимого Прутика. Командир словно заледенел, черты лица болезненно заострились. Вражеский свинец переносился куда легче, чем эта тихая подлость от своего бойца. Белый шумно, прерывисто выдохнул, проглатывая подступившую ярость, и наконец заставил себя посмотреть на Лизу.

– Ладно, – глухо бросил Белый. – С этим мы разберемся. Идите отдыхайте.

– Тут еще одна беда, – остановила его Лиза. – Мы ж теперь без связного остались.

Командир тихо, вполголоса выругался. Потер лоб, соображая, и наконец повернулся к старику:

– Даже не знаю с ходу, кого с вами снарядить, Макар. Может, сам приглядел кого? Есть кто на примете?

Макар задумчиво обвел взглядом лагерную стоянку.

– Вьюн бы подошоу, – проговорил он. – Ён у здешних тропах як у своем дворе разбирается. Тольки не видать яго чагось.

– Ранен Ванька Вьюн, – качнул головой Белый. – У Марии в схроне отлеживается.

Дед Макар с пониманием кивнул.

– Ну, тады давай Вовку Солнцева. Вроде шустры хлапчук, толковы.

– Добро. Завтра его с вами и отправлю, – согласился командир. – За мясо – отдельное спасибо. Выступайте по заре. Хорошо, что сами живы дошли и вести принесли. А с Прутиком решим, по всей строгости…

Белый замолчал, глядя куда-то поверх их голов.

– Алеся вот только жалко, – негромко, с горечью произнес он.

– Да, – тяжело вздохнул Макар. – Славный был хлопец.

– И боец отличный. Пулеметчик от Бога, – отозвалась Лиза.

Они немного помолчали, не сговариваясь отдавая последнюю дань памяти погибшему товарищу, прежде чем разойтись по своим делам.

Жлобинский район

1 июня 1942 года

Алесь жадно, с хрипящим свистом сделал два глотка, поперхнулся и зашелся глухим кашлем. Я поспешно отнял флягу, утирая ему подбородок.

– Тихо, тихо, брат. Не спеши.

Свободной рукой я достал из кармана трофейную зажигалку. Чиркнуло колесико, и тусклый, дрожащий огонек выхватил из мрака жуткую картину. Всю правую штанину Алеся от бедра до колена покрывал сплошной, стоящий колом панцирь из засохшей грязи и почерневшей крови. Я осторожно ощупал ногу.

Алесь застонал, скрипучим голосом выругался. Плохо дело. Пуля, судя по всему, раздробила кость или разворотила тазобедренный сустав. Идти сам он не сможет в принципе. Наверное, полз на одних руках, сколько хватало сил, пока не отключился. Я перевел огонек зажигалки выше и мысленно выругался: лицо Алеся было страшно разбито, на скуле и рассеченной губе запеклась кровь, а глаз превратился в один сплошной багровый кровоподтек. Похоже, кто-то пытался его добить уже лежачего – били со злостью, чем-то тяжелым, словно сапогом вдалбливали в грязь, методично разбивая морду.

– Кто это тебя так? – тихо спросил я, вглядываясь в его измождённое, серое лицо. – Прутик?

Алесь приоткрыл глаза. Мутным плавающим взглядом посмотрел на меня. Губы его дрогнули в грустной улыбке, но вместо ответа он вдруг забормотал, глядя куда-то сквозь меня:

– А я… я, Стёпка, когда малым был… у меня бабка, знаешь, какие пирожки в печи пекла? С вишней… Сладкие, румяные… И пахли так… Я вот прямо сейчас чую, как они пахнут… Видно, зовет меня бабка к себе погостить… Ждет на том свете…

У меня внутри всё оборвалось от этих слов.

– А ну, отставить мне это, дурачина ты! – рявкнул я вполголоса, перекрывая его бред. – Рано к бабке собрался! Тебе еще воевать и воевать, понял меня⁈

Огонек зажигалки обжег пальцы и погас. Навалилась густая, непроницаемая темень. Я сел на пятки, лихорадочно соображая.

Что делать? Алесь – парень здоровенный, настоящий богатырь, в нем килограммов сто чистого веса, а сейчас, обмякший, он весил и того больше. Я выскочил из лагеря налегке: автомат на плече да финка на поясе. Оставить его здесь и рвануть за подмогой? До лагеря часа четыре быстрого хода по ночному бурелому, обратно с ребятами – еще столько же. Восемь часов. Слишком долго. Судя по его состоянию, он может столько и не протянуть.

На себе тащить? Взвалить на спину не выйдет. С таким весом я рухну через двести метров, а любая попытка закинуть его на плечи причинит такую боль, что он просто скончается прямо у меня на руках.

Значит, волоком. Как зимой на санках, только сейчас по мху да траве.

Но сначала нужно было обезопасить ногу. Кровь за это время запеклась, превратившись в жесткую корку вперемешку с грязью. Срывать этот панцирь было смертельно опасно – хлынет по новой, и тогда я его точно не дотащу. Разорвав свою нательную рубаху на широкие полосы, я туго перебинтовал бедро прямо поверх грязи и накрепко примотал раненую ногу к здоровой, чтобы раздробленный сустав не болтался при тряске.

– Гром, охраняй, – бросил я собаке и, выхватив финку, шагнул в заросли.

На ощупь, в слепой темноте, я нашел молодой ельник. Выбрал два прямых, крепких стволика толщиной в руку и принялся остервенело рубить. Лезвие с глухим стуком вгрызалось в древесину, по лицу катился пот. Срубив две длинные жерди, я очистил их от толстых веток. Затем нарубил тонкого, упругого лозняка для поперечин и густого лапника.

Вернувшись к Алесю, я принялся мастерить волокушу. Веревок не было. Я снял свой ремень, отстегнул брезентовый погон от автомата, затем аккуратно, стараясь не тревожить раненого, вытащил поясной ремень из его штанов. Связал жерди в виде буквы «А», закрепил поперечины, набросал сверху толстый слой еловых лап, чтобы хоть как-то смягчить удары о корни и кочки. Оставшимися лоскутами рубахи я намертво притянул Алеся к жердям в районе груди и ног, чтобы он не сполз по дороге.

Оставался последний штрих. Я связал обрывки ткани и ремни в широкую петлю. Одну часть накинул себе на плечо и грудь, как бурлак, другую прикрепил к узкому концу волокуши.

Гром крутился рядом, непонимающе тычась носом мне в ноги.

– Давай, брат, выручай, – я подозвал пса и из куска рукава соорудил ему импровизированную шлейку, привязав ее к одной из жердей. Пес у нас сильный, крупный – хоть немного, но вес на себя возьмет.

Я впрягся в лямку. Впился сапогами в скользкий мох.

– Ну, с Богом. Пошли, Гром! Вперед!

И мы рванули вперед. Ремни врезались в плечо с силой так, что на миг перехватило дыхание. Волокуша заскрипела, зашуршала по земле и медленно, мучительно тяжело, но поползла следом. В ночной тишине раздался сдавленный стон Алеся, но главное – он еще был жив. А значит, мы дойдем.

Время потеряло всякий смысл. Я упирался сапогами в землю, хрипел, стирая плечо жесткой лямкой, и тянул, тянул эту чертову волокушу. На боль, на сорванное дыхание и усталость было абсолютно плевать – в голове билась только одна мысль: дотащить Алеся живым, чего бы мне это ни стоило. Жерди надрывно скрипели, цепляясь за корни. Где-то в чащобе глухо и тоскливо ухала сова. Гром тянул рядом. Он, высунув язык, тяжело дышал, до одури налегая на свою часть упряжи, рвался вперед и тихо поскуливал. Ясное дело, пёс с удовольствием рванул бы уже до самого лагеря, да тяжелая ноша не позволяет. Так мы и ползли сквозь чертов бурелом.

К утру лес начал светлеть. Потянуло промозглым сырым туманом, деревья проступили серыми силуэтами. Когда мы наконец вышли к малиннику, за которым начиналась территория нашего лагеря, я уже еле передвигал ноги, глотая воздух пересохшим горлом.

Вдруг кусты затрещали, ветки раздвинулись, и на тропу, прямо мне навстречу, выскочил Тарас. Глаза у него были круглые, винтовка опущена, на лице неподдельный ужас при виде меня, перемазанного чужой кровью и грязью, впряженного в самодельные сани.

– Ты совсем одурел⁈ – хрипло прошипел я, тяжело оседая на корточки и скидывая лямку. – Где пароль, твою мать⁈ Какого лешего ты из «секрета» вываливаешься, как медведь из берлоги? А если б это немцы шли или полицаи? Ты же дозорный, тебя ж первым на штык поднимут!

Тарас виновато заморгал, спохватившись, крепче перехватил винтовку.

– Ой, Стёп… виноват, больше не буду, – сбивчиво забормотал он. – Я ж как увидел, что ты тянешь кого-то… испужался.

Он шагнул ближе, вглядываясь в неподвижное тело на еловом лапнике. Лицо Алеся, покрытое запекшейся кровью и синяками, в утреннем сером свете казалось совсем мертвым.

– Свят-свят-свят… – Тарас перекрестился. – Это кто ж его так? Батюшки… Алесь⁈ Да я б в жизни не признал!

Я с трудом поднялся на ноги.

– Ничего, страшное позади, – выдохнул я, пытаясь унять дрожь в натруженных руках. Алесь был без сознания – бледный, холодный, но грудь слабо вздымалась. Внутри всё сжалось от понимания нашей патовой ситуации: нормального врача в лагере нет. Вся надежда на девчонок, которые сами едва ли что-то умеют. Нина всего две недели при Марыське пробыла, а у Зоси только и знаний, что от матери-фельдшера нахваталась.

– Ничего, придумаем что-то, поставим его на ноги, – сказал я вслух. – Лекарства у нас есть, руки-ноги целы, мозги варят – как-нибудь да придумаем, что делать. Парень он крепкий.

Я посмотрел на сплошную стену колючего малинника. Впереди темнел узкий, низко прорубленный лаз – единственный путь к лагерю. Метров семь сплошных переплетенных веток и шипов.

– Давай, Тарас, кончай причитать. На жердях мы его тут не пронесем, высота не та, – оценив масштаб проблемы, добавил я. – Застрянем намертво, да и парня в мясо издерем. Придется низом, по земле.

– Как? Там же не развернуться! – хмыкнул Тарас.

– Раком, Тарас, раком. Опускай на землю. Значит так: ты лезешь первым, берешься за лямку рядом с псом и тянешь. Я иду сзади, толкаю волокушу и прикрываю Алесю лицо, чтобы ветками не хлестало.

Мы набросили на голову и грудь раненого мою гимнастерку, чтобы хоть как-то защитить от шипов. Я опустился на колени на землю, уперся руками в задние концы жердей.

– Пошли! – скомандовал я.

И мы полезли в этот колючий туннель. Двигаться приходилось ползком, задыхаясь от спертого воздуха. Проход ребята уже успели обработать порохом, чесноком и еще какой-то дрянью, чтобы сбить собак со следа. От этой едкой смеси резало глаза и перехватывало дыхание. Шипы цеплялись за одежду, царапали руки в кровь, но волокуша медленно, сантиметр за сантиметром, ползла вперед.

Глава 11

Жлобинский район

2 июня 1942 г.

Когда мы наконец вывалились из тернистого лаза в лагерь, в небе только-только занимался серый, промозглый рассвет. Я тяжело сплюнул, избавляясь от въевшегося в носоглотку привкуса чеснока и пороха. Утренний туман еще путался в кронах сосен.

– Сюда! – закричал я, тяжело оседая на землю рядом с волокушей. – У нас раненый! Нину с Зосей будите, живо!

Тишина спящего лагеря разорвалась в секунду. Из землянок посыпались заспанные ребята, на ходу запахивая ватники. Подскочили парни постарше, подхватили волокушу и бережно перенесли Алеся к ближайшему костру.

– Огонь раздувайте! Воду кипяти, живо! – раздавал я команды, чувствуя, как адреналин окончательно вытесняет усталость. – Тряпки нужны чистые! Спирт тащите!

Алесь вдруг сипло и надсадно застонал. Его веки дрогнули и приоткрылись. Он обвел нас мутным, лихорадочным взглядом, никого не узнавая, губы беззвучно зашевелились.

– Пить… – прохрипел он.

Потеря крови давала о себе знать. Моя фляга совсем опустела – мы выпили всё, пока я его тащил.

– Тарас, дай воды! – крикнул я и тут же добавил: – И возвращайся давай на пост, нечего тут торчать, без тебя справимся!

Взяв у парня флягу, я приподнял голову Алеся и осторожно влил ему в рот немного воды.

– Обезболивающее из трофейных аптечек тащите, живо! – скомандовал я. – Нужно хоть как-то притупить боль.

Едва проглотив лекарство, Алесь закашлялся и снова провалился в тяжелое забытье.

Сквозь толпу уже протискивалась Нина. Заспанная, светлые растрепанные волосы выбились из переброшенной через плечо косы. Ее и без того большие глаза сейчас испуганно таращились, став совсем огромными, пальцы судорожно вцепились в ворот накинутого ватника. Она с ходу упала на колени возле Алеся.

– Нож дайте, – попросила она срывающимся голосом.

Кто-то протянул финку. Нина начала вспарывать штанину, намертво склеенную запекшейся кровью и грязью. Когда ткань расползлась, оголив бедро, она в ужасе выдохнула. Лицо девушки мгновенно стало болезненно-бледным и растерянным, а губы мелко задрожали.

– Я… я не понимаю, – забормотала она, пятясь на четвереньках от страшного, кровавого месива. – Я лучше… Я сейчас… Я за Зосей!

Нина вскочила на ноги и бросилась обратно к землянкам – будить Зосю.

Вскоре та уже спешила к костру, на ходу набрасывая на плечи телогрейку. Маленькая и очень худенькая для своих четырнадцати лет, с растрепавшимися русыми волосами, Зося растолкала ребят, склонилась над Алесем и несколько долгих секунд молча разглядывала рану тяжелым, совсем недетским взглядом, сурово нахмурив брови.

– Плащ-палатку расстелите там, где светлее! – резко скомандовала она, на удивление ничуть не заикаясь.

Парни кинулись исполнять. Через пару минут Алесь уже лежал на плотном брезенте посреди поляны, в лучах утреннего солнца. При свете рана выглядела еще страшнее. Рваные края уходили глубоко в развороченную мышцу.

Нина, пытаясь взять себя в руки, схватила чистую тряпицу, наскоро смоченную водой из фляги.

– Я промою, – дрожащим голосом сказала она и опустилась рядом. Но я видел, как неудержимо ходят ходуном ее плечи и как трясутся руки. Тряпка порхала над бедром, и когда Нина попыталась коснуться краев раны, Алесь дернулся и зарычал от боли.

Плохи дела. Хотя этого и следовало ожидать, ведь одно дело – быть на подхвате у опытной Марыськи, подавать бинты да выполнять мелкие поручения, и совсем другое – самой брать на себя такую ответственность. Едва ли за столь короткий срок она успела привыкнуть к виду развороченной плоти и чужим страданиям.

Я мягко, но при этом уверенно перехватил ее запястье, стараясь не напугать девушку еще больше.

– Так не пойдет, – твердо сказал я, забирая тряпку. – С такими руками ты его только измучаешь. Отойди, Нина. Тебе надо успокоиться. Ты нам еще понадобишься, но сначала возьми себя в руки.

Я взглянул на Зосю. Она всё ещё хмурила брови, не отрывая взгляда от раны. Рядом были разложены медицинские инструменты, которые она сейчас торопливо протирала спиртом. Ее тоже била мелкая дрожь, но она вдруг отложила марлю и, почувствовав мой взгляд, подняла на меня глаза.

– Я… я м-могу попробовать, – тихо, с легкой запинкой произнесла она.

– Уверена? Насколько хорошо ты знаешь анатомию? – пристально глядя на нее, спросил я.

– М-мама… она всегда х-хотела, чтобы я стала не просто ф-фельдшером, как она, а настоящим врачом. Она у-учила меня всему, что знала сама. По к-книгам гоняла… – Зося сглотнула, внимательно вглядываясь в рваную рану, и вдруг побледнела еще сильнее. Понимание того, с чем именно придется столкнуться, явно накрыло ее с головой.

Она испуганно отступила от Алеся.

– Н-нет. Не б-буду. Я… я н-не… я не с-смогу! – быстро-быстро замотала она головой, и на глаза у нее вдруг резко навернулись слезы.

– Зося, у нас нет врача! – жестко отрезал я. – И взять его негде! Вся территория под немцами, сунешься в деревню – это верная смерть. Да и нет там никого: кто из докторов был, те либо на оккупантов работают, либо давно перебиты. Единственная, кого можно было бы притащить, – это Марыська, но до нее два дня пути туда и обратно. Он столько не продержится, сгниет или кровью изойдет!

– Я б-боюсь! – вдруг вскрикнула она сквозь злые, отчаянные слезы. – С-смотрите сюда! – она ткнула дрожащим пальцем в сторону раны. – П-пуля глубоко сидит. А вот тут… мамка учила, тут артерия главная идет! С-совсем рядышком! П-понимаешь⁈ Дрогнет рука, зацеплю ее – и всё! Кровь так хлынет, он у нас прямо тут за минуту помрет, мы даже жгут затянуть не успеем! Я не в-возьму такой грех на душу!

Над поляной повисла тяжелая тишина. Слышно было только, как трещит сушняк в костре да сипло и натужно дышит Алесь. Я переводил взгляд с бледной, до смерти напуганной Нины на дрожащую, со слезами на глазах Зосю. Врача нет. Дороги назад нет.

Я выдохнул, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. В памяти помимо воли всплыла другая картина. Из той, моей прошлой жизни, о которой здесь никто даже не догадывался.

Грязный, перепаханный взрывами окоп, едкий запах сгоревшего пороха и липкая кровь на моих руках. Кровь Сереги. Я тогда до последнего пытался остановить кровотечение, зажимал рану онемевшими пальцами, тянул его на себе, хотя у самого нога уже превратилась в кровавое месиво. Боролся, пытался его спасти, пока перед глазами не поплыл серый туман и я просто не отключился от болевого шока и потери крови. Мы тогда не дождались подмоги. Серега умер. А потом был госпиталь, белый потолок, тупая, сводящая с ума боль и приговор хирурга. Свою ногу я тогда потерял. Но тяжелее самой ампутации было то страшное, грызущее чувство бессилия – от того, что не смог, не удержал товарища на этом свете.

Но сейчас всё иначе. Я не ранен. У меня здоровое тело, целые руки и ноги, а разум давно научился отключать эмоции в критические моменты. За годы службы, после мясорубки реальных боев, я намертво выжег в себе любую панику. Мои руки отучились дрожать. И стоять в стороне, бессильно глядя, как уходит жизнь из моего боевого товарища, я больше не стану.

Я шагнул к костру, вытянул из ножен финку и сунул лезвие в самое пекло, в жаркие тлеющие угли. Огонь скупо обжег темную сталь.

– Значит, так, – сказал я, не оборачиваясь. Мой голос прозвучал хрипло, но при этом абсолютно спокойно и уверенно. – Если пулю не достать, он всё равно не жилец. Заражение крови или гангрена добьют его. Так что резать и тащить свинец оттуда буду я.

Я обернулся к застывшим в оцепенении девчонкам. Краем глаза заметил, что с задания уже вернулись ребята – в суматохе мелькнули Мартын и Максимка с добытыми крынками и банками. Сейчас было совершенно не до них, но именно на их крепкие руки я мог рассчитывать. Мартын нерешительно подошел, тревожно взглянул сначала на меня, а затем перевел взгляд на Алеся.

Следом подскочил Максимка.

– Живой? Он живой? – ошарашенно выдохнул он, во все глаза глядя на раненого.

– Будет, если мы постараемся, – отрезал я. – Очень сильно постараемся. Так, со мной остаются Мартын и Максимка! Остальные – не сидим сложа руки. Банки принесли? Вася, займись учетом и организуй всех на варку тушенки, это тоже важно.

Василь с готовностью кивнул и тут же начал раздавать приказы пришедшим пацанам, которые споро принялись разгружать добытую тару.

– Нина! – бросил я коротко и жестко. – Готовь жгут, будем вязать ногу под самый пах. Мартын, Максимка! Приготовьтесь навалиться на него всем весом, держать из последних сил, чтобы он даже не дернулся. А ты, Зося… – я серьёзно и строго посмотрел ей прямо в глаза. – Встанешь рядом. Будешь смотреть и говорить мне, что делать. Шаг за шагом. И только попробуй струсить и отвернуться.

Кто-то из девчонок уже волок от костра закопченный котелок с крутым кипятком. Я бросил в него несколько чистых лоскутов, чтобы выварились для перевязки, и на секунду опустил туда раскаленное лезвие финки, сбивая окалину и сажу. Раздался резкий шипящий звук, повалил пар. Вытащив из нашей трофейной аптечки бутыль с медицинским спиртом, я щедро плеснул обжигающей жидкости себе на руки, тщательно растер по ладоням и пальцам, обеззараживая кожу, а затем обильно полил остывший клинок ножа.

– Нина, давай! – скомандовал я.

Она просунула скрученную жгутом тряпицу под бедро Алеся, затянула узел и вставила короткую палку, начав с силой закручивать ее, перекрывая ток крови. Лицо Нины побелело от напряжения, но она действовала четко, сумев взять себя в руки.

– Мартын, давай, падай ему на грудь и плечи! Максимка, хватай здоровую ногу, а всем телом навались на таз! Навалитесь всем весом! Если он дернется, когда я буду резать, лезвие уйдет в сторону, и я перережу ему артерию… Тогда всё.

Парни молча выполнили приказ, сосредоточенно и как-то напряженно уставившись на меня. Они так жестко придавили раненого к земле, что Алесь едва заметно дёрнулся и сдавленно застонал даже сквозь беспамятство.

Я перевел взгляд на Зосю. Страх окончательно покинул ее – теперь она стояла хмурая и предельно сосредоточенная. Ее немигающий взгляд был устремлен на рваную рану, из которой из-за тугого жгута кровь сочилась уже совсем слабо. Девушка шумно выдохнула, явно собирая всю волю в кулак.

– Р-режь вдоль, – нервозно, слегка заикаясь произнесла Зося. – Вдоль мышечных волокон, только не поперек. Иначе он навсегда останется калекой.

Я кивнул. Приставил стерильный клинок к краю раны и осторожно нажал.

Лезвие с усилием вошло глубоко в ткани. Кровь тут же залила разрез густым темным потоком. Алесь выгнулся дугой. Его страшный утробный крик разнёсся по всему лагерю. Мартын крякнул, наваливаясь на него всем своим весом, Максимка намертво вцепился в ногу.

– Держите! – рыкнул я. – Зося, дальше!

– Р-разводи края! – скомандовала она, не отрывая напряженного взгляда от раны. – Тебе нужно увидеть дно. К-крови много… Промокай! Нина, дай чистую тряпку!

Я работал двумя пальцами левой руки, раздвигая скользкие, пульсирующие края раны, а правой аккуратно орудовал финкой. Сантиметр за сантиметром. Всё оказалось далеко не так просто и быстро, как я надеялся. Лезвие то и дело вязло в плотных тканях, кровь безостановочно заливала обзор, заставляя прерываться и промакивать разрез снова и снова, прежде чем продвинуться еще хоть на миллиметр. Время потеряло счет, превратившись в вязкую бесконечность. Казалось, прошли долгие, изматывающие часы этого ковыряния в живой плоти. Пот заливал глаза, щипал веки.