Текст книги "Партизан. Отряд (СИ)"

Автор книги: Руслан Муха

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

– Зато теперь у нас есть главное… Информация, – нарком обвел присутствующих холодным, расчетливым взглядом. – Мы знаем векторы их ударов. Ставка уже перебрасывает резервы, чтобы забетонировать юг. Если мы успеем выстроить оборону… возможно, Второй фронт понадобится нам уже не так отчаянно. Во всяком случае, мы не станем вымаливать его на коленях.

Молотов прошелся по кабинету, привычно заложив руки за спину и продолжил:

– Союзники прагматичны. Американцы никогда не станут вкладываться в банкротов. Если они увидят слабину, если решат, что мы стоим на краю пропасти, не стоит сомневаться, что они спишут нас со счетов и отложат высадку в Европе до лучших времен. Поэтому здесь, в Вашингтоне, они должны видеть только непоколебимую уверенность. Пусть Рузвельт и его советники зарубят себе на носу: мы не проиграли кампанию. Мы перегруппировываемся для ответного удара.

Нарком остановился и обвел дипломатов цепким взглядом, резко меняя тон:

– Однако одной нашей уверенности мало, чтобы заставить их форсировать события. Политики глухи, пока на них не надавят снизу. Нам нужно всколыхнуть американское общество. Ударить их по нервам так, чтобы избиратели сами потребовали от кабинета Рузвельта немедленных действий.

Он подошел к столу, вытащил из плотного конверта, доставленного диппочтой, пачку фотографий и веером бросил их поверх шифрограмм.

– Вот наше оружие. Фотографии спасённых детей из Красного Берега. Их сделали на «Большой земле», после того как партизанский отряд вывел их из лагеря. Они живые свидетели того, что творят немцы. Эти фотографии уже вышли в «Красной звезде» тридцатого мая. Теперь их увидят в Америке. Если мы бросим это в лицо их общественности, Рузвельту просто некуда будет деваться.

Литвинов, тяжело вздохнув, водрузил на нос очки, взял несколько фотографий и вгляделся в зернистые снимки. Громыко молча придвинулся их ближе, изучая снимки через плечо посла.

– Фотографии этих истощенных детей и их истории производят тяжелое впечатление, Вячеслав Михайлович, – сухо констатировал Громыко, откладывая снимки. – Но официальная пресса это не пропустит. Вы же понимаете, что у них тоже работает негласная военная цензура. Правительство не позволит дать такой материал ни в «Вашингтон пост», ни в «Нью-Йорк таймс». Госдепартамент следит за тем, чтобы не провоцировать панику и излишнее давление на Белый дом.

Молотов не спеша подошел к своему портфелю. Щелкнул замком, достал тонкую папку без опознавательных знаков и выложил из нее несколько отпечатанных листов на стол, рядом с фотографиями.

– Правительственные газеты не пропустят. А вот независимые колумнисты, которые делают себе имя на скандалах и критике собственного правительства, сделают это с радостью.

– Вы хотите организовать прямую утечку, Вячеслав Михайлович? – Литвинов оторвал взгляд от снимков, посмотрев на наркома поверх очков. В его голосе зазвучала профессиональная тревога старого дипломата. – За нами следят круглосуточно. Ищейки Гувера буквально ходят по пятам. Если ФБР установит связь между посольством и прессой, разразится грандиозный скандал. Нас обвинят во вмешательстве во внутренние дела.

Лицо Молотова осталось каменным, какое-то время он молчал, застыв, а после сказал:

– Никакой связи с посольством не будет, Максим Максимович. Никаких следов. Только сами снимки и вот эти переведенные на английский показания спасённых детей и выдержки из допросов пленных немцев. Никаких бланков и печатей наркомата. Только голые факты. Передача пройдет так, что американцы ничего не заподозрят.

– И кто же возьмет на себя смелость это напечатать? – нахмурился Громыко. – Профсоюзные и откровенно левые издания исключаются сразу. Если это появится там, Госдепартамент тут же назовет материал нашей пропагандой, и должного эффекта мы не получим.

– Синдикат Херста? – задумчиво потирая подбородок, предложил Литвинов. – Охват у них колоссальный. Но они консервативны. Ради хорошей сенсации, конечно, могут рискнуть, но ссориться с военной цензурой… сомневаюсь.

– Нам нужен не просто журналист, – холодно произнес Молотов. – Нам нужен человек, чье имя само по себе синоним скандала. Тот, кого читают миллионы, кто не боится Белого дома. Тот, у кого достаточно тщеславия, чтобы выдать эту утечку за собственное блестящее расследование.

Литвинов снова медленно стянул очки и принялся тщательно протирать стекла платком, выигрывая время на раздумья.

– Вы делаете ставку на кого-то из независимых колумнистов?

– На Дрю Пирсона, – отрезал Молотов.

Повисла тяжелая пауза. Литвинов и Громыко обменялись настороженными взглядами.

– Пирсон? Тот самый, из «Вашингтонской карусели»? – Громыко даже не пытался скрыть сомнения. – Вячеслав Михайлович, он же абсолютно неуправляем. У него репутация стервятника и шантажиста. Говорят, президент на дух его не переносит.

– Именно в этом его главная ценность, Андрей Андреевич. – Молотов заложил руки за спину, мерно прохаживаясь вдоль стола. – Пирсон независим, тщеславен и патологически жаден до громких разоблачений. Попади к нему в руки такой материал, он вцепится в него мертвой хваткой. Он будет уверен, что это утечка из самого Белого дома или Госдепартамента. Что он сам добыл этот убийственный компромат в обход цензуры. Это польстит его эго и даст гарантию стопроцентной сенсации.

– Но как технически осуществить передачу, Вячеслав Михайлович? – Литвинов нахмурился, профессионально просчитывая риски. – При той плотности наружного наблюдения ФБР, под которым работает посольство, любая попытка курьерской доставки или личной встречи приведет их прямо к нам.

– Прямого контакта не будет, Максим Максимович. – Молотов подошел к столу и постучал пальцем по плотному конверту с фотографиями и показаниями. – Всё сделает пресс-атташе посольства. Он не настолько заметная фигура, чтобы за ним следили с той же тщательностью, что и за вами. Сегодня вечером он пойдет в ресторан «Мэйфлауэр», где часто бывает Пирсон. Сядет за соседний столик и «случайно» забудет свежую газету, внутри которой будет лежать этот конверт.

Громыко, визуализируя схему, одобрительно кивнул:

– Хорошо. Никаких разговоров. Никаких взглядов. Для федералов всё будет выглядеть так, будто один человек ушел, а другой просто забрал брошенную прессу.

Литвинов, всё еще немного сомневаясь, уточнил:

– И ни цента из тайных фондов? Мы не платим?

– Мы не станем его покупать. Мы окажем ему честь, – тон наркома стал режуще сухим. – Для акулы вроде Пирсона эксклюзив такого уровня стоит дороже любых гонораров. А дальше он всё сделает сам.

Нарком убрал руки в карманы пиджака и окинул присутствующих не терпящим возражений взглядом.

– На этом всё, товарищи. Вы свободны. Готовьте пресс-атташе к вечерней прогулке.

Когда за Громыко, Литвиновым, переводчиком и остальными членами советской делегации закрылась массивная дверь, кабинет погрузился в тишину. Молотов остался стоять у окна. Он смотрел на залитые жёлтым светом вечерние улицы Вашингтона.

Механизм был запущен. Уже сегодня, под прикрытием сумерек, пресс-атташе посольства отправится в «Мэйфлауэр», чтобы оставить там газету. Пирсон получит материал и немедленно пустит его в дело. В скором времени правда о Красном Береге должна ударить по Белому дому сильнее, чем любой снаряд. Статья в «Красной звезде» от тридцатого мая уже сделала своё дело внутри страны. Теперь очередь была за Америкой. А после – и за всем миром.

От автора: Я очнулся в теле Петра Великого. Империя трещит по швам, но я проведу работу над ошибками. /work/625062

Большие скидки на другие тома.

Глава 9

Жлобинский район, Малинник

1 июня 1942 года

Солнце уже перевалило за зенит и ощутимо припекало, когда я наконец разлепил глаза. Тело, казалось бы, уже должно было привыкнуть к частым длительным переходам и сну на сырой земле, но сейчас каждая мышца гудела и ныла. Зато после нескольких часов забытья голова прояснилась. Ломота никуда не делась, но разум уже работал четко. Я сел, разминая затекшие плечи. Впереди меня ждало немало дел.

Я выбрался наружу и сощурился от яркого света. Буквально в десяти шагах от меня кипела работа: несколько пацанов споро рыли землю и таскали жерди, а руководил процессом весьма шумный дуэт.

– Куда ты эту лесину суешь? – возмутился Игнат, выдернув из рук Мартына толстую, при этом трухлявую на вид ветку. – Она же гнилая наполовину! Первый же ливень, и крыша командиру на голову рухнет!

– Нормальная лесина, на поперечину в самый раз пойдет! – упрямо возразил Мартын, не желая отдавать деревяшку. – Если укосину правильно поставить, она намертво держать будет. Мы так в деревне крышу на хлеву перекрывали, и ничего, ни разу не просела!

– То хлев, а тут сверху земли сырой навалить придется, – отрезал Игнат. – Хрустнет твоя гнилушка, костей не соберем. Бери вон ту, дубовую, она хоть и тяжелая, зато не подведет.

– Под дубовую опоры толще копать надо, – пробурчал Мартын, но трухлявую ветку всё-таки бросил и потащил ту, на которую указал Игнат.

Я усмехнулся про себя, наблюдая за этой картиной. Надо же, спелись. Спорят из-за каждой палки, каждый уверен, что именно он знает, как лучше строить, но при этом работа не стоит, и каркас землянки уверенно растет на глазах.

– О, товарищ командир, с пробуждением! – заметил меня Игнат, весело усмехнулся, утирав лоб рукавом. – А мы тут тебе штабную землянку ладим. Негоже командиру со всеми в общем шалаше тесниться.

Я кивнул, оценив инициативу. А вот Мартын выглядел дерганым. Он то и дело бросал тревожные взгляды на солнце, а потом в сторону заросшей тропы, ведущей к Денисовке.

– Долго они, – не выдержал он, бросая работу и подходя ко мне. Было ясно, чье именно отсутствие так мотает ему нервы. – Время-то идет. А вдруг случилось чего?

Я прищурился на небо, прикидывая положение солнца.

– Часа четыре сейчас. Если всё прошло гладко, обернутся часа через два. Рынок – дело небыстрое, привлекать внимание спешкой девчатам нельзя.

– А если не гладко? – упрямо сжал челюсти Мартын.

– Если через два часа их не будет, с вечернего задания тебя снимаю, – твердо ответил я. – Отрядим вместо тебя кого-нибудь еще. А мы с тобой берем стволы и вдвоем идем выяснять, что стряслось.

Мартын серьезно кивнул. Шумно выдохнул и, поняв, что бросать девчонок в беде никто не собирается, заметно успокоился и перестал дергаться. Еще раз взглянув на меня, он облегченно улыбнулся и пошел дальше возиться с жердями.

Тут к нам подошел Василь. В руках он крутил котелок, на дне которого белели жалкие остатки утреннего удоя.

– Слышь, командир… – почесал он затылок. – Я тут насчет козы нашей кумекаю. Надоили мы, значит. Раненым снесли, Петьке с Акимом плеснули – пацанам же расти надо. И всё, считай, пусто, на дне кот наплакал. Если мы так сыряком его глушить будем, остальным вообще ни капли не достанется. Да и эти остатки к вечеру по жаре свернутся. Как-то не по уму это – молоко в чистом виде хлестать, когда народу уже почитай три десятка.

Я мысленно кивнул. Василь прав: разбазаривать так провизию в лесу глупость несусветная. Одна коза на такую ораву – чистые слезы, если каждому в кружку лить.

– Верно мыслишь, Василь. Не дело это, – сказал я. – С сегодняшнего дня правило: цельное молоко просто так не пить. Разделишь литр на тридцать ртов, и никто не поймет, попил он или только усы измазал. Несите весь удой на общую кухню. Варите похлебку или кулеш грибной, а в самом конце в общий котел вливайте. Оно варево забелит, жирок даст и дух сливочный пойдет. И уж тогда всем куда сытнее будет. А дальше, глядишь, муки раздобудем, затируху будем делать. Кружка молока и жменя муки весь отряд накормят. Ну а если скиснет на жаре… Это тоже не беда, в дело пустим. На кислом молоке лепешки замесим, они мягкие выйдут, не то что на пустой воде.

Василь слушал меня внимательно и с пониманием кивал, я же закончил мысль:

– Нам сытность по всему отряду размазывать надо, а не баловаться.

Василь расплылся в улыбке:

– Во, это по-нашему, по-хозяйски! Пойду вон к тем, кто у костра стряпают, да растолкую. А то они не знают, с какой стороны к котелку подступиться.

«По-хозяйски…» – мысленно повторил я его слова, и вдруг меня осенило. Я посмотрел вслед парню. А ведь лучшей кандидатуры мне сейчас не найти. Жизнь с малых лет в нищете и большой семье научила Василя обходиться малым и выжимать пользу из любой мелочи. А для нас, партизан, у которых снаряжение горит на лесных маршах, такой человек – просто находка. Он знает цену каждой крошке и каждой тряпке.

– Погоди-ка, Василь, – окликнул я его.

Он обернулся, вопросительно глядя на меня, а после торопливо подошел и со всем вниманием уставился на меня.

– Раз уж ты так по-хозяйски мыслишь… Нас уже почитай три десятка. Дальше, может и больше будет. Мне нужен человек, который всё наше хозяйство в кулаке держать станет. Провизию, обувку, трофеи. Чтобы ни одна щепотка соли без моего ведома не ушла. Возьмешься за это? Будешь завхозом отряда?

Василь замер, переваривая услышанное. Сперва лицо его так и просияло от этакой чести – надо же, завхозом назначили, всё богатство отряда доверили! Но восторг быстро сменился пониманием, что дело это ох какое непростое. Он почесал затылок, прикидывая вес ответственности, и лицо его посерьезнело.

– Сдюжу, товарищ командир, – наконец твердо сказал он. – Можете не сомневаться. У меня добро не пропадет, всё в дело пустим.

– Вот и отлично, – удовлетворённо кивнул я. – Принимай хозяйство.

Оставив новоиспеченного завхоза, я пошел проверять посты. В секретах сменились караульные – вместо Кастуся в зарослях сидели Тарас с Микулой. Бдили исправно, не спали.

Тут из кустов бесшумной тенью вынырнул Гром. Ткнулся радостно в мою ногу, завилял хвостом и положил к сапогам придушенную белку.

От пса так густо и нестерпимо несло дохлятиной. Я аж невольно поморщился и отступил на шаг. Известное дело – животный инстинкт. Собаки часто вываливаются в падали, чтобы отбить свой собственный запах. Так их ни добыча не учует, ни зверь покрупнее. И это хорошо, это правильно – пусть воняет, целее будет. В лесу это лучшая маскировка.

Да и грех на пса жаловаться. Мало того, что сам кормится, так еще и нам харч подкидывает. Я посмотрел на белку и невольно усмехнулся. Мелочь, конечно, а в общий котел пойдет. Мы-то сами впроголодь сидим, собаке и кинуть нечего. А Гром словно всё понимает. Знает ведь, стервец, что в леднике у нас говядина припрятана, чует ее за версту, а вот не смеет даже смотреть в ту сторону. Умный кобель. Усёк, что партизанский припас – это табу.

Глядя на Грома, а затем на густой малинник, скрывающий подходы к нашему лагерю, я вдруг поймал себя на тревожной мысли. Если немцы или полицаи решат прочесать лес с ищейками, этот малинник нас не спасет. Овчарке плевать на кусты, она пойдет по запаху. Найдет вырубленный лаз, почует наш запах и поймет, что через него можно пролезть. Значит, нам нужно действовать так же, как наш пес – перебивать свой след. Лаз и тропы нужно маскировать.

Я окликнул проходившего мимо бойца из новеньких.

– Напомни, как звать тебя, боец?

Парень вздрогнул, но тут же обернулся и, вытянувшись по стойке смирно, отчеканил:

– Егором звать, товарищ командир!

– Значит так, Егор. Бери еще двоих ребят. Махорки у нас, понятное дело, нет, так что выпотрошите десяток патронов, достаньте порох. Нагребите золы из костра, самой мелкой и едкой. Потом нарвете дикого чеснока, его тут полно в низинке. Перетрете это всё вместе и густо посыплете лаз и тропы на полкилометра от лагеря. Особенно там, где мы наследили. Собакам нюх надо отбить наглухо. Выполнять.

Пока парень побежал собирать людей, я стоял, размышляя о дальнейшей структуре отряда. Нас было уже почти тридцать человек. Пора было налаживать строгий армейский быт, иначе потонем в хаосе. Хозяйство я уже пристроил в надежные руки, но нам позарез нужен еще и оружейник. Тот, кто любит железо больше, чем людей. Кто будет чистить винтовки раньше, чем умываться по утрам, и вести строгий учет трофеев.

Первым делом я подумал о Мартыне. Он парень надёжный, проверенный. Вот только боец он хороший, нужен мне на выходах и в разведке, забирать его из боевого состава – значит терять ценного стрелка.

Михась? Он тоже воюет, и воюет толково, не хуже других. А еще я заметил и другое: когда выпадает свободная минута, он, вместо того чтобы трепаться у костра, возится с оружием. Учитывая его характер, я уже понял: он не будет искать славы, не полезет в драку первым, как, например, Игнат. Он покладистый и просто делает своё дело. К тому же он ещё не оправился после ранения. Если посадить его при складе, он не заскучает. Будет перебирать стволы, вести учёт, трястись над каждым патроном. Сказать, что я уверен в нём на сто процентов, не могу. Но он не должен подвести. Назначу его, пусть отвечает за весь наш арсенал.

Мой взгляд упал на ту самую первую землянку, которую мы с Мартыном мастерили в первый наш приход в Малинник. Она ведь совсем малюсенькая была. Сейчас там устроили лазарет.

Раненых прибавилось, тесновато им там. Надо будет сказать ребятам, чтобы вгрызались в землю, расширили ее как следует, сделали нормальный санбат. Заведовать им поставлю Нину с Зосей – девчонки справятся, руки у них ловкие и какие-никакие знания есть.

Мои мысли прервал тихий свист. Я прислушался. Сигнал шел со стороны «нижнего» дозора.

Лагерь наш располагался удачно, практически идеально. С одной стороны его надежно прикрывала глухая, колючая стена малинника. С другой – лес обрывался крутым склоном, уходящим вниз, в глубокий овраг, по дну которого протекал ручей. За оврагом снова начинался подъем – лесистая возвышенность, словно еще одна природная стена. Позиция была отличной: мы сидели на верхотуре, в густых зарослях, и любой, кто попытался бы подобраться к нам через овраг, оказался бы как на ладони.

Само собой, полагаться только на рельеф никто бы не стал, поэтому секреты мы выставили по всем правилам, на все четыре стороны. Дозорные сидели и у замаскированного лаза в малиннике, и на краю оврага, контролируя низину и противоположный склон.

Свист повторился. Условный сигнал, свои.

Я подошел к краю склона и вгляделся вниз. Сквозь листву было хорошо видно, как от ручья, тяжело ступая по крутой тропе, поднимаются наши. Я дождался, пока они выберутся наверх, в лагерь. Ребята шли уставшие, взмокшие, но от моего взгляда не укрылись их туго набитые подсумки.

Мартын тут же оказался рядом, бережно подхватывая сидор у Нины.

– Вернулись… Всё у вас получилось, – с облегчением и восхищением глядя на Нину, выдохнул он.

Нина в ответ одарила его полным нежности взглядом.

– Ага, припёрли! – тяжело дыша, выпалила Роза. Она с размаху скинула мешок и плюхнулась на поваленное бревно, метая глазами молнии. – Еле ноги унесли, чтоб их всех там разорвало!

– Что случилось? – спокойно спросил я, подходя ближе и цепким взглядом оценивая состояние группы: все ли целы.

Зося лишь тяжело вздохнула и мрачно покосилась на Розу.

– Да марки эти оккупационные на рынке в гробу все видали, плюются! – горячо и возмущенно затараторила Роза, яростно утирая пот со лба. – Еле-еле эту треклятую соль выменяли! А потом еще гнида полицайская прицепилась. Стоит, рожа сытая, зенки свои вылупил: «А куда это вам, девки, столько соли? Никак партизанов в лесу кормить собрались?». Я думала, прям там ему глотку перегрызу или финкой под ребро пырну, еле сдержалась!

– И что ты? – нахмурился я, ожидая худшего.

– А что я? Сказала, чтоб не совал нос не в свое дело, а то прищемят! – гордо вскинула подбородок Роза.

– Дура! – не выдержал я. – Ты нас всех подвести решила своей дерзостью⁈

Роза зло зыркнула в мою сторону.

– Да я ее сразу за рукав дернула, – поспешно вмешалась Нина, успокаивающе глядя на меня. – Засмеялась, дурочкой прикинулась, говорю: «Господин полицейский, да мы капусту квасить да грибы солить на всю зиму надумали, семья-то большая, а сестра у меня дурная, не обращайте внимания!». Еле увела ее оттуда. Но он так смотрел… нехорошо.

Я устало потер переносицу. Обошлось, но по краю прошли. Из-за длинного языка одной горячей головы мог полечь весь отряд.

– Еще новости есть? – уже спокойнее спросил я.

– Есть, – тихо ответила Нина, и лицо ее потемнело. – В Денисовке беженцы появились. Из Малевичей.

– Знаю про Малевичи, Макар доложил, – хмуро кивнул я. – Но в Денисовку-то зачем они пошли? Прямо под нос к полицаям…

– А куда им деваться? – тяжело вздохнула Нина. – Деревню-то немцы сожгли подчистую. Люди к родственникам пошли. Прячутся по сараям да погребам, полицаи вроде делают вид, что не замечают, но это пока. Говорят, немцы лютуют. Ищут кого-то.

Нина многозначительно посмотрела на меня. В её взгляде читалось нечто большее, чем просто тревога за беженцев, но при всех она это озвучивать не решилась.

Мне же ждать и оттягивать время не с руки. Я кивнул в сторону деревьев и отвел ее подальше от посторонних ушей. Краем глаза я успел заметить, как Мартын издалека поглядывает на нас слегка ревнивым взглядом.

– Ну, выкладывай, – негромко велел я, когда мы отошли. – Кого они там ищут?

– Тебя, Стёпа, – тревожно зашептала Нина, заглядывая мне в глаза. – Говорят, им сам командир нужен… Наших Неуловимых мстителей. Награду предлагают. Допек ты их, видать, крепко. Только вот откуда они про тебя узнали-то? Вынюхивают ведь всё…

Я лишь скупо кивнул ей в ответ, принимая это к сведению. Однако в голове уже билась тревожная мысль: это совсем не к добру. Если немцы знают не просто о существовании отряда, а ищут конкретно меня по имени, да еще и в курсе, что мы Неуловимые мстители… Вывод напрашивался только один: информацию кто-то сливает. Среди нас завелась крыса. И пусть это лучше будет Прутик, я очень надеялся на это. Уж лучше он, чем кто-то ещё, кого мы даже не подозреваем.

Уже вечером, дождавшись сумерек, я отправил ребят в деревню за банками и скрынками. Но даже отдавая приказы и занимаясь лагерной рутиной, я не мог сосредоточиться. Все мои мысли то и дело возвращались к ушедшим. Как там дед Макар с Лизой? Довели ли они Прутика? Тревога за них грызла меня изнутри. Макар, при всей его партизанской закалке, всё-таки уже немолод. А Лиза… За неё сердце болело больше всего. Я ведь сам приставил её идти следом, незаметно прикрывать деда со снайперской винтовкой на случай, если этот гадёныш решит бежать, но спокойнее от этого не становилось. Мужик он юркий, хитрый, в лесу неплохо ориентируется, а кругом сейчас рыщут немцы. Не сорвался ли он с крючка по дороге? Удалось ли Лизе с Макаром миновать патрули и добраться до лагеря Белого без приключений? Неизвестность за судьбу любимой и старика выматывала хуже любого марш-броска, и оставалось лишь надеяться, что удача их не оставила.

Внезапно из кустов вынырнул Гром. Пёс вел себя странно: вместо привычной настороженности он весь извивался, терся о мои ноги, тихо и как-то нежно поскуливал, заглядывая в глаза. Всем своим видом он словно звал поиграть в поддавки, топтался на месте, возбужденно махал хвостом, а потом отбегал на пару шагов в чащу, останавливался и требовательно оборачивался, призывая идти за ним.

– Да угомонись ты, чего разволновался? – вполголоса одернул я его, но Гром лишь снова подбежал, ткнулся мокрым носом мне в колено и опять метнулся к лазу.

Собакам я доверял порой больше, чем людям. Раз зовет – значит, нашел что-то важное. Я снял с плеча автомат, проверил затвор и повернулся к своим.

– Ждите здесь. Я за Громом, проверю, что там. Глаз не смыкать, в случае чего – действуйте по обстановке.

Шли мы долго. Гром пер вперед с упертостью носорога, не давая мне ни минуты на передышку, то и дело оглядываясь и проверяя, не отстал ли я. Прошел час, затем второй, третий… Лес постепенно погружался в густые сумерки, а потом и вовсе наступила ночь. Я уже начал сомневаться, хорошая ли это вообще затея. Куда он меня тащит? На что я вообще рассчитывал, слепо доверившись собаке в ночном лесу? Но тут Гром вдруг остановился у поваленного ствола и тихо зарычал. Я подошел ближе и замер.

В корнях дерева, сливаясь с грязью и листвой, лежал Алесь. Вид у него был полумертвый: одежда изодрана, на боку запеклась кровь, губы потрескались. По всему было видно, что лежит он здесь уже давно, медленно угасая без еды и глотка воды. Услышав шаги, он с трудом разлепил веки. Его мутный взгляд был затуманен тяжелым бредом. Он слабо улыбнулся и просипел:

– Ну вот… я и помер, Стёпка…

– Живой ты, дурак, живой, – выдохнул я, падая рядом с ним на колени. Быстро отцепив флягу, приподнял его голову и осторожно приложил горлышко к его губам. – Пей, только понемногу. Всё будет хорошо. Я тебя вытащу. Только держись.