Текст книги "Партизан. Отряд (СИ)"

Автор книги: Руслан Муха

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Лиза заняла позицию на окраине, держа под прицелом тракт на случай, если немцы появятся раньше времени. Роза, Янык и Глаша бегали по дворам, поднимая людей. Мартын всё ждал, когда мы отправимся минировать дома, но сначала надо было увести местных от греха подальше. В такой суматохе неровен час кто-нибудь зацепит растяжку и подорвется по глупости.

Но многие медлили. Метались по избам, хватались за нажитое, не желая верить, что беда уже на пороге, и что всю их прошлую жизнь придется оставить здесь. Я вышел на середину улицы. Я не собирался толкать пафосные речи – не нужно этого тут. Никакого геройства, никаких красивых слов. Только голая правда.

– Слушайте меня! – рявкнул я так, что гомон на мгновение стих. – Подходы и крайние дома заминированы! Останетесь здесь – взлетите на воздух вместе с немцами. А если чудом уцелеете – сгорите заживо, как люди в Малевичах! Карательная операция сорвана, они злы как черти и никого не пощадят. Уходите сейчас, если хотите жить!

В толпе ахнули. Какой-то седой старик из местных, с горящими от ненависти глазами, вдруг выступил вперед:

– Правду парень говорит! В Малевичах ироды никого не пожалели, и нас порешат! Бросайте всё, бабы, в лес уходить надо!

Он словно заразился яростным, отчаянным энтузиазмом и, не хуже заправского командира, бросился подталкивать замешкавшихся соседей, подхватывая их узлы:

– А ну, шевелись, товарищи! Неровен час фрицы нагрянут! Нечего тут сопли жевать, жить надо!

Пока старик распекал односельчан, подгоняя их к сборам, мы с Мартыном не теряли ни минуты. Нужно было перекрыть подходы, поэтому остатками трофейной взрывчатки и гранат мы распорядились жестко и расчетливо. Брошенная на самом въезде старая телега превратилась в смертельную ловушку для незваных гостей, а под домом у въезда мы заботливо уложили тол. Карателей ждал по-настоящему горячий прием.

Уговоры старика сделали свое дело и лед тронулся. Люди засуетились, лихорадочно пакуя пожитки, но без заминок не обходилось. У одного из дворов упиралась и тонко, на одной ноте голосила полоумная бабка. Она размахивала сухими, как ветки, руками и наотрез отказывалась сходить с крыльца. Роза подошла к ней, мягко, по-доброму взяла под локоть.

– Бабушка, ну чего ты раскричалась? – ласково заворковала она, заглядывая в испуганные выцветшие глаза. – Мы же в лес по грибы идем. Вон, смотри, Глаша уже пошла, и мы давай за ней. Пойдем-ка, а то все белые без нас соберут.

Бабка осеклась. Заморгала, перевела мутный взгляд на Глашу, потом на лес. Медленно закивала и послушно, шаркая стоптанными лаптями, поплелась за Розой, бормоча что-то себе под нос.

Но тут на крыльцо соседней избы вышел седой, но еще крепкий дед. Уперся узловатыми, натруженными руками в дверной косяк, исподлобья глядя на нашу суету.

– Не пойду, – глухо, как из бочки, отрезал он. – Мы этот дом с сыновьями рубили. Своими мозолями. Тут помру, а не брошу.

Я подошел вплотную к крыльцу. Время уходило, нянчиться было некогда.

– Раз остаешься – дело твое, – жестко сказал я и, вытащив из-за пояса гранату-«колотушку», протянул ему. – На вот, держи. Хоть немцев напоследок с собой заберешь, чем просто так в огне заживо сгореть.

Дед опешил. Уставился на гранату в моей ладони, потом перевел взгляд на мое лицо. Я убрал гранату и, шагнув на ступеньку ближе, сказал уже тихо:

– Пойдем с нами, отец. Там, в лесу, живые нужнее. От тебя помощи там будет больше. Выживем – отомстим, отстроимся. А мертвым дом ни к чему.

Дед долго жевал губами, глядя куда-то сквозь меня. Потом тяжело, надсадно вздохнул, будто из него разом выпустили весь воздух. Опустил плечи и, не проронив больше ни слова, ушел в сени за котомкой.

И люди потянулись. Тяжелая, скорбная процессия медленно двинулась в сторону леса. Несли на себе нехитрый скарб: узлы с одеждой, холщовые мешочки, топоры да пилы. Кто-то прижимал к груди испуганно квохчущих кур, которых каким-то чудом удалось утаить от оккупантов в темных подполах. С собой взяли лишь пару лошадей, что были у полицаев – на них погрузили неходячих стариков да калек. В остальном же не брали ничего лишнего, только то, что могли унести на собственном горбу.

Люди спускались к оврагу, то и дело оглядываясь на свои пустеющие дворы. Бабы беззвучно плакали, вытирая мокрые лица концами застиранных платков. Где-то в толпе горько, навзрыд заплакал ребенок, но мать тут же зажала ему рот ладонью – тихо, нельзя. Деревня стремительно пустела, растворяясь в душном мареве летнего дня. Мы замыкали процессию и оставляли идущим по нашему следу карателям лишь тишину, мертвые избы и поджидавшую их смерть.

Глава 20

Жлобинский район

3 июня 1942 года

Мы продирались сквозь глухую чащу чуть больше часа. Воздух застыл плотной, удушливой стеной – ни малейшего дуновения ветра. Беженцы, не привыкшие к скрытным лесным переходам, шли тяжело и шумно. То и дело звонко хрустели сухие ветки, люди шаркали ногами, спотыкаясь о корни. Откуда-то из хвоста колонны доносились тихие перешептывания и всхлипывания детей.

А потом пришел звук.

Сначала под сапогами едва заметно дрогнула земля. И только спустя пару мгновений над верхушками деревьев прокатился тяжелый, глухой раскат, похожий на отдаленный весенний гром. За ним, сливаясь в один гул, донеслось еще несколько тяжелых, смазанных лесным массивом и расстоянием уханий. Взрывы. Тротиловые шашки и гранаты дождались своих гостей.

Колонна замерла. Люди напряженно переглядывались.

Я тоже остановился, машинально опустив ладонь на приклад автомата. Лиза, шедшая позади, бросила на меня мрачный, всё понимающий взгляд.

– Сработало… – на выдохе прошептала она.

– Быстро они добрались, – так же тихо ответил я. – Думал, к вечеру сунутся или вообще под утро. Значит, кто-то из их конвоя успел живым добежать и доложить о нападении на дороге. Повезло, что вовремя ушли.

Я повернулся к колонне, окинув печальные лица жителей Денисовки. Бабы перестали перешептываться, кто-то молча крестился, глядя в ту сторону, где за стеной леса остался их дом. Все всё поняли. Деревни больше нет. Возвращаться некуда.

– Не стоим, идем, – велел я.

Колонна снова зашевелилась, тяжело задышала. Острая боль потери никуда не ушла, но люди, осознав, что вырвались из смертельного капкана, потянулись дальше. Мы продолжили путь, уходя всё глубже в лес.

Я оказался неподалеку от середины растянувшейся колонны. Краем уха уловил звонкий, срывающийся мальчишеский шепот:

– Мам… а это он? Тот самый, за кого немцы кучу марок и корову обещали? Это уже он тот самый Степан!

– Тихо ты, дурень пустоголовый! – испуганно зашипела мать, дернув пацана за рукав.

Шедший позади них тот самый упрямый седой дед, который утром наотрез отказывался покидать свой двор, крякнул. По дороге мы успели немного перемолвиться – местные звали его Рыгор, то бишь Игорь. Он сделал два широких шага, поравнялся с мальчишкой и отвесил ему тяжелый, полновесный подзатыльник.

– Ой! За што, дзядуля⁈ – взвыл пацан, хватаясь за голову.

– А за то, что язык свой дурной поперек думки пускаешь! – сурово, вполголоса отрезал старик. – Какая тебе награда? Ты, щенок, может, к немцам сейчас побежишь, скажешь: «Вот он, голубчик, давайте мне мои марки»?

– Я ж просто спросил, – обиженно зашмыгал носом парнишка. – Мне просто любопытно…

– Любопытно ему! – дед остановился, тяжело опершись на сучковатую палку, и сгреб мальчишку за ворот рубахи, притянув к себе. – Война, сопляк, – не баловство на печи. Люди кровью умываются, а ты тут… Ты соображай своей башкой, какой ценой мы сегодня живые по лесу идем. Не награду чужую считай, а жизнь свою благодари. И заруби себе на носу: врага бьем, а своих не продаем. Понял меня?

– Понял, дзядуля… – испуганно пролепетал мальчишка.

Дед отпустил его, тяжело вздохнул и, прихрамывая на стоптанных, истертых до дыр сапогах, зашагал дальше.

Лиза, шедшая плечом к плечу со мной, чуть скосила глаза и тихо произнесла:

– А дед-то правильный. Стержень есть.

– Знаю, – так же тихо ответил я. – Потому и не дал ему там сгореть.

Я немного ускорил шаг и поравнялся со стариком. Он на мгновение остановился, грузно оперся на палку и обернулся туда, откуда пришел раскатистый гул. Лицо его, изрезанное глубокими морщинами, словно еще больше постарело и посерело.

– Всё… – глухо, с надрывом прошептал дед Рыгор. – Нет больше Денисовки. Сгорела наша жизнь.

– Главное, что вас там нет, – возразил я, глядя старику в глаза.

Рыгор помолчал, сглотнул ком в горле. Медленно, с горьким пониманием кивнул.

– Твоя правда, хлопец. Мы тут. Живые. Это главное.

– Дед Рыгор, – спросил я, немного понизив голос. – А староста ваш где? Кто вообще у вас в деревне за главного был?

Старик скривился, словно раскусил горькую гнилушку, и в сердцах сплюнул в мох.

– Да какой он главный… Сволочь он последняя, а не хозяин. Как только на дороге утром стрельба началась, он пожитки собрал да вместе с полицаями в Жлобин убег. Только пятки сверкали. Боялся, что партизаны за ним придут.

– Понятно, – я вздохнул, окидывая взглядом бредущих людей. – Значит, так. Вижу, мужик ты крепкий, люди тебя уважают. Придется тебе деревню под свое крыло брать. Возглавишь своих? Нам сейчас порядок нужен, работы предстоит много.

Дед Рыгор обвел долгим взглядом растянувшуюся колонну – испуганных баб, жмущихся к их подолам детей, немощных стариков с узелками. Пожевал губами и, тяжело вздохнув, кивнул:

– А куда ж я денусь? Видишь же – больше и некому. Сделаю, что надо.

– Вот и отлично, – кивнул я. – Нам еще многое предстоит, дед Рыгор. Путь впереди неблизкий, сил понадобится немало, так что приглядывай за своими, держи людей вместе.

Старик только молча кивнул в ответ, крепче перехватив свою сучковатую палку, и вернулся к своим раздумьям.

Солнце уже начало клониться к западу. Сквозь густые сосновые ветви лился мягкий предвечерний свет, а небо постепенно теряло яркую дневную синеву.

Мы вышли к неглубокому, густо заросшему папоротником ручью, и я поднял руку, останавливая колонну.

Место для ночлега было отличным. Ушли мы уже достаточно далеко, так что гнать людей дальше не имело смысла. Здесь для них будет отличная временная стоянка. Дальше же их нужно будет выводить глубже в Полесье, где они смогут восстанавливать жизнь. Пока мы сделаем привал и переночуем, а уже потом будем разбираться и распределять людей для дальнейшего перехода. Оставалось только донести эту мысль до остальных. Нам же нужно вернуться в лагерь.

– Привал! – негромко, но так, чтобы услышали все, скомандовал я. – Остаемся здесь на ночлег! Рассредоточиться вдоль ручья, располагаемся и отдыхаем!

Толпа с облегченным выдохом словно бы осела. Люди валились на землю прямо там, где стояли, бросая свои тяжелые узлы и котомки. Кто-то устало побрел к ручью – напиться и ополоснуть раскрасневшиеся, покрытые пылью лица. Женщины тут же принялись развязывать платки, утирая чумазых детей, кто-то уже доставал из мешков остатки скудной еды.

Я отыскал взглядом Мартына с Лизой и коротким кивком подозвал их к себе. Мы отошли чуть в сторону, за густой кустарник, но так, чтобы я не спускал глаз с растянувшейся вдоль ручья цепочки людей.

– Сорок семь душ, не считая мелюзги, – тихо, по-деловому доложила Лиза, смахивая со лба прилипшую прядь волос. – Пятеро совсем плохи, еле ноги волочат. Не представляю, как они будут уходить далеко в леса.

– Дойдут, – жестко ответил я. – У них просто нет другого выбора.

Я отвернулся от ручья и посмотрел туда, где за километрами леса осталась Денисовка. Лес стоял тихий. Слишком тихий. Эта звенящая, напряженная тишина давила на барабанные перепонки. Странная тревога терзала сознание. Немцы, конечно, это всё просто так не оставят. Обязательно поднимут тревогу, начнут выискивать нас, прочесывать лес. Стоянка у ручья только кажется тихой, но на деле это место не такое уж и безопасное, надолго задерживаться людям здесь нельзя.

Я подозвал деда Рыгора, пару женщин покрепче да рослого подростка из беженцев.

– Здесь обустраиваетесь только до утра, – предупредил я. – Костры разводить маленькие, «колодцем», чтобы дым стлался по земле, и разжигать их строго на дне оврага, у воды. Вода у вас есть. Завтра ближе к полудню сюда придут проводники – отведут вас к дальним заимкам, между топями. Туда ни один немец не сунется.

– А вы куда ж, хлопец? – нахмурился Рыгор, крепче перехватив свою палку и тревожно переглянувшись с остальными.

– Мы уходим, – ответил я. – У нас своя работа, дед. А за вами завтра пришлем проводников. Они переправят вас дальше в леса, в безопасное место, где вас немцы точно не достанут. Сидите тихо и ждите.

Я в последний раз окинул взглядом стоянку. Люди уже начали устраиваться: кто-то тащил сушняк, бабы стелили на траву старое тряпье для детей. Измученные, потерявшие всё, что имели, но главное – живые.

Солнце уже почти скрылось за верхушками сосен, заливая лес густым багровым светом. Я подозвал Мартына с Лизой, собрал остальных своих ребят. Нам предстоял тяжелый ночной переход. Смутная тревога никуда не ушла, наоборот – с каждой минутой она лишь сильнее вгрызалась в сознание. Предчувствие надвигающейся беды гнало вперед, заставляя торопиться. Мне хотелось как можно скорее вернуться к Малинник, убедиться, что в лагере всё в порядке.

– Пошли, – негромко бросил я, поправляя на плече лямки сидора. – Пора.

Мы развернулись и бесшумной цепочкой растворились в темнеющем лесу. Впереди была долгая ночь, за которую предстояло успеть добраться до своих, пока не стало слишком поздно.

Интерлюдия

Лес между Рогачевым и Жлобиным

3 июня 1942 год

Время близилось к полуночи. Сквозь густые кроны сосен пробивался холодный, мертвенный свет полной луны, расчерчивая землю резкими тенями.

Айдингер, нахмурившись, разглядывал старый обгорелый пень, кое-где уже поросший мхом. Лес, казалось, застыл, лишь изредка на ночном ветру поскрипывали стволы, но для гауптмана эта тишина была наполнена информацией. Трава у корней была примята, но в бледном лунном свете мелкие детали ускользали.

Гауптман взял в руку висевший на пуговице кителя плоский армейский фонарик и опустил металлическую шторку светомаскировки, оставив лишь узкую полоску тусклого желтоватого света. Луч скользнул по земле – влажная почва оказалась в нескольких местах глубоко вдавлена.

Чуть позади, сливаясь с черными тенями деревьев, замерли трое из людей Дикмана, настороженно водя стволами. Рядом с ними Фогель крепко держал поводок, на котором нетерпеливо переступала лапами Герда – овчарка рвалась вперед, шумно втягивая носом воздух.

Айдингер, стараясь не нарушить картину, медленно опустился на одно колено. Снял кожаную перчатку и провёл подушечками пальцев по краю отпечатка. Края были острыми, не осыпавшимися, примятые стебли папоротника ещё не успели выпрямиться. Максимум час назад. Кто-то здесь тяжело опускался на колени, перенося вес.

Выключив фонарик, гауптман убрал его в карман, позволяя глазам снова привыкнуть к лунному полумраку.

Фогель осторожно осматривал схрон. Он действовал бесшумно: приподнял еловый лапник, и в ночную прохладу сразу ворвался густой, тяжелый запах вяленого мяса. Герда мгновенно почуяла добычу – жадно втянула носом воздух и тихонечко, просяще заскулила. Но стоило Фогелю бросить на нее строгий взгляд, как собака, приученная не издавать ни звука без приказа, тут же осеклась и замолкла. Угощать ее егерь не стал: он прекрасно знал, что сытого зверя ставить на след бессмысленно – притупится чутье.

Фогель выпрямился, посмотрел на гауптмана и вполголоса доложил:

– Вяленое, герр гауптман. Упрятали на совесть, со знанием дела. Лапник уложен плотно, дерн подрезан аккуратно.

Айдингер поднялся и подошёл ближе. Схрон был полон – мясо лежало плотными рядами, грамотно замаскированное. Логика выстраивалась в цепь. Значит, люди этого русского щенка, Степана, уже побывали здесь. Оставили груз и ушли. А люди Белого ещё не пришли. Капкан был готов захлопнуться. Но главное скрывалось не в яме с мясом.

– Следы, – негромко сказал Айдингер, указывая на взрытую землю. – Две пары ног. И копыта.

Фогель неслышно подошёл и присел рядом. Ночь скрывала детали, поэтому егерь на мгновение чиркнул узким, приглушенным лучом фонарика и привычно ощупал края отпечатков пальцами. Его холодные, ничего не выражающие глаза привыкли читать лес как открытую книгу даже в такой темноте.

– Лошадь, – рублеными фразами подтвердил он. – Одна. Вели в поводу. Сюда копыта вошли глубоко – груз был тяжёлый, явно тащили на ней мясо. А вот обратный след поверхностный. Ушли налегке.

Айдингер молчал, всматриваясь в непроглядную темень чащи, куда уходил невидимый во мраке след. Те отпечатки, что на мгновение выхватил луч фонаря, были чёткими, уверенными. Беглецы явно не ожидали погони и не делали никаких попыток запутать преследователей.

Губы гауптмана тронула ледяная, презрительная усмешка. Дикман со своими жирными, потными тыловиками сейчас бы топтался здесь ротой, уничтожая улики и паля в каждый куст. Идиоты, не понимающие сути настоящей охоты. А этот русский мальчишка… Он возомнил, что переиграл офицера вермахта. Но очень скоро он на собственной шкуре познает гнев истинного охотника. Эта мысль сладко грела самолюбие Айдингера: предвкушение грядущей мести доставляло ему особое удовольствие, оставляя при этом разум холодным и расчётливым.

– Они не знали, что за ними идут, – тихо произнёс Айдингер, препарируя ситуацию. – Иначе геометрия шага была бы другой. Они бы петляли, делали сдвойки, возвращались по своему следу, пытались сбить собак. А здесь – прямая тропа, ровный, уверенный шаг. Они расслабились.

Фогель не стал комментировать. Он просто щёлкнул пальцами, подзывая овчарку. Герда мгновенно оказалась рядом. Егерь указал рукой на отпечатки в земле и властно скомандовал:

– Ищи!

Собака припала к земле, шумно втянула ноздрями воздух, ткнулась носом во вмятины от сапог. Шерсть на её загривке встала дыбом. Овчарка подняла голову и тихо, утробно заскулила, натянув поводок в сторону зарослей.

– Взяла, – констатировал Фогель, крепче перехватывая ремень.

Айдингер посмотрел в ту же сторону, выстраивая в уме многоходовку.

– Оставляем здесь людей Дикмана, – распорядился он тоном, не терпящим возражений. Гауптман повернулся к стоящей неподалеку троице солдат, чеканя каждое слово приказа: – Когда люди Белого придут за мясом – они должны спокойно забрать его. Вы обязаны узнать, куда они пошли. Сесть им на хвост и выйти на основной отряд. Сидеть тихо. Кто обнаружит себя и сорвёт операцию – расстреляю лично.

Затем он снова перевел взгляд на Фогеля. В глазах Айдингера блеснула тёмная, жестокая решимость.

– А мы идём по этому следу. Эти двое приведут нас к своему логову. Туда где прячется этот демон мальчишка.

Фогель лишь коротко кивнул, соглашаясь с планом. Никаких эмоций, только готовность исполнить.

Айдингер поправил кепи, плотнее натягивая на руку перчатку.

– Время. Фогель, вперёд.

Егерь отпустил поводок подлиннее, и собака рванула в лес, бесшумно раздвигая кустарник. Фогель длинным, скользящим шагом двинулся за ней. Айдингер шёл следом. Охота началась.

Интерлюдия

Жлобинский район

4 июня 1942 год

Свет полной луны пробивался сквозь густые кроны, расчерчивая лес полосами холодного света. Дед Макар шагал впереди уверенно, легко и бесшумно ступая по влажному мху, словно и не касался земли. Игнат шёл следом, крепко держа в поводу лошадь. Парень вышагивал по-хозяйски, привычно оглаживая животное по крупу, когда кобыла начинала нервничать, пугаясь резких теней и оступаясь на корягах.

Внезапно скользящий впереди силуэт Макара застыл. Он замер, его фигура в одно мгновение напружинилась, как у старого волка, почуявшего в ночном воздухе чужой запах. Не оборачиваясь, он резко поднял сжатый кулак, едва различимый на фоне черных стволов деревьев.

– Тихо, – едва слышно выдохнул он во тьму.

Игнат мгновенно натянул поводья, останавливая лошадь. Привычно положил ладонь на холодный приклад винтовки, натужно напрягая глаза и пытаясь прочесать взглядом непроглядный подлесок. Ничего не увидел. Ни единого шевеления или проблеска. Только шум ночного ветра в кронах да тоскливый скрип старого дерева.

– Чего встали, дед? – вполголоса, с лёгкой досадой спросил Игнат, вглядываясь в темную спину старика. – Пусто же, темень сплошная. Случилось чего?

Макар не ответил. Он медленно повернул голову, превратившись в сплошной слух. Во мраке было не разобрать, но Игнат нутром почуял, как лицо старика окаменело и стало суровым.

– Спину смыкае, – процедил сквозь зубы дед Макар, не сводя глаз с невидимой точки за деревьями. – Будто бы гвоздяку холодныю в затылок вбили. Чуйка моя, Игнат, николи не бреше. Хвост за нами.

Игнат нахмурился, ещё раз недоверчиво оглядываясь на пройденный путь.

– Немцы? Да с чего бы? Следы мы путали, шли чисто. Может, зверь какой?

– Зверь так не ходзиць. Зверь дыше, веточкой хрусне… А гэтыя идут як призраки. Хуткие, вопытные. – Макар резко перевел колючий взгляд на лошадь. Решение он принял мгновенно. – Кобылу кидаем.

Игнат аж поперхнулся от возмущения, шагнув вперёд и заслонив собой лошадь.

– Сдурел, дед⁈ Кобыла справная, мы её еле вывели! А в другой раз? На себе мясо потащим?

– А ты што, конюх, хочаш на ей прямо в рай заехаць⁈ – зло, но тихо прошипел Макар, вплотную подойдя к парню. – Кали с ними собака, она на конский дух и глубокий след пойдзе як по проспекту. В Малинник нам тяпер дороги няма, разумеешь? Я туды смерть не поведу.

Игнат упрямо сжал челюсти. В нём боролась крестьянская жалость к ценной скотине и понимание правоты старика. Но авторитет Макара перевесил. Парень коротко, зло кивнул:

– Понял. Пустим её в сторону, пусть уводит хвост.

Они сработали быстро. Макар ловко снял с лошади уздечку и с силой хлопнул её ладонью по крупу.

– Пайшла! Гуляй, милая, шукай свою долю!

Кобыла испуганно всхрапнула, тяжело переступила копытами и, ломая сухие ветки, ломанулась в чащу, оставляя за собой шумный, приметный след.

Игнат решительно перехватил винтовку.

– Уходим, дед, – твёрдо сказал парень, первым шагнув во мрак подлеска. Лицо его было суровым, и он даже не оглянулся на убегающее животное.

Макар одобрительно хмыкнул в усы и перехватил своё ружье поудобнее, а после сказал:

– Тяпер слухай сюды. За мной ступай, шаг в шаг. В болото пойдзем, на Чорную гаць. Будзем петляць, як зайцы. Няхай яны там свои головы оставят, а кали полезуць далей… – глаза старика недобро блеснули, – утоплю в дрыгве.

Не теряя ни секунды, Макар резко свернул с едва приметной тропы. Он нырнул в густой, влажный подлесок, уводя Игната туда, где начинались гибельные, непроходимые топи, выжить в которых мог только тот, кто знал этот лес как самого себя.