Текст книги "Партизан. Отряд (СИ)"

Автор книги: Руслан Муха

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 7

Жлобинский район

1 июня 1942 года

Лиза сидела у костра. Пока я говорил с Прутиком, она то и дело бросала на него цепкие взгляды. Внешне она казалась абсолютно отстраненной, невозмутимо спокойной. Сидела и неспешно протирала промасленной ветошью затвор трехлинейки. Но я уже хорошо ее знал и чувствовал. Мне хватило одного лишь взгляда исподлобья, чтобы понять: она кожей чувствует мое напряжение и только и ждет, когда я закончу разговор и подойду к ней.

План у меня уже сложился, хотя всё внутри отчаянно ему противилось. Но теперь я командир отряда. Хочешь не хочешь, а отдавать приказы и рисковать людьми придется. И сейчас другого выхода я просто не видел.

Деду Макару в этом деле я доверял безоговорочно, на него можно было положиться, как на самого себя. Он вернется только к утру, ему нужно будет время отдохнуть перед дорогой. А значит, прежде чем отправить их с Прутиком в путь, я успею отвести старика в сторону и шепнуть, чтобы не спускал с этой гниды глаз. И главное – чтобы держал дистанцию, шел на пару шагов позади, на всякий случай держа винтовку наготове.

Но рисковать Макаром, оставляя его один на один с загнанной в угол крысой, было безумием.

Главной в этой партии будет Лиза. Да, отпускать ее одну на задание в лес мне до боли не хотелось. Но так было нужно.

Она пойдет за ними следом. Невидимой, бесшумной тенью, скользя по лесу так, как умеет только она. И если на глухой тропе Прутик хоть на секунду задумает неладное… Если он не то что попытается тронуть старика пальцем, а просто дернется или вздумает свернуть не туда… Уверен, Лиза даже не моргнет и просто прострелит ему башку.

Я смотрел на ссутуленную спину Прутика, усердно втирающего соль в сырое мясо, и мысленно складывал мозаику. Он трудился суетливо, даже несмотря на то что одна рука была все еще опухшая и явно болела. Старался, сушеныш, еще бы, для себя же делал запас. Он то и дело нервно озираясь в мою сторону. Страх, который он безуспешно пытался скрыть, сковал его по рукам и ногам. Я понимал: как только мы отпустим его в лес, эта сжатая пружина неминуемо выстрелит.

Теперь картина вырисовывалась куда четче. Алесь, скорее всего, поймал его на какой-то гнили – воровстве или откровенной трусости. Но, зная Алеся, он наверняка по доброте душевной его пожалел. Дал шанс исправиться, пообещав сдать с потрохами при следующем косяке. А этот кусок дерьма просто дождался удобного момента, подловил Алеся во время суматохи или короткой стычки с немцами и пустил пулю под шумок, чтобы избавиться от свидетеля. Но ковыряться в деталях его гнилой душонки я буду позже. А может, это предстоит даже не мне, а Белому. Сейчас у меня была задача поважнее.

Я поймал взгляд Лизы и едва заметно кивнул, шепнув одними губами:

– Давай отойдем.

Она снова бросила напряженный взгляд на Прутика, коротко кивнула и, привычным движением закинув трехлинейку на плечо, поднялась на ноги. Я сделал шаг назад, растворяясь в густой темноте за стволами деревьев, куда тусклый свет скрытного партизанского костра уже не доставал.

Лиза неслышно вынырнула из мрака, оказавшись совсем рядом. На мгновение она такая тёплая и живая прижалась ко мне. В другое время я бы обнял ее, крепко прижал к себе, но сейчас было не до нежностей, и мы оба это прекрасно понимали.

– Ну, выкладывай, – чуть слышно выдохнула она, глядя на меня снизу вверх. – Что случилось?

– Утром Прутик уходит, – заговорил я едва слышным шепотом. – Макар пойдет с ним, они потащат часть мяса в лагерь Белого, чтобы всё выглядело естественно.

Лиза молча кивнула, внимательно слушая.

– Твоя задача – вести их. От нашей стоянки и до самой точки. – Я замолчал на мгновение, глядя ей прямо в глаза и внимательно изучая реакцию.

Она чуть прищурилась, с полуслова улавливая ход моих мыслей:

– Думаешь, это он Алеся в расход пустил?

– Почти уверен, – глухо отозвался я. – От него страхом и паникой разит за версту. Я его проверил: сказал, что Алесь выжил и вернулся в лагерь Белого сразу после того, как Прутик оттуда ушел. И стоило мне только это произнести, как его аж затрясло. Чует, гнида, что земля под ногами горит. У меня всё сошлось: Алесь наверняка поймал его на каком-то паскудстве – крысятничестве или трусости. А ты же знаешь Алеся, какая он добрая душа, – наверняка пожалел его, не стал сдавать сразу. А этот ублюдок просто дождался суматохи и пустил ему пулю в спину, чтобы убрать свидетеля.

Лицо Лизы посуровело, скулы напряглись. В темноте она нащупала мою ладонь и с силой сжала ее, неотрывно глядя мне в глаза. Всем своим видом она показывала, что готова действовать и ждет продолжения.

Я успокаивающе провел большим пальцем по тыльной стороне ее ладони, крепко сжал руку в ответ и заговорил, возвращаясь к плану:

– Теперь он на взводе, – продолжил я. – Загнан в угол и понимает, что дело пахнет трибуналом. Поэтому иди параллельно, держи дистанцию. Как только они отойдут достаточно далеко, он может попытаться избавиться от деда, чтобы забрать весь груз себе и рвануть куда глаза глядят, лишь бы не к своим.

Лиза зло зыркнула сквозь темноту в сторону костра.

– Шкура продажная, – брезгливо процедила она. – Иуда.

Я какое-то время помолчал, давая ей выплеснуть злость, а после сказал:

– И вот тут, Лиза, самое главное. Нам нужно довести его до лагеря Белого. Если ты его просто пристрелишь на тропе, как мы потом отчитаемся? Скажем, что нам что-то показалось? Белый на слово не поверит, нам нужен живой предатель.

– Значит, брать живьем, – без лишних эмоций, полуутвердительно произнесла она. – Если дернется, я беру на мушку, разоружаю и вяжем. Дед Макар мужик тертый, тоже еще хоть куда, если надо и сам пристрелит. Скрутим на пару и поведем к Белому уже как пленного.

– Именно. Но рисковать Макаром я не позволю. Глаз с Прутика не спускай. Если он потянется к оружию или попытается напасть на деда – стреляй. Желательно по ногам. Но если ситуация выйдет из-под контроля и выбор будет стоять между жизнью Макара и этим куском дерьма… вали его без предупреждения.

Я не сдержался и тяжело вздохнул, глядя на ее спокойное, сосредоточенное лицо. Между нами повисла напряженная пауза. Я вдруг поймал себя на том, что всё ещё крепко держу её руку и машинально, бережно поглаживаю большим пальцем ладонь.

– Знала бы ты, как я не хочу отпускать тебя на это задание, – глухо сказал я, чуть сжав ее пальцы. – Понимаю, что вы с дедом Макаром вдвоем, но если эта крыса почует неладное, если начнется пальба… От одной мысли, что шальная пуля может тебя зацепить… Я себе этого не прощу.

Она мягко, но при этом решительно высвободила свою руку из моей. В ее глазах, только что смотревших с теплотой, вновь блеснула холодная сталь.

– Отставить лирику, командир Дронов, – жестко произнесла она. – Я тебе не кисейная барышня, которую нужно прятать за спиной, а сержант госбезопасности. И моя прямая задача – выполнить приказ и обеспечить прикрытие. Справлюсь.

Ее тон мгновенно вернул меня в реальность. Она была права. Сейчас мы не влюбленные, а бойцы.

– Знаю, что справишься, – кивнул я. – Иди, отдохни пару часов. Как начнет светать – уйдешь в лес первой, чтобы занять позицию и ждать их выхода. А я пока подежурю, присмотрю за нашим гостем.

Лиза машинально поправила ремень трехлинейки на плече, коротко кивнула и так же беззвучно растворилась в темноте.

Я выждал еще минуту, приводя мысли в порядок, и неспешно вышел к свету костра. Прутик тут же вздрогнул, втянул голову в плечи и принялся еще усерднее втирать соль в кусок мяса, боясь даже поднять на меня глаза.

Капкан был взведен. Оставалось только дождаться рассвета.

Стояла глубокая ночь, но лагерь и не думал спать. Все были подняты на ноги. Еще бы, такая гора мяса не терпела промедления.

Рядом с Прутиком вовсю работали и мои ребята. Игнат, Мартын и мелкий Аким занимались засолкой. Девчонки – Нина, Зося и Роза – тоже не сидели сложа руки, расстилали холстины и готовили место под солонину. Тут же суетились на подхвате Тарас, Микула да Максимка вместе с несколькими новичками. Увидев меня, они заметно подобрались и начали работать с удвоенным усердием, стараясь показать себя.

Я подошел поближе, чтобы оценить процесс. Игнат, засучив рукава, споро пластал говядину на ровные куски, делая на них глубокие насечки, а Мартын с Акимом с силой втирали в волокна крупную серую соль.

Я заметил, что Аким уже откровенно клевал носом. Пацан старательно тер мясо, но глаза у него слипались, он то и дело клевал носом, рискуя ткнуться лицом прямо в сырую мякоть.

– Отбой, боец, – я мягко похлопал его по плечу. – Твоя смена окончена. Давай в шалаш, отсыпайся.

Аким попытался было по-взрослому насупиться, но сон взял свое. Он вяло кивнул, вытер перепачканные руки о штаны и, спотыкаясь, поплелся к укрытию.

Как только он отошел, мой взгляд зацепился за мешок с солью. Он заметно осел, сдулся и выглядел предательски тощим. Я прикинул объем уже разделанного мяса и того, что еще висело на туше.

– Тормози, бойцы, – хмуро сказал я. – Игнат, сколько там соли осталось?

Игнат заглянул в мешок, поскреб по дну и виновато развел руками:

– Да на пару горстей, командир.

– Да уж. Нам этого даже на четверть мяса не хватит. Реально, на сколько могла хватить треть мешка? У нас тут три коровьи туши, – я в сердцах потер лоб. – Сгниет всё к чертовой матери. Солонина без соли не делается.

Ребята выпрямились, тяжело дыша, и растерянно уставились на меня.

– А может, это… солончаки природные поискать? – почесав затылок, решил сумничать Мартын. – Лес-то большой. Зверье же лесное куда-то ходит соль лизать. Найдем такую делянку, земли накопаем, выварим…

– Какие солончаки, Мартын? – я лишь тяжело вздохнул и похлопал парня по плечу. – Ты сам подумай, где мы находимся. Это тебе не Урал. Тут кругом одни болота, торфяники да суглинки! Нет здесь никаких природных солончаков и отродясь не было.

– И чего тогда делать? – насупился Мартын, пристыженно потупив взгляд оттого, что так опростоволосился. – Не выбрасывать же.

– Значит так, – я быстро прикинул варианты, привычно просчитывая ситуацию на несколько шагов вперед. – То, что уже успели засолить – это уже хорошо. Молодцы! Но дальше засолку отменяем, соли нам в любом случае на всё не хватит. Будем делать тушенку.

– Тушенку? – недоверчиво переспросил Игнат. – Так для нее банки нужны, жестянки. Где мы их в лесу родим?

– Банки не родим, а вот тару достанем, – уверенно сказал я. – В тушенке главное что? Чтобы мясо уварилось хорошенько, а потом жиром сверху залилось толстым слоем. Смалец застынет, воздух перекроет – и мясо долго протянет. А соли для этого нужно в разы меньше. Те крохи, что есть, пустим в дело.

– Ну и где мы возьмём эти крынки да банки? – возмутился Игнат, скрестив руки на груди.

Я смерил его долгим неодобрительным взглядом, заставив парня стушеваться и опустить руки.

– Раз ты у нас такой сообразительный, – осадил я его, – то тебе и карты в руки. Как стемнеет, берешь Мартына и еще ребят, людей у нас на это хватит. Разобьетесь на пары, чтобы в каждой один постарше, другой помладше, и разойдетесь по округе. Только слушай внимательно: в саму Денисовку не соваться! Там полицаи. Мы из-за пустых горшков людьми рисковать не станем.

Игнат серьезно кивнул, перестав хорохориться.

– Пройдетесь по дальним лесным хуторам, – продолжил я, указывая рукой направление. – Наведаетесь на Боровой хутор, на старые выселки за оврагом. Там дворов мало, живут обособленно. Бабы, как крынки глиняные помоют, вешают их на плетни сушиться. Вот ваша задача: аккуратно, без шума снять эти горшки с крайних дворов. Где сопрете, где, может, у своих потихоньку попросите, но тару мне обеспечьте. Понял? Чем больше горшков притащите, тем больше тушенки наделаем. А значит, и с голоду не помрем.

Игнат аж подобрался весь, плечи расправил, а в глазах зажегся лихой азарт.

– Обижаешь, командир! – с боевым задором выдал он, чуть ли не в грудь себя кулаком ударив. – Подчистую все хутора обнесем, ни одной крынки не упустим. В лучшем виде всё сделаем!

Затем я повернулся к девчатам: Нине, Розе и Зосе.

– Девчонки, слушай мою команду! За крынками пойдут мальчишки, а у вас задача сложнее. Вы идете за солью. Возьмете оккупационные марки и завтра поутру отправитесь на рынок в Денисовку. Дело это тонкое, соль сейчас на вес золота, так что покупать надо аккуратно, по частям и незаметно.

Нина неуверенно переступила с ноги на ногу, бросив на меня тревожный взгляд.

– Степ… – робко начала она. – Так мы ж дороги совсем не знаем. Где та Денисовка? Где тот базар? Куда идти-то? Заблудимся еще или на патруль нарвемся по незнанию…

– Ой, Нинка, да чего там знать⁈ – тут же встряла Роза, бесстрашно вздернув подбородок. – Язык до Киева доведет! Найдем мы этот рынок, не маленькие. Давай марки, командир, мы у этих спекулянтов так выторгуем, что еще и со сдачей вернемся!

– Отставить геройство, Роза, – строго осадил я её порыв. – Нина правильные вопросы задает, хоть и переживает не о том. Дорогу я вам нарисую, ту Денисовку вон с бугорка видать – не заблудитесь. Риск в другом. Мы в оккупации. На рынке не только бабы картошкой торгуют, там полицаи крутятся, облавы бывают, да и осведомители высматривают, у кого деньжата водятся. Сунетесь вслепую – и прямиком в комендатуру загремите.

Я немного помолчал, давая им осознать серьезность задачи.

– В само село пойдете одни. Девчата с деньгами, которые пришли за покупками, подозрений не вызовут. А вот парням нашим там светиться нельзя. Их при первой же проверке сгребут, им по возрасту либо в лесу сидеть положено, либо в Германии батрачить. Но без прикрытия я вас не оставлю. Ребята с оружием скрытно подойдут к окраине и будут ждать вас на условленном месте. Будут страховать, встретят на отходе, а в случае чего – отобьют.

Затем я перевел взгляд на Зосю. Она стояла чуть позади, теребя край безразмерной гимнастерки, которая висела на ней почти как платье, и стеснительно помалкивала, явно стараясь не привлекать внимания.

– Зося, а ты как? – мягче спросил я. – Готова? От тебя многого не требуется. Торговаться Роза с Ниной будут, а твоя задача – быть их глазами и ушами. Ты у нас тихая, неприметная. Стой рядышком, слушай, о чем бабы в очереди шепчутся, и примечай, не увязался ли кто за вами. Справишься?

Зося вздрогнула, когда я к ней обратился, щеки её слегка порозовели. Она робко подняла на меня глаза, чуть приоткрыла рот, будто собираясь с силами, чтобы вытолкнуть застрявшие в горле непослушные звуки.

– П-по… по… поняла, – тихо, с трудом выдавливая слова, но с неожиданной твердостью ответила она. – С-справлюсь… Б-буду о-о-очень… Буду внимательно смотреть.

Сердце болезненно сжалось от осознания того, что мы вывели эту девчонку из Красного Берега, чудом вытащили из настоящего ада… И всё же, такие вещи не проходят даром. Чудовищный стресс и пережитый ужас ударили по ребенку так сильно, что теперь каждое слово давалось ей с мучительным трудом. Этот кошмарный лагерь оставил свой страшный отпечаток на каждом. Просто на ком-то, как на Зосе, последствия сказались вот так сразу, явно и горько, а на ком-то другом этот надлом обязательно проявится позже, выльется во что-то иное. Вряд ли многие смогут бесследно пережить этот ужас. Этот чертов концлагерь будет им еще до самой смерти сниться в кошмарах – в этом сомневаться не стоило.

– Вот и славно, – удовлетворенно кивнул я, усилием воли отгоняя тяжелые мысли. – Завтра с утра получите марки, пройдете инструктаж – и в путь.

Затем я окинул взглядом наш лагерь. Основная часть мяса уже была переложена крапивой и надежно упрятана в ледник.

– Так, а на сегодня всё, – скомандовал я остальным. – Пока нет ни соли, ни тары, нам и к производству не с чем приступать. Заканчивайте с тем мясом и жиром, что еще остались неразобранными, пакуйте всё до грамма и несите к остальному. Проверьте в леднике, всё ли хорошо укрыто, и на этом отбой. Всем отдыхать, завтра будет тяжелый день.

Ребята быстро справились с остатками работы и разошлись по шалашам. Лиза уже спала, свернувшись калачиком у самого края шалаша – я знал, что она проснётся затемно и уйдет на позицию раньше всех. Прутик тоже ушел на боковую, причем одним из самых первых. Я проводил его взглядом и отметил про себя, что его шалаш находится прямо напротив моего – я буду видеть каждый его шаг, если он попытается сбежать.

Я же позволить себе сон пока не мог. Как бы меня ни валило с ног, я должен был дождаться возвращения Макара. Да и опасался я, что Прутик сдуру рванет ночью из лагеря. В дозоре сейчас стояли Кастусь и кто-то из новеньких, не хватало еще, чтобы из-за этого дурня ребята в темноте подняли пальбу. Начнут палить с перепугу и грохота на весь лес наделают, а нам сейчас лишний шум совершенно ни к чему.

Чтобы не терять времени зря, я достал бумагу с карандашом и черканул короткую записку Белому. Без лишних расшаркиваний изложил свои догадки: скорее всего, именно этот ухарь пустил пулю в Алеся. Написал, чтобы Белый взял его в жесткий оборот, хорошенько проверил и выбил всю правду.

Я долго сидел у затухающего костра. Несколько раз ловил себя на том, что клюю носом и чуть ли не заваливаюсь набок, проваливаясь в тяжелую дремоту.

Но едва начало светать, как из ночной чащи показалась лошадь. Бедняга за эти сутки вымоталась так, что едва переставляла ноги. Следом из темноты бесшумно вынырнул дед Макар. На старика было страшно смотреть. Лицо серое, осунувшееся, губы дрожат, а в выцветших глазах плещется такая боль, будто он разом лет на десять постарел.

Я медленно поднялся с места, чувствуя, как внутри всё сжалось от тяжелого предчувствия беды.

– Что там, дед? – спросил я.

– Эх, Сцепане… Сустрел я тута па дарозе людзей… тых, што уцалели, – тяжело произнёс он, грузно оседая на поваленное дерево. – Я пакуль кобылу в обход вел, там на бежанцев и наткнулся. Бяда, Сцепане… Вой, страшная бяда. Малевичи спалили.

Дед ссутулился еще сильнее, обхватив голову узловатыми руками, горестно вздохнул, словно раздавленный глухим, обреченным бессилием перед неизбежной бедой, и с надрывом выдавил:

– Правду ты казал… Ой, правду. Нелюди это, зверье. Не поспели наши даже дозоры выставить, как германцы налетели. Быстрее оказались, шоб их холера взяла. Всю вёску с дымом пустили, до одной хаты…

Я слушал старика, и челюсти сами собой сжимались до боли. Деду было тяжело говорить, а у меня в голове уже все сложилось в ясную, жуткую картину. Вот она и ответка. Кровавая месть за спасенных детей из Красного Берега и пущенный под откос эшелон. Немцы не заставили себя долго ждать.

Глава 8

Жлобинский район

1 июня 1942 год

Мы с Макаром надолго замолчали. Тишина стояла такая вязкая и тяжелая, что было отчётливо слышно, как где-то в вышине, в зябком утреннем тумане, со скрипом трутся друг о друга стволы старых сосен. Макар сидел на поваленном дереве, сгорбившись и бессильно опустив на колени натруженные руки. Он не отрываясь смотрел на догорающие, подёрнутые седым пеплом угли, словно видел в них пепелище Малевичей.

– Значит, Малевичи, – хрипло произнёс я, просто чтобы разорвать эту страшную тишину.

– Так. Усю вёску, – глухо отозвался дед. – Дотла спалили, вылюдки. Никого не пощадили.

– Немцы уже здесь. Ближе, чем мы думали.

– Куды уж ближе…

Я рассеянно ворохнул пепел короткой палкой. В голове, сквозь горечь и ярость от новостей, назойливо билась мысль о проблеме, которую нужно было решать прямо сейчас.

– Дед… – я посмотрел в его посеревшее, морщинистое лицо. – У меня к тебе дело. Паршивое дело.

Макар тяжело вздохнул, достал кисет и принялся непослушными, дрожащими от усталости пальцами сворачивать самокрутку.

– Кажи, Сцепане. Паршивей того, шо я сегодня бачил, уже, мабуть, не будет.

– Это насчет Прутика, – я достал из кармана сложенную вчетверо бумажку и протянул старику. – Вот записка для Белого. Передашь командиру лично в руки.

Макар прикурил от уголька, вопросительно глянув на меня сквозь едкий махорочный дым.

– В записке всё изложено, – пояснил я. – Никто точно не знает, что там стряслось, но я почти уверен: это Прутик пустил пулю в Алеся под шумок. Белый возьмет его в жесткий оборот и выбьет правду. Твоя задача – довести Прутика до лагеря.

Огонек самокрутки осветил посуровевшие, колючие глаза старика.

– Вось жа стервец… – процедил он сквозь зубы.

– Вчера, пока ты лошадь уводил, я видел, как он мясо солил, – негромко, чеканя каждое слово, продолжил я. – Двумя руками втирал, силы не жалел. Нина-то с перепугу решила, что у него перелом, а там в худшем случае просто сильный ушиб, кисть слегка припухла. При падении такое не получишь – наверняка драка была. Ничего страшного с его рукой явно нет, но он продолжает притворяться калекой. И мясо он не для общего котла готовил.

Макар понятливо прищурился и выпустил густую струю дыма:

– В бега, значит, мылится, гнида… Паек себе у дорогу ладит.

– Именно. И к Белому он идти не собирается. Поэтому, дед, глаз с него не спускай. Оружие всю дорогу держи наготове. Как только отойдете подальше от нашего лагеря, он может в любой момент ударить тебе в спину, забрать припасы и дать деру. Твоя задача – не дать ему этого сделать. Сдай Прутика Белому, пусть там с ним разбираются. И главное – узнай, где теперь новая стоянка отряда. Нам позарез нужна связь.

Я немного помолчал, глядя на задумчивого деда, а после добавил:

– Но один ты с ним не пойдешь. Лиза будет идти следом по пятам. Спрячется, будет держаться в отдалении и всю дорогу держать Прутика на прицеле. Если этот ублюдок дернется и попробует выкинуть какой фокус – она тебя прикроет.

Макар молча взял записку и аккуратно спрятал ее за пазуху, под заношенную телогрейку. Затянулся в последний раз и растер окурок грязным сапогом. Вся его старческая усталость куда-то испарилась, сменившись холодной, решительной собранностью.

– Добре, Сцепане. С девкой воно куды надежнее. Не сомневайся, доведем в лучшем виде. А дернется… – старик выразительно похлопал жесткой ладонью по прикладу своей винтовки. – Так в лесу ям много. Никто и не найдет.

Он с кряхтением поднялся с бревна, привычным движением забросил оружие за спину и бесшумно растворился в белесом утреннем тумане.

Я остался у потухающего костра один.

Снаружи нас обкладывали немцы. А изнутри грызла крыса. И сейчас мне оставалось только надеяться, что старый партизан и Лиза окажутся хитрее и расторопнее этого ублюдка.

Утренний туман еще не успел растаять среди деревьев, когда лагерь пришел в движение. Я стоял у кромки леса, сунув руки в карманы, и молча смотрел, как собираются в Денисовку девчата. С ними, для страховки и помощи, шли несколько наших парней.

Глаза невыносимо резало, словно в них насыпали песка. Я не спал уже, казалось, целую вечность. Тело налилось чугунной тяжестью, мысли вязли в голове, и больше всего на свете хотелось просто упасть и вырубиться. Но я не мог позволить себе расслабиться и оставить всё на самотек, пока группа не скроется из виду.

Они растворились за деревьями, стараясь ступать тихо, а я всё стоял, глядя им вслед. Непривычное, тяжелое чувство скручивало нутро. Как командир, я теперь оставался в стороне. Моя война сузилась до масштабов лагеря, планирования и обеспечения. И, черт возьми, оказалось, что стоять на месте и провожать других куда сложнее, чем самому лезть под пули.

Я отправлял на риск, по сути, еще совсем детей. Наверное, морально я был к этому совершенно не готов. Только сейчас, сквозь пелену дикой усталости, до меня начал в полной мере доходить тот груз, который всё это время тащил на себе Белый.

Да, у нас пока не было потерь, мы еще не хоронили своих, но я уже понимал его вынужденную жесткость. Как военный, я осознавал непреложную истину: здесь, в глубоком тылу, в условиях лютой оккупации, когда людей катастрофически не хватает, перебирать не приходится. В дело пойдет любая сила, любая помощь. Для победы и выживания отряда необходим каждый человек.

Но холодный расчет – это одно, а смотреть в спины уходящим на задание девчонкам и парням, которые жизни толком не видели– совсем другое.

Мысли снова тяжелым, неповоротливым жерновом вернулись к Малевичам. Перед глазами стояли догорающие угли костра. Каратели наверняка уже вошли во вкус и были совсем рядом. Если они сожгли соседей, значит, вскоре могут прийти и в Денисовку. И когда это случится, мы обязаны будем дать им бой, иначе от деревни останется такое же черное пепелище.

Но абсурд ситуации заключался в том, что именно сейчас, когда нужно было собирать силы в кулак и готовиться к схватке, я был вынужден распылять отряд. Я раздавал своих самых опытных и надежных бойцов направо и налево: Макар с Лизой ушли конвоировать Прутика, чтобы вырезать эту внутреннюю гниду; вторая группа только что отправилась на рынок за солью; а вечером еще одним ребятам предстоит лезть в темноту на поиски банок для тушенки.

Я раздробил отряд, остался в лагере с горсткой людей, практически малышей, и теперь меня изнутри выедала бессильная, тягучая тревога. Оставалось лишь надеяться, что мой расчет верен, и все они вернутся живыми до того, как в лесу появятся чужие цепи.

Держаться на ногах больше не было никаких сил. Проводив взглядом ушедших за солью девчат с ребятами, я дождался, пока лагерь покинут Прутик с Макаром. Я долго смотрел им в спины, точно зная, что где-то там, в лесной чаще, уже затаилась Лиза, готовая в любую секунду взять предателя на прицел и вести его так до самого конца.

Лишь когда их силуэты окончательно скрылись в лазе малинника, я развернулся и на ватных ногах побрел вглубь лагеря. Своей отдельной командирской землянки у меня еще пока не было, но сейчас это не имело ровным счетом никакого значения. Я просто ввалился в первую попавшуюся, даже не разбирая, чья она и спит ли там кто-то, рухнул на свободные нары прямо в одежде и провалился в глухую, тяжелую темноту еще до того, как голова коснулась жесткого изголовья.

Интерлюдия

Вашингтон, США

1 июня 1942 года

Вашингтонская духота проникала даже сквозь плотно задернутые портьеры. Кабинет посла в здании советского посольства на Шестнадцатой улице был просторным. Правда воздух в нем всё равно казался вязким и влажным, как в оранжерее. Даже мерно гудящий под потолком вентилятор не помогал, а только гонял теплую сырость из угла в угол.

Молотов настоял на том, чтобы это совещание прошло здесь, на суверенной территории. Он не доверял гостеприимству Рузвельта, резонно полагая, что в предоставленном ему правительственном Блэр-хаусе у стен наверняка есть уши.

Внизу, за окном, в сгущающихся сумерках сновали желтые кэбы, направляясь в сторону правительственного квартала и Белого дома. Там сегодня утром они согласовали с американцами черновик коммюнике. В тексте значились громкие слова о «полной договоренности» по открытию Второго фронта. Слова, которые едва ли стоили дороже бумаги, на которой были напечатаны.

Вячеслав Михайлович Молотов стоял у окна, заложив руки за спину. Несмотря на духоту, его серый костюм сидел безукоризненно: ни единой складки, воротничок сорочки жестко подпирал подбородок.

За большим столом, заваленным папками с шифрограммами, сидели его спутники. Они хранили молчание: в присутствии наркома заговаривать первыми было не принято.

Советник посольства Андрей Громыко не сводил глаз с документов. Он был ещё молод, но война и аппаратная мясорубка наложили на него отпечаток досрочной зрелости. Густые темные волосы, упрямый, тяжелый подбородок и непроницаемое, почти лишенное мимики лицо. Громыко был кряжистым, основательным. Даже просто перебирая листы, он излучал напряженное внимание. Казалось, он протоколирует в уме даже траекторию полета мухи над столом.

На другом конце стола сидел посол Максим Максимович Литвинов. В свои шестьдесят пять он выглядел глубоко уставшим стариком. Грузный, плотный, он тяжело дышал в этой вашингтонской парной. Вытащив из нагрудного кармана платок, Литвинов медленно протирал стекла очков в круглой оправе и выступавший на лице пот. Его руки с короткими, толстыми пальцами чуть заметно подрагивали.

В собственном кабинете Литвинову было тяжелее всех. Он был дипломатом старой, еще ленинской школы, блестяще знал английский, понимал буржуазный мир и именно он в тридцать третьем выбил у Рузвельта дипломатическое признание Союза. Но между ним и стоящим у окна Молотовым висела застарелая, непримиримая вражда. Три года назад, перед пактом с немцами, Сталин сместил Литвинова, поставив на его место этого «железного зада». И теперь Литвинов, был вынужден сидеть здесь, на положении подчиненного, и физически ощущать исходящий от Молотова холод.

В углу комнаты, у двери, замер Владимир Павлов. Круглолицый, в строгих очках, самый младший из присутствующих. Несмотря на молодость, он обладал выдающимся талантом к языкам, а его главным достоинством был безукоризненный классический английский – именно поэтому он стал личным переводчиком наркома. Павлов переводил настолько стремительно и точно, что собеседники быстро переставали замечать языковой барьер. Сейчас он стоял неподвижно, почти слившись со стеной, и внимательно слушал, оставаясь безмолвной тенью.

– Товарищи, – прервал затянувшееся молчание Молотов и медленно повернулся к ним. – Проект коммюнике согласован. Формулировка об открытии второго фронта американцами принята. Но мы же с вами не дети, чтобы верить в чудеса. – Голос наркома зазвучал сухо. – Это пока только слова. Американцы воевать не спешат. Они хотят, чтобы всю грязную работу сделали мы.

Литвинов тяжело вздохнул, пряча платок в карман:

– Они исходят из сугубо прагматичных расчетов, Вячеслав Михайлович. Генерал Маршалл и адмирал Кинг приводили нам конкретные цифры. Для крупной высадки во Франции в этом году у них элементарно не хватает десантных судов и тоннажа. Они боятся Ла-Манша.

– Они боятся потерять своих людей, – металлическим тоном отрезал Молотов, жестко глядя на посла. – Рузвельт – хитрый политик. Он дал нам эту бумагу, чтобы мы продолжали держать удар. А Черчилль в Лондоне делал всё, чтобы саму идею выхолостить. Англосаксы будут ждать, пока мы с немцами окончательно обескровим друг друга.

Громыко тяжело оторвался от стопки свежих шифрограмм. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас казалось потемневшим от усталости и напряжения. Он исподлобья посмотрел на наркома.

– Харьковский котел, – голос советника прозвучал глухо, словно он физически ощущал тяжесть лежащих на столе сводок. – Почти триста тысяч безвозвратных потерь. Южный фланг практически оголен. Если вермахт сейчас ударит на Сталинград и рванется к кавказской нефти, без немедленной помощи извне мы их не удержим.

Молотов выдержал этот взгляд, ни единый мускул не дрогнул на лице.