Текст книги "Партизан. Отряд (СИ)"

Автор книги: Руслан Муха

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Партизан. Отряд

Глава 1

Лес между Рогачевым и Жлобиным

31 мая 1942 год

Едва я вышел к нашему лагерю, как наткнулся взглядом на Лизу. Заметив меня, она тут же быстрым шагом направилась навстречу. Лицо её пусть и суровое, но я уже хорошо знал этот взгляд. Лиза была чем-то встревожена и явно несла дурные вести.

В отблесках пламени её красивое лицо казалось по-особенному воинственным, напоминая валькирию.

– Наши вернулись, – тихо сказала она. – Кастусь и Сашка Прутик. Принесли трофеи.

Внутри тревожно кольнуло. Я быстро окинул взглядом лагерь, но знакомой фигуры здоровяка не увидел.

– А Алесь? – спросил я.

Лиза остановилась, напряженно посмотрела мне в глаза и мрачно, с тяжелой обреченностью, покачала головой. Но тут же поспешила добавить:

– Когда бросились врассыпную, Алесь огонь на себя начал уводить…

Она не договорила. В её словах не было ни капли надежды. Я решил, что лучше самому поговорить с бойцами и узнать всё из первых уст.

– Где Кастусь? – спросил я.

Лиза кивнула в сторону санитарной землянки и я зашагал туда. Едва спустившись по ступенькам, в тусклом свете чадящей коптилки я сразу увидел вернувшихся. Выглядели они так, словно побывали в мясорубке.

Кастусь сидел на чурбаке, тяжело привалившись к бревенчатой стене. Вся одежда на нем была изорвана в клочья и густо вымазана в грязи. Правая рука безвольно висела плетью – то ли вывих, то ли сильный ушиб. Лицо покрывала сплошная корка ссадин, а через всю щеку тянулась глубокая царапина с запекшейся черной кровью.

Сашка Прутик устроился поодаль. Нина как раз осторожно бинтовала ему руку, которую он судорожно прижимал к животу.

– Ой, так сильно больно? – причитала она, хлопоча вокруг Прутика. – Бедненький… Сломал, наверное?

– Нет, – глухо отозвался Сашка, не поднимая головы. – Ушиб просто.

Выглядел он жутко. Голова разбита, под глазами наливались тяжелые темные синяки, а нижнюю губу раздуло так, что она казалась вывернутой наизнанку.

Я подошел ближе, хмуро разглядывая Прутика.

– Тебя что, били? – спросил я. – Вон как морда раскрашена.

Сашка вздрогнул. На мгновение наши взгляды встретились, но он тут же поспешно опустил глаза.

– Нет, – спокойно, где-то даже бездушно ответил он. – В овраг свалился. Кубарем полетел, ну и приложился мордой о камни хорошенько. Да так, что и отрубился. Неудачно вышло. Если б Кастусь меня не нашел да не разбудил… Повезло еще, что немцы с собаками не напоролись…

Он вдруг осекся на полуслове. Резко замолчал, уткнув тяжелый взгляд в полумрак землянки, туда, где забылся тревожным сном раненый Михась. Сашка сидел сгорбившись, уставившись в земляной пол – напуганный, но при этом какой-то неестественно зажатый. Всем своим напряженным видом он ясно давал понять, что говорить со мной у него нет ни малейшего желания.

Что ж.

– Как всё было? – я перевел взгляд на Кастуся.

Тот тяжело вздохнул, поморщившись от боли в плече.

– Бежали мы… Долго. Немцы на хвосте висели. И когда уже почти догнали нас… – он судорожно вздохнул, зажмурился, а после продолжил: – Алесь тогда крикнул: «Бегите! Я их уведу!» А сам остался. Мы в разные стороны кинулись. Слышали стрельбу, потом крик какой-то… и всё стихло.

Кастусь сглотнул, облизнув пересохшие губы и продолжил:

– Я отстал. Темнотища, заблудился совсем. Думал, всё, пропаду там. Потом слышу! В овраге стонет кто-то. Спустился, а там вон Сашка валяется без сознания. Я как лицо его разбитое увидел, испугался, думал – всё, убили. Еле растолкал. Ну, поднял его, и побрели мы. Долго кружили, никак дорогу найти не могли. Хотели уже назад вернуться, Алеся поискать, да побоялись на немцев напороться. Вот, только как-то и выбрели… А что с Алесем – не знаем мы. Не знаем.

Он вдруг всхлипнул, но, резко взяв волю в кулак, проглотил слезы и мрачно уставился на меня.

– Давай, боец, не раскисай, – подбодрил я его. – Тебе подремать надо. Отдохнуть часа три-четыре. А потом выступаем. Снимаемся мы, место меняем. Не ровен час, немцы могут нагрянуть.

Кастусь обреченно взглянул на меня и устало вздохнул. По его осунувшемуся лицу было видно: сил идти у него нет никаких. Но парень слишком хорошо понимал, что это жизненно необходимо. Оставаться в лагере, верная смерть. Если каратели обнаружат стоянку, пощады не будет, перебьют всех до единого. Спасение сейчас было только в одном – стиснуть зубы и продолжать идти.

Оставив ребят отдыхать, я поднялся по неровным, укрепленным досками ступеням и выбрался наружу. Прохладный ночной воздух ударил в лицо.

Я огляделся. Лагерь спешно сворачивался: тут и там суетились люди, туго увязывая вещмешки. Чуть поодаль, у спуска к оврагу, двое партизан уже возились в кустах, устанавливая растяжки. Они минировали подходы, заботливо оставляя немецким гадам смертельные «сюрпризы».

Те из раненых, кто мог держаться на ногах, сбились в кучу. До меня донесся сорванный, напряженный голос Белого:

– … разбиваемся по шесть человек! Дистанция десять метров! Не кучковаться, мать вашу! – Он нервно мерил шагами землю перед строем. – Расходимся веером по разным точкам! Группа Сизого – идете на временную в урочище Горелое. Остальные раненые – к Лисьим норам. Основной отряд уходит к гомельским, ясно⁈ Идти тихо! Если нарветесь на немцев – в бой не вступать! Рассыпаетесь и уходите по одному! Михалыч, ты как котелок привязал⁈ Твою мать! Он же бренчит на весь лес! Перевяжи немедленно!

Приказы он отдавал грамотные, выстраивая железную логику отхода и рассеивания отряда. Но в том, как дергано он двигался, как лихорадочно блестели его глаза в полумраке, а голос то и дело срывался на откровенно истеричные, высокие ноты, сквозило жуткое напряжение. Нервы у командира натянуты как струна.

Первая шестерка, хмуро выслушав приказ, уже двинулась в лес, растворяясь среди деревьев. Белый круто развернулся, собираясь гаркнуть очередной приказ, и тут заметил меня. Он вдруг осекся на полуслове, нервно потер изможденное, осунувшееся лицо и торопливо зашагал в мою сторону.

Я шагнул ему навстречу.

– Твои не все вернулись, – произнес он сходу.

Это был едва ли вопрос. Скорее тяжелое, давящее утверждение, в котором явно и неприкрыто сквозил горький укор.

Я медленно кивнул, выдержав его напряженный взгляд:

– Да. Кастусь и Прутик здесь. Алесь… не вернулся. Еще не вернулся.

Белый смерил меня суровым, колючим взглядом. Коротко кивнул и какое-то время мрачно молчал, словно переваривая услышанное.

– Это был мой человек, – наконец бросил он.

В его хриплом голосе снова прозвучал неприкрытый упрек, словно он хотел обвинить меня в произошедшем, но продолжать эту мысль не стал. Сдержался.

– Да, – тихо, но твердо ответил я. – Но Алесь крепкий парень, опытный. Я видел его в бою. Уверен, что он выживет и догонит нас.

А вот Белый, судя по его потухшему, мрачному взгляду, в это ничуть не верил. Желваки на его скулах нервно дрогнули, он крепко сжал челюсти и отвернулся, уставившись в темноту.

Я промолчал. Возражать или оправдываться сейчас было бессмысленно. Мы оба прекрасно знали, какой страшной ценой дались эти дни. Белый ведь и сам отправил свою группу за медикаментами – из шести крепких бойцов к нему вернулись только двое. Моя группа потеряла одного Алеся. Но Белый был командиром, и мертвый груз каждой оборвавшейся жизни ложился на его плечи куда тяжелее, выжигая душу дотла.

Впрочем, мне от этого понимания и самому было ничуть не легче. Вина за бойца, которого я не смог вытащить, висела и у меня на душе тяжелой ношей.

– Каждый раз думаю, что вот уже привык, – сказал Белый тихо, так и продолжая таращиться в темноту леса. – И каждый раз… как ножом по живому.

Я молчал. Слова здесь были лишними. Я слишком хорошо его понимал.

Потом он резко повернулся ко мне, сбрасывая минутную слабость:

– Связной нам нужен. Между отрядами. Кто-то, кто знает здешние тропы. Я думаю, Сашка Прутик подойдет.

Я в непонимании нахмурился:

– Почему он? У мужика рука повреждена. А судя по тому, как он мордой о камни приложился – там стопроцентное сотрясение мозга, он же на ногах едва стоит и языком еле ворочает. Ему отлежаться надо. А ты его в такой дальний путь гонишь, туда и еще и обратно.

– Да у нас тут все еле живые, – жестко отрезал Белый. – Зато он лес знает. И вызвался тоже сам. Сказал, что хочет быть полезным. План такой: он пойдет с твоим Макаром в малинник, дорогу запомнит. А потом вернется ко мне и приведет твоего человека, чтобы показать, где мы обосновались.

Я задумался. В словах Белого была логика. Прутик, мужик битый и опытный, действительно ориентировался здесь лучше многих. Но что-то меня настораживало, какая-то смутная, неприятная мысль царапнула сознание.

Слишком уж охотно он вызвался в такой тяжелый переход, учитывая его состояние. Слишком легко.

– Раз уж сам вызвался… – задумчиво протянул я.

Я кивнул, соглашаясь, но внутри так и остался скрестись неприятный, колючий холодок. Белый коротко кивнул в ответ, развернулся и, тяжело ступая, пошел к своим бойцам. А я остался стоять, глядя ему вслед и чувствуя, как в груди ворочается тревога.

Мне и самому пора было возвращаться к своим. Макар уже вовсю суетился возле наших, помогая увязывать скудную поклажу. Ребята хмуро топтались на месте, ежась от ночной сырости и ожидая команды.

Я направился к ним, отгоняя дурные мысли.

– Так, товарищи, слушайте мою команду! – негромко, при этом жестко произнес я. – Выдвигаетесь к Малиннику. За старшего – дед Макар. Слушаемся его во всем, двигаемся строго за ним. Если что-то не так, заметили странность – сразу говорим. Те, кто с оружием – идете по краям, прикрываете. У нас не все с винтовками, да арбалетами, так что держимся кучно, не растягиваться. Смотреть под ноги и слушать лес. Собираемся!

Пока ребята зашевелились, подхватывая свои сидоры, я подошел к старику, тронул его за рукав и кивнул в сторону густых кустов:

– Дед Макар, а ну-ка, отойдем на два слова.

Он понятливо кивнул и шагнул за мной в глухую тень, подальше от чужих ушей.

– Сашка Прутик пойдет с вами, – заговорил я тихо, почти переходя на шепот. – Маршрут будет запоминать. Приглядывай за ним в оба. Мужик после удара головой о камни плох, как бы не рухнул по дороге. Но… не только поэтому.

Я сделал паузу, вглядываясь в морщинистое лицо старика.

– Не нравится он мне, Макар, – продолжил я. – Слишком легко он вызвался идти. Попробуй его там по дороге разговорить аккуратно. Ты же в людях хорошо разбираешься, жизнь повидал. Что-то мне кажется, темнит он. Может, ты сможешь его раскусить, понять, что у него на уме? Глаз с него не спускай.

– Зразумеу, Сцяпан, – серьезно кивнул дед Макар, сурово сдвинув кустистые брови. – Зробим усё як трэба. Я з яго очей не спушчу. Пагавару цихенька, па-свойску… Кали он нешта муциць ци хавае за душой, дык чалавека ж адразу видаць, нутро вон палезе. Раскусим, куда деваться.

Я кивнул Макару, отпуская его, и отошел немного в сторону, просто наблюдая за сборами. Лагерь окончательно проснулся и теперь разделялся.

Наш отряд уже готовился уходить. Поднялся Кастусь, кряхтя и разминая плечи, рядом сонно моргал Михась, оглядывая сворачивающийся лагерь. Единственное – я нигде не видел Грома. Его-то я собирался отправить вместе с основным отрядом, но куда только запропастился этот паршивец?

Началась суета и прощания: короткие хлопки по плечам, тихие напутствия.

Поодаль, чуть отделившись от остальных, о чем-то тихо ворковали, нежно глядя друг на друга, Нина с Мартыном. Огонь бросал на их лица теплые, пляшущие отсветы, выхватывая их из общего предрассветного мрака. Я не слышал слов, видел только, как Мартын неловко переминается с ноги на ногу и что-то торопливо, явно смущаясь, ей говорит. Нина сначала строго нахмурилась, а потом вдруг ее лицо неуловимо изменилось – она светло, искренне улыбнулась.

Шагнув к нему, она быстро, словно боясь передумать, чмокнула его в щеку и тут же развернулась, убегая в темноту, туда, где строился основной отряд.

Мартын так и замер столбом на месте. Он медленно поднял руку, неуверенно прижал ладонь к щеке. На лице вечно хмурого парня расплылась совершенно глупая, зачарованная улыбка. Он ошарашенно смотрел в ту сторону, где скрылась Нина, и, кажется, вообще забыл, где находится и что идет война.

Глядя на его нелепую, растерянную физиономию, я невольно усмехнулся. Тяжесть, гнетущая мою душу все последние часы, вдруг немного отступила. Жизнь, несмотря на кровь и смерть вокруг, все равно упрямо брала свое.

В этот момент в ближайших кустах вдруг зашуршало, и на поляну выскочил наш пес. Гром гордо трусил к костру, держа в зубах здоровенного русака. Заяц был еще жив и слабо сучил задними лапами – пес даже не придушил его до конца.

Он замер у моих ног, с гордостью ожидая реакции. Я не смог сдержать улыбки и, потрепав пса по жесткой холке, тихо похвалил:

– Молодец, Гром. Умница.

Я искренне поражался сообразительности зверя. Вроде бы просто бессловесное животное, но ведь как тонко чувствует всё, что происходит вокруг! Понимает, что его двуногая «стая» голодает, что люди измотаны и готовятся к долгому пути. Вот и пошел на промысел, внес свою лепту в общее дело. Настоящий добытчик.

К нему тут же подскочил Аким.

– Ух ты! Гляньте-ка, какого здоровенного приволок! – восторженно выпалил он, плюхаясь на колени перед собакой. – Знает наш Гром, где поживиться! Вот это кобель! Ай да молодчага!

С неожиданной для своего возраста прытью к нам подскочил дед Макар. Воровато озираясь по сторонам, старик ловко выхватил зайца прямо из пасти пса, быстрым, привычным движением свернул русаку шею и живо сунул тушку в свой тощий мешок.

– Циха вы, неча тут галасиць, – хитро прищурился старик, затягивая тесемки сидора. – А то угледиць зараз Кузьмич, скажа: «О, заяц, это хорошо!», ды и забярэ. А нам тупаць яшчэ невядома кольки, свежанина у дарозе самим спатрэбицца!

Ребята вокруг тихо рассмеялись.

Освобожденный от ноши пес довольно зажмурился, и Аким порывисто обнял его за шею, с удовольствием растрепав за ушами.

– Хороший пес… Добытчик! – принялся он его нахваливать.

Но Гром, несмотря на ласку, продолжал неотрывно и выжидательно смотреть на меня.

– Ты идешь с основным отрядом, – велел я, строго глядя на собаку.

Пес жалобно заскулил, переминаясь с лапы на лапу, словно упрашивая взять его с собой.

– Так надо, – тверже добавил я. – Идешь со всеми.

Гром тяжело, почти по-человечьи вздохнул, опустил голову и послушно прижался к Акиму, встав у его ног. Вскоре мои «Неуловимые мстители» закинули вещмешки, и колонна двинулась в путь.

За ними, как-то держась особняком и прихрамывая, шел Сашка Прутик. Обернувшись, он бросил в мою сторону странный взгляд – затравленный, испуганный, будто убегал от того, чего до одури боялся. Заметив, что я смотрю на него, Сашка вздрогнул, резко отвёл глаза и торопливо заковылял вслед за отрядом.

Гром шел последним, прежде чем скрыться в чаще, он остановился, тоскливо оглянулся в мою сторону, а затем понуро потрусил за остальными.

Дождавшись, пока они окончательно растворятся в лесу, я обернулся к своей группе. Лиза, Мартын и Игнат уже были полностью готовы. Закинув за плечи сидоры, они стояли в молчаливом напряжении, ожидая только моего приказа.

Я набрал в грудь воздуха и уже открыл было рот, чтобы отдать команду на выступление, как вдруг…

Со стороны дозора послышался треск веток и сиплое, загнанное дыхание. В лагерь, спотыкаясь на каждом шагу, буквально ввалился Филипп – точнее, Филиппок, как его все здесь звали. Это был парень из отряда Белого, который ушел за медикаментами вместе с Жуком и Гришкой.

Выглядел он жутко. Лицо разбито в кровь: лоб рассечён, губа распухла. Левая рука наспех примотанная к груди какими-то грязными тряпками, он судорожно прижимал её к себе. Гимнастёрка была изодрана в клочья, вся в грязи и тёмных пятнах.

Он согнулся пополам, уперев дрожащую правую руку в колено и жадно, с хрипом глотая воздух осел. Белый, который в этот момент неподалеку отдавал своим последние распоряжения, осекся, бросил фразу на полуслове и мигом первым рванул к нему.

Я уже хотел было шагнуть следом, но остановился. Белый сам разберётся. Я видел, как он схватил Филиппка за плечо, как тот что-то лихорадочно забормотал, показывая рукой в сторону леса, как Белый напряжённо кивнул. Я не слышал, о чём они говорили. Только заметил, как разом побелело лицо командира, и как сжались его пальцы, впившиеся в плечо Филиппка. Снова потери.

Белый коротко кивнул Филиппку, развернулся и решительно зашагал к своей группе, на ходу бросая отрывистые команды. Филиппок же, пошатываясь, побрёл в сторону санчасти, в которой ему сейчас и помощь-то оказать было уже некому.

Лиза, Мартын и Игнат молча перевели взгляды на меня.

Я глубоко вздохнул, задержал воздух в лёгких, а потом медленно выпустил.

– Ну что, бойцы, – негромко, но подбадривающе произнёс я. – Выступаем. Вперёд.

Мы двинулись в путь, и вскоре наша группа без следа скрылась во тьме леса. Я шёл первым, привычно вглядываясь в заросли и на ходу прикидывая маршрут. Впереди предстоял долгий марш, и расслабляться было нельзя. Сейчас главное не сбиться с пути, не нарваться на вражеский дозор и выйти к нужной точке вовремя. Задачи распределены, время пошло, и теперь всё зависело только от нашей скрытности и скорости.

Глава 2

Между Рогачевым и Жлобиным

31 мая 1942 год

Мы шли всю ночь. Двигались в среднем темпе, не торопились, экономили дыхание и силы.

Раза три делали короткие привалы: ровно настолько, чтобы сделать пару глотков из фляг и перевести дух. Заморозков уже давно не было, как-никак лето на носу, но стоило только остановиться, как ночная сырость тут же лезла под одежду, неприятно студя мокрую от пота спину.

Лес жил своей жизнью, но мы давно привыкли отсеивать легкий, случайный хруст веток под лапами зверя от тяжелой, ритмичной поступи человека. Хотя ночная тьма всё равно играла на нервах, искажала звуки, а уставшее воображение превращало каждый темный пень в затаившегося полицая.

На очередном привале мы уселись в высокий папоротник.

Позади уже было шесть часов хода, ноги мерзко гудели. Скоро близился рассвет, да и до цели оставалось не так далеко, но перед последним рывком нужно было слегка перевести дух. Я отцепил флягу, сделал пару глотков, смачивая пересохшее горло. Мартын тоже приложился к своей, глухо булькнув остатками воды, а после утер рот рукавом и тяжело вздохнул.

– Жрать охота, – почти мечтательно, еле слышно просипел он.

– Да-а, – поддержал его Игнат. – Я бы тоже сейчас не отказался что-то съесть. Пусть даже каменные сухари, пусть даже с плесенью… – Он тоже тяжело вздохнул.

У нас не было с собой ни крошки. Все наши скудные припасы ушли с основным отрядом, да и большую часть забрали люди Белого, а нам в эту вылазку и взять-то оказалось нечего.

Мартын пошарил рукой в траве, сорвал какой-то стебель с мелкими темными ягодами и принюхался.

– А это что? Съедобное?

Я бросил короткий взгляд на ветку. Присмотрелся в темноте, достал трофейную зажигалку, чиркнул. Крушина.

– Выбрось, – шепнул я. – Сожрешь и будешь потом по всем кустам дрыстать, а нам еще марш держать.

Мартын недовольно вздохнул, поморщился и отшвырнул ветку.

И в этот миг вдруг совсем рядом сухо хрустнула ветка, мягко зашуршала трава. Кто-то шел прямо на нас.

Разум мгновенно переключился в боевой режим, отсекая усталость. Я подобрался, сканируя взглядом темноту, покрепче перехватил автомат, привычно положив палец на спусковую скобу.

Игнат, сидевший с краю, вдруг дернулся, вскинул винтовку и нервно лязгнул затвором. В тишине металлический щелчок ударил по ушам, будто удар в колокол. Идиота кусок.

Я быстро рванул к нему. Твердо перехватил его винтовку, с силой вжимая ствол в землю, а после вперил в парня суровый, тяжелый взгляд, призывая немедленно взять себя в руки.

В ту же секунду из кустов метнулась стремительная тень. Низкий, вытянутый силуэт бесшумно скользнул по траве, на мгновение в полумраке блеснули два настороженных глаза… Это всего лишь лиса. Нарвавшись на засаду, она испуганно шарахнулась и рванула обратно в темноту, недовольно тявкнув напоследок.

Я шумно выдохнул, разжимая пальцы на стволе винтовки Игната. Придвинулся вплотную к его лицу и едва слышно, одними губами зло прошипел:

– Ты совсем одурел? Куда патрон дослал⁈ Еще раз звякнешь железом без приказа – сам придушу. Понял?

Он судорожно сглотнул и коротко кивнул. Сперва в его глазах мелькнул явный испуг. Очевидно, до пацана дошло, как глупо он сейчас едва не подставил группу. Но уже через секунду что-то в его взгляде неуловимо поменялось. Страх уступил место обиде и колючему упрямству. Игнат исподлобья зыркнул на меня, всем своим насупленным видом показывая, что ни о чем не жалеет.

– А ежели б то патруль, командир? – огрызнулся он жарким, срывающимся шепотом. Его явно ещё распирало от адреналина, глаза лихорадочно блестели в темноте. – Мы ж ползем, как вши беременные! Три привала за ночь. Шли бы побыстрее – уж на месте были б. Чего мы тут высиживаем, время тянем? Встали бы да пошли!

Внутри заворочалось глухое раздражение. Вот же черт. У Игната, оказывается, имеется эта опасная черта, которая лезла из него всё чаще. То самое дурное, слепое рвение. С одной стороны, боец он отчаянный, и злость к врагу в нем правильная. Но с другой – иногда это просто опасно. Вон, Мартын у нас уже с перепугу застрелил пленного «языка», просто потому что нервы сдали. А Игнат мог натворить дел не от страха, а от избытка прыти. Он рвался в бой при любом шорохе, брал на себя слишком много, забывая, зачем мы вообще здесь. Для одиночки такая горячность, может, и сошла бы за доблесть, но для группы это была верная смерть.

– Высиживаем мы здесь для того, чтобы ты к утру не сдох от одышки, когда придется с кусками мяса на горбу от немцев бегать, – жестко оборвал я, давя его тяжелым, не терпящим возражений взглядом.

– Да я и с грузом не отстану, – упрямо гнул свое Игнат, но хватку на ложе винтовки все-таки ослабил.

– Спешка сейчас вообще ни к чему, Игнат, – тихо подала голос Лиза, подобравшись ближе. – Коров по ночам все равно никто не пасет. Нам раньше рассвета там делать в принципе нечего, только в темноте на часовых напоремся.

– Слышал? – кивнул я. – А твой случайный выстрел поднял бы сейчас на ноги гарнизон за пять километров отсюда. Убери патрон из патронника. И слушай меня внимательно: если еще раз дернешься без приказа или попробуешь командовать маршем – отберу винтовку и брошу прямо здесь, под кустом. Будешь один в лесу куковать, пока мы дело делаем. Я понятно объясняю?

Он тяжело засопел, обиженно зыркнул на меня. Но спорить дальше не решился. Коротко и сухо лязгнул затвор его винтовки, и Игнат ловко подхватил ладонью выскочивший в темноту патрон, чтобы не посеять его в сыром мху. Конфликт ушел на дно, так толком и не прорвавшись наружу, но напряжение уже повисло между нами. Мой опыт подсказывал: это ещё не конец. Я всем нутром чувствовал, что за этим недоделанным Чапаевым сегодня придется следить в оба.

К рассвету, когда над низиной повис плотный, как вата, белесый туман, мы вышли к бывшей колхозной ферме. Немцы устроили тут сборный пункт скота.

Мы с Мартыном залегли в зарослях орешника у самой лесной дороги, куда должна была втянуться процессия. Мартын нервно сжимал свой самодельный арбалет. Болтов к нему было сделано в обрез, но мы специально притащили его с собой, чтобы, если что, снять полицаев тихо, без выстрелов. Правда, была одна проблема: Мартын к нему едва ли еще приноровился. Он хоть и хвастался, что бьет метко, но как оно обернется в настоящей боевой обстановке – не знал никто.

Игната с Лизой я посадил чуть позади, в ложбинке. Вернее, это уже сама Лиза грамотно оборудовала там позицию. А Игната я прикрепил к ней вынужденно. Винтовку он держал от силы неделю, стрелком был аховым, и я всерьез опасался, что если оставить его без присмотра, он со страху обязательно начудит делов. Под пристальным вниманием Лизы я за него был хоть немного спокойнее.

Я сорвал травинку и подкинул. Ветер слабо тянул от фермы к нам, в лес. Это было поистине удачей. Ветер работал на нас. Во-первых, он отнесет вглубь чащи любой наш случайный вздох или хруст ветки, а до нас, наоборот, донесет каждый их шаг. Во-вторых – это лошадь. Животное чуткое. Одно дело, когда рядом идут знакомые конвойные, и совсем другое – когда животина чует притаившихся чужаков в метре от тропы. Дуй ветер наоборот от нас, она бы захрапела, стриганула ушами или уперлась в оглобли, выдав нас с головой.

А при таком раскладе они спокойно зайдут прямо в нашу ловушку.

Ждать пришлось часа полтора. Солнце уже поднялось выше, согревая воздух, и утренняя промозглая сырость, еще недавно пробиравшая до костей, постепенно отступила, оставив после себя лишь капли росы на траве. Наконец со стороны двора послышалось, как протяжно заскрипели тяжелые ворота. В редеющую полосу тумана вывалилось стадо: полсотни коров, овцы и козы.

Впереди, обреченно шаркая стоптанными сапогами, брел сгорбленный, сухонький дед. Его морщинистое лицо казалось потемневшим от горя, а скрюченные сухие пальцы едва удерживали хворостину, которой он вяло погонял коров. Он шел, тяжело опустив плечи, словно нес на себе неподъемный груз. А рядом, путаясь под ногами у буренок, семенил косматый веснушчатый пацаненок лет десяти – должно быть, его внук. Пацаненок одет в не по размеру большую, выцветшую рубаху, он то и дело испуганно озирался на конвойных, затравленно вжимая голову в худенькие плечи. Понятно. Немцы не дураки, малого явно держат как заложника, чтобы дед с отчаяния скот в глубь леса не увел.

Позади стада показалась и сама охрана. Трое «бобиков» с белыми повязками. Один остался у ворот задвигать тяжелый засов, а двое лениво двинулись следом за стадом в сторону нашей просеки. Чувствовали он себя здесь явно полными хозяевами положения. Один топал пешком, небрежно повесив винтовку на плечо стволом вниз, второй, вальяжно развалившись, ехал на телеге. Лошадь в упряжке шла ровно. Я сразу оценил: лошадь добротная, широкогрудая. То, что нужно.

Я чуть оглянулся. Игнат уже бесшумно вытянул из ножен финку. Ты смотри, надо же, даже лезвие он заранее натер землей, чтобы не бликовало.

– Ты чего удумал? – шикнул я на него. – Команды не было.

– Так двоих же берем в ножи, когда с нами поравняются, – едва слышно, с лихорадочным юношеским азартом выдохнул он в ответ, оправдывая свою спешку, а потом хмуро покосился на пастухов. – Стёп, а с местными как? Деда-то, по ходу, убирать надо. Свидетель же… Хай поднимет или к немцам побежит. А малого… – Игнат запнулся, желваки на его скулах нервно дрогнули. Видно было, что трогать пацаненка он не хочет, но страх провалить задание давил. – Малого свяжем, что ли? Или прикладом оглушим, чтоб не вякал?

Я намертво перехватил его запястье, с силой прижимая лезвие к земле.

– Обоих не трогать, – холодно велел я.

Игнат напрягся, на мальчишеских скулах заиграли желваки. Он снова упрямо зыркнул на меня исподлобья.

– Стёп, это ж свидетели, – буркнул он.

– Я сказал – местных не трогать, – отрезал я. – Старика силой пригнали сюда, внуком шантажируют. Как только бобиков положим, им деваться некуда будет. Вернутся на ферму без скота – их гестапо прикончит. Они сами с нами к партизанам уйдут. Мы сюда не своих резать пришли. Понял?

Пацан несколько секунд буравил меня тяжелым, обиженным взглядом, в котором мешались страх и уязвленная мальчишеская гордость. Наконец, шумно выдохнув сквозь зубы, он неохотно вогнал финку обратно в ножны и коротко кивнул.

Мартын лишь понимающе хмыкнул. Рядом с необстрелянным Игнатом он явно наслаждался статусом бывалого бойца. Свою порцию юношеской спеси он уже растерял в наших прошлых стычках за старшинство. Так что теперь держался подчеркнуто дисциплинированно: при новичке в мои решения не лез и авторитет командира не подрывал. Сейчас он лежал, сосредоточенно проверяя натяжение тетивы своего арбалета. Наконечник стрелы он тоже густо вымазал грязью.

– Пешего болтом ссажу, – одними губами шепнул Мартын, не отрывая прищуренного взгляда от дороги.

Взгляд у парня был цепкий, и все же я почувствовал в нем едва уловимую тень сомнения. Дистанция хоть и верная, но в лесу для арбалета не самая удобная. Кругом ветки: чиркнет оперение, и уйдет стрела в молоко.

– Уверен? – так же тихо спросил я, буравя его взглядом. – Промахнешься или подранка сделаешь – хай поднимется на всю округу.

Мартын на мгновение замялся, кадык на его худой шее нервно дернулся.

– Постараюсь… Очень сильно постараюсь, Стёп.

– Добро. Игнат, ты слушай приказ, – я снова повернулся к пацану. – Лежишь на прикрытии с винтовкой. Горячий ты сейчас слишком, боюсь, дров наломаешь, если тебя к ним подпустить. Держишь на мушке пешего. Но стреляешь только в крайнем случае, если Мартын оплошает и полицай успеет вскинуть ствол. Без моей команды – не палить. Понял?

Игнат сердито засопел. Разумеется, его опять отодвигали от самого жаркого дела, – но спорить не посмел. Только осторожно придвинул к себе карабин, плотнее вжимая приклад в плечо.

Я чуть скосил глаза, выискивая в зеленке мою снайпершу. Лиза замаскировалась так искусно, что если не знать, где ее лежка, в жизнь не заметишь.

– Лиза, на тебе возница, – бросил я в сторону кустов. – Страхуешь меня. Если он дернется или я не успею его свалить чисто – бьешь наверняка. За местными тоже смотри, чтобы под пули с перепугу не сунулись. Но помните все: стрельба – это только если всё пойдет не по плану. Оружие у нас на крайний случай, их тут мало, должны сработать втихую.

Листва едва заметно дрогнула, и до меня донесся тихий, сосредоточенный шепот девушки:

– Поняла, Стёп. Готовьтесь, вон они… Уже из-за поворота вышли. Метров сорок осталось. Меньше минуты, и поравняются с нами.

– Добро, – я закинул свой автомат за спину, чтобы не брякнул в неподходящий момент, и бесшумно достал нож, перехватив его обратным хватом. – Ждем, когда телега въедет на тропу и поравняется прямо с моими кустами. Работаем чисто. А как только бобики лягут, сразу перехватываем лошадь, отбиваем от стада трех коров помоложе и гоним живьем глубоко в чащу.

Лиза вдруг, чуть подалась вперед, едва заметно качнув веткой кустарника.

– Стёпа… Давай еще козу возьмем? Вон ту, белую.

Я проследил за ее взглядом. И правда, среди коров у покосившегося забора почему-то затесалась крупная белая коза, отбившаяся от своего козьего стада. Шагала она тяжело, вымя висело тугое, налитое – сразу видно, что дойная, молока даст вдоволь.

– К телеге привяжем, – горячо зашептала Лиза. – У нас же в лагере раненых много, да и малышни с подростками хватает… На пустом бульоне они не вытянут. Молоко позарез нужно.