Текст книги "Партизан. Отряд (СИ)"

Автор книги: Руслан Муха

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4

Между Рогачевым и Жлобиным

31 мая 1942 год

Лес сомкнулся за нашими спинами колючими еловыми лапами. Мы двигались мучительно медленно. Лошадь попалась нервная: то и дело всхрапывала, дергала оглобли, отчего телега предательски скрипела. Тащить за собой эту подводу и трех перепуганных, упирающихся коров – то еще удовольствие.

Утренний лес полнился птичьими трелями. Природа вокруг была так прекрасна, что впору бы просто остановиться и любоваться, но задачи у нас стояли совсем иные. Одна мысль сверлила мозг: уйти бы поглубже в дебри, пока немцы не опомнились и не поняли, куда испарилось их мясо. Вся надежда сейчас была на деда. На то, что старик успеет пустить в ход гранату и заберет с собой как можно больше фрицев, разменяв собственную жизнь на спасительное для нас время.

К полудню, когда ноги уже начали гудеть от бесконечных буреломов, мы вышли к глухому, заросшему папоротником урочищу. Место было скрытное, со всех сторон прикрытое густым подлеском и вывороченными корнями упавших елей – то, что надо.

И в этот момент о себе заявила коза. Привязанная к телеге, она семенила за нами всю дорогу, а теперь встала как вкопанная и растопырила ноги. С завязанной мордой она глухо и сдавленно попыталась заблеять, но ничего не получалось, и от этого коза занервничала еще больше.

Лиза остановилась, поправила на плече ремень трехлинейки и кивнула на животное: – Стёп, глянь. Ее же разорвет сейчас. Вымя как барабан, не доили ее почему-то со вчерашнего дня. Вон как шумит, извелась вся. Надо что-то делать.

Я оглядел измотанных парней и уставшую лошадь – шли мы через бурелом хоть и медленно, но вымотались все знатно.

– Привал, – скомандовал я. – Дальше трех коров живьем не потащим. Забьем и разделаем их прямо здесь.

Парни и так всё понимали. Мартын молча скинул с плеча арбалет, аккуратно пристроил его на телегу и достал из вещмешка тяжелый тесак. Но резать скотину прямо сейчас не стали – желудки сводило от голода. Валить и свежевать коров натощак – та еще затея, тут силы нужны. Поэтому мы решили, что сперва нужно подоить козу, чтобы выпить хоть немного молока.

Пока Мартын отводил обреченных буренок чуть в сторону, Лиза решительно закатала рукава гимнастерки. Вытащила из телеги немецкую каску, приспособленную под хозяйственные нужды, и подошла к козе. – Попробую подоить, – сказала она, но тут же тяжело вздохнула, примеряясь к брыкающемуся животному.

Я лишь краем губ улыбнулся, обменявшись взглядом с Мартыном. Наблюдать за тем, как городская девчонка, чьи пальцы привыкли с ювелирной точностью выбирать свободный ход тугого спуска снайперской винтовки, пытается совладать с упрямой деревенской козой, было по-своему забавно.

Она присела на корточки, пристроила перевернутую каску между колен и решительно, как к затвору, потянулась к вымени. Сжала, дернула. Коза возмущенно мотнула перевязанной мордой. Лиза нахмурилась, перехватила жестче и дернула еще раз.

Животное глухо заблеяло сквозь путы, истерично крутнулось на месте и метким ударом копыта выбило каску из рук девушки. Посудина со звоном отлетела в папоротники.

– Ах ты ж зараза! – сквозь зубы процедила Лиза. Ее темные глаза недобро блеснули, казалось, она сейчас плюнет на все и попросту пристрелит строптивое животное.

– Ну кто ж так доит, Лизавета? – раздался сзади насмешливый голос Игната.

Он стоял неподалеку, крутя в руках тесак, и откровенно скалился.

– Тут, Лизавета, руки из нужного места расти должны, – хмыкнул он, сплевывая в траву. – Это тебе не в кустах с винтовочкой отлеживаться, тут работать надо уметь. Отойди уж, белоручка городская, а то животину покалечишь со своей дурной силой.

Лиза медленно выпрямилась. Лицо ее окаменело, и она смерила парня таким тяжелым, ледяным взглядом, что улыбка у него тут же начала сползать с лица.

Я шагнул вперед, отрезая Игната от Лизы, и с ледяным спокойствием положил руку на плечо пацана.

– Ты, Игнат, язык-то попридержи, – мой голос звучал тихо, но твердо. – Перед тобой, вообще-то, старший по званию. Она коз, может, и не доила никогда, зато немцев бьет так, что тебе еще учиться и учиться. Так что давай с уважением. Понял меня?

Спесь с Игната слетела мгновенно. Он сглотнул, виновато покосился на Лизу, затем перевел взгляд на меня и поспешно кивнул.

– Понял, командир, – буркнул он, пряча глаза. – Я ж так, помочь хотел… – Иди корову вали, помощник, – отрезал я, отпуская его плечо.

Игнат, красный до корней волос, в досаде швырнул тесак на землю, развернулся и зло пнул кочку. Затем, спохватившись, что нож ему все-таки нужен, нагнулся, чтобы поднять брошенное в сердцах лезвие.

Он оказался к козе спиной. И это было его роковой ошибкой.

Коза, и без того взвинченная, увидела перед собой новую цель. В ее козлином мозгу сработал какой-то свой, дикий триггер. Животное прижало уши, сделало короткий, стремительный выпад и с глухим стуком с разбегу впечатало крепкие рога прямо в тощий зад нагнувшегося Игната.

– Мля-я-я! – истошно взвыл пацан.

Он нелепо взмахнул руками, выронил едва подобранный тесак и лицом вперед улетел в густые, усыпанные росой кусты можжевельника. Раздался громкий треск веток и возмущенное сопение.

Секундная тишина повисла над поляной.

А затем Лиза не выдержала. Ледяная броня треснула, и она звонко, искренне расхохоталась, прижимая ладонь к губам. Я хмыкнул, чувствуя, как напряжение последних суток отпускает грудь, и тоже засмеялся. От оврага раздался басовитый гогот Мартына.

И сквозь этот наш смех вдруг прорезался еще один звук. Сначала робкий, неуверенный смешок, а затем звонкий, искренний детский хохот. Петька стоял у телеги и смеялся до слез, размазывая по заплаканному личику грязные разводы.

Это была его первая улыбка. С тех самых пор, как мы ушли, мальчишка сидел грустный и нахохлившийся. Все кругом были для него чужими, непонятными. Он всё время молчал, но мы его не дергали – давали время оттаять. И вот, наконец, прорвало.

Из можжевельника, отплевываясь от иголок и потирая ушибленное место, вылез взъерошенный Игнат. Он исподлобья, с дикой обидой глянул на козу, потом на хохочущего Петьку, и вдруг сам виновато зашмыгал носом, растягивая губы в глупой улыбке. Злиться на животное было смешно.

– Тёть Лиз, разрешите? – Петька, все еще улыбаясь, подошел к рогатой террористке.

Он почесал ее между ушами, что-то ласково зашептал, а потом со знанием дела пояснил: – Это ж Заноза. Она завсегда такая вредная да бодучая. Чуть что не по ней – сразу рогами машет. С ней лаской надо.

Коза мгновенно обмякла. Мальчишка привычно присел, подобрал немецкую каску и ловко, со знанием дела, принялся ее доить. Тугая белая струя с шипением ударила в жестяное дно. Звонкий стук капель в этот момент казался нам самой приятной музыкой на свете.

Я подошел к Лизе и ободряюще коснулся ее плеча. Она накрыла мою ладонь своей – холодной, пахнущей порохом и лесом.

Уже через пару минут каска была полна до краев густым, пенным парным молоком. Мы пустили ее по кругу, передавая друг другу как самую большую драгоценность. Пили прямо через край, жадно, большими глотками, утирая белые усы и жмурясь от удовольствия. Вот она – настоящая награда! Сладкое, теплое молоко разливалось по пустому желудку, придавая сил и сразу поднимая настроение. Все радостно заулыбались, хоть на мгновение забыв о войне, лесе и постоянном голоде.

А уж после того, как последняя капля была выпита, мы взялись за тяжелое дело. Мы подогнали коров к самому краю оврага, где земля уже была выстлана еловым лапником. Мартын, хоть и рос в деревне, коров отродясь сам не забивал. Он с легкой неуверенностью переминался с ноги на ногу, косясь на Игната. Тот, жилистый и сноровистый, взялся обучать товарища, подсказывая на ходу.

– Ты не дрейфь, – вполголоса наставлял Игнат, передавая Мартыну топор. – Встань чуть сбоку. Бей обухом прямо меж рогов. Только не жалей, бей со всей дури, в один мах.

Мартын нерешительно перехватил тяжелую рукоять, коротко замахнулся, примеряясь. Потом резко выдохнул, напряг спину, размахнулся шире – и ударил.

Раздался глухой удар обухом, тяжелый хрип – и первое огромное животное грузно осело на землю. Мартын замер, тяжело дыша, сам опешив от того, как складно и точно у него всё вышло с первого раза.

– А говорил, не умеешь! – довольно хмыкнул Игнат. – Молоток, Мартын, чисто сработал! – одобрительно похвалил я.

Оставшиеся две коровы тут же шарахнулись, тревожно замычали, натягивая веревки. Они испуганно задергались, выкатывая белки глаз. На мгновение сердце невольно сжалось от жалости. Корова – это же кормилица, спасение от голода. Губить такую скотину всегда тяжко. Но куда деваться? В лесу сотни голодных ртов, которых нужно кормить, чтобы воевать дальше. Жестокая необходимость.

В ясном свете дня блеснули лезвия ножей. Воздух мгновенно наполнился густым, сладко-железистым запахом теплой крови и вспоротого нутра.

Лиза замерла. Я увидел, как побелели костяшки ее пальцев, добела вцепившихся в ремень винтовки. Лицо девушки вмиг потеряло краски. Она судорожно сглотнула и стала шумно, короткими рывками втягивать воздух через рот, стараясь не дышать носом, лишь бы не чувствовать приторного мясного духа. Она явно отчаянно боролась с подступившей к горлу тошнотой.

Игнат, по локоть измазанный в крови, тоже взглянул на нее, вытер пот со лба тыльной стороной руки, размазав по лицу кровь.

– Что, городская? – криво усмехнулся он, кивнув на распотрошенные туши. – Мутит с непривычки? Иди вон, подыши цветочками, пока в обморок не грохнулась. Тут работа грязная, деревенская.

Лиза вспыхнула, ее глаза потемнели от ярости. Она сделала шаг вперед, явно собираясь сказать что-то резкое или, чего доброго, самой полезть в эту кровавую кашу, просто чтобы доказать обратное.

Этого допустить было нельзя.

– Игнат, за ножом следи, а не языком мели, – бросил я негромко, но так, что пацан сразу заткнулся.

Я повернулся к Лизе. Мне нужно было увести ее отсюда, но сделать это так, чтобы не задеть ее профессиональную гордость.

– Лиза, – я сделал шаг к ней. – Оставь. Здесь чисто физическая работа, мы с парнями втроем быстрее управимся. Запах крови по низине уже тянет прилично. Если вдруг патруль немецкий поблизости окажется, а тем более с собаками – унюхают и срисуют нас в два счета. Нам без хорошего дозора сейчас никак нельзя. Поднимись на взлобок, к старым соснам. Мне нужны твои глаза и уши. Прикрой нас.

В ее взгляде на секунду мелькнула благодарность, которую она тут же спрятала за холодной маской.

– Поняла, – коротко кивнула она. Подхватила винтовку и бесшумной тенью растворилась в зарослях, занимая позицию.

Мы продолжили работу. Задача стояла адская: забить и разделать всех трех коров прямо здесь. Я прикинул расклад. Белый ждал свою долю, и ждал уже просоленной. В такую жару сырое мясо не доехало бы и до вечера. Но весь запас соли мы оставили в лагере, а значит, везти придется всё на себе. Дотащить три туши до наших, засолить и только потом делить. Другого выхода нет.

Но три коровьи туши на одну старую телегу не впихнешь. От такой тяжести лошадь просто рухнет на лесных буераках. Выход был один: брать только чистую мякоть.

Разделка шла тяжело, руки по локоть скользили в липкой крови, спина горела огнем от напряжения. Мы безжалостно срезали мясо, скидывая тяжелые кости, копыта и шкуры в глубокий овраг – потом закидаем ветками, и зверье само растащит.

Я как раз вываливал тяжелые внутренности, когда краем глаза заметил, как Игнат орудует ножом. Он пыхтел, вырезая огромную, темную коровью печень, но делал это зло, дергано, явно вымещая на туше какую-то свою обиду. Его лезвие скользнуло в миллиметре от тугого зеленоватого пузыря.

– Стой! – я перехватил его запястье, сжав так, что пацан охнул. – Ты куда режешь, дурак⁈

– Пусти! – огрызнулся Игнат, пытаясь вырвать руку. – Чего привязался?

– Глаза-то разуй, – я ткнул лезвием своего ножа в сторону печени. – Пузырь желчный видишь? Еще бы на волос взял, и распорол. Желчь бы пошла – и пиши пропало. Всю печень, да и мякоть вокруг выкинуть пришлось бы. Жрать такое невозможно. А в лагере раненые харчей ждут!

Игнат побледнел, уставившись на зеленоватый мешочек, который он едва не проткнул. Спесь с него мигом слетела.

– Я… не доглядел, Стёп, – пробормотал он, виновато опуская нож.

– Глядеть в оба надо, а не горячиться, – произнес я, отпуская его руку. – Давай аккуратно подрезай, у самого основания.

Мартын, стоявший рядом с топором, укоризненно покачал головой.

Когда горы чистого мяса были готовы, встал вопрос погрузки. Впереди был целый день пути до лагеря.

– Мартын, Игнат, рубите папоротник и крапиву, да побольше! – скомандовал я.

Мы густо выстелили дно телеги жгучей зеленью, плотно уложили куски мяса, а сверху снова накрыли толстым слоем лопухов, крапивы и еловых веток. Только так можно было создать «подушку», которая убережет добычу от мух и солнца. Телега тяжело осела, но должна была выдержать.

Руки и одежда слиплись от подсыхающей крови, кожу стянуло так, что чесалось все тело. Отмываться здесь было нечем, но я помнил, что по нашему маршруту, примерно в получасе хода, есть ручей. Там и приведем себя в порядок.

Я поднял взгляд к старым соснам. Там, среди темных веток, угадывался изящный силуэт Лизы. Я спиной чувствовал ее внимательный взгляд всё то время, пока мы возились в этой крови. И сейчас, когда наши взгляды на мгновение встретились сквозь листву. В этом безмолвном зрительном контакте промелькнуло что-то теплое, сокровенное, понятное только нам двоим – та невидимая нить, которая с каждым днем связывала нас всё крепче. Я коротко махнул ей рукой, подавая знак спускаться.

– Заканчиваем, – я окинул взглядом нашу процессию. – Собираемся и выдвигаемся.

Я обернулся к мальчишке, который тихо стоял в сторонке.

– Петька, держи веревку. Теперь ты Занозу ведешь. Справишься? – спросил я.

Малец серьезно кивнул, крепко ухватившись за повод. Коза, словно почувствовав в нем родственную душу, не стала брыкаться и послушно ткнулась мордой ему в плечо.

Но этот час пути до ручья вымотал нас едва ли не больше, чем сама бойня на ферме. Лошаденка, тянувшая телегу, тяжело всхрапывала и косила налитым кровью глазом. Груз был нешуточный. Гора мяса давила на оси, узкие колеса то и дело вязли во влажной лесной подстилке, переваливались через толстые корни сосен.

В какой-то момент правое колесо с чавканьем ухнуло в глубокую, скрытую папоротником рытвину. Лошадь рванула раз, другой, заскользила копытами по сырой земле и жалобно заржала, отказываясь тянуть дальше. Телега встала намертво.

– Приехали, – выдохнул Игнат, утирая пот рукавом. – Так и знал, что не дотащим мы столько! Надо было часть туш там скинуть. Загоним лошадь, и сами тут ляжем.

– Отставить панику, – жестко оборвал я, подходя к застрявшему колесу. – Дотащим. Ни грамма не бросим. Давай, упирайся плечом. Мартын, бери под уздцы, как скомандую – тяни!

Мы с Игнатом навалились на липкий от крови борт. Спину тут же обожгло тяжелым напряжением, сапоги заскользили по влажному мху. Телега нехотя подалась, чавкнула густой грязью, и колесо с хрустом выскочило на твердое.

– Тяжко идет, – мрачно констатировал Мартын, проверяя ось. – Думали, полицаев прирезали – и дело с концом, а тут лес все жилы вытянет. Не всё так просто оказалось.

– Справимся, – процедил я, растирая ноющее плечо. – Главное, не останавливаться.

Мы снова с Игнатом навалились на борт. Поднапрягли что было мочи…

– Давай! – выдохнул я.

Мартын потянул за уздцы, лошадь напряглась и рванула вперед. Телега нехотя подалась, громко чавкнула густой грязью, и колесо, наконец, с хрустом выскочило на твердое.

Солнце пекло нещадно, над телегой с мясом гудел рой мух, а от сладковатого запаха крови, въевшегося в одежду и руки, мутило. Увидев блеснувшую в низине воду, все не сговариваясь ускорили шаг.

Вода оказалась ледяной, сводящей мышцы. Мы жадно умывались, отмывали руки, оттирали ножи. Красные разводы тут же подхватывало и уносило быстрое течение.

Петька сидел на корточках чуть в стороне, ниже по течению. Он уже успел развязать Занозе стянутую веревкой морду, и теперь коза жадно пила воду. Я подошел, присел рядом, зачерпнул горстью воду и плеснул на шею. Надо было как-то разговорить мальчишку, вытащить его из оцепенения, чтобы он поскорее обвыкся среди нас и перестал чувствовать себя чужим.

– Как ты, боец? Ноги не стер? – негромко спросил я.

– Нормально, – так же тихо ответил он, не поднимая глаз от воды.

– Петь, – мягко позвал я. – А как вы с дедом на той ферме оказались?

Мальчишка замер. Рука, гладившая козу по загривку, остановилась.

– Мы из Городца, что под Рогачевом… – тихо начал он, глядя, как вода огибает камни. – Тятька на фронт ушел в первые дни. А мамку… мамку полицаи убили по осени. За то, что хлеб и теплые вещи прятала.

Он шмыгнул носом и продолжил:

– Деда Матвей меня ночью в лес увел. Мы долго по чащобам прятались, а потом под облаву попали. Нас на ферму эту и погнали. Дед сперва хотел вид сделать, что мы чужие. Да только полицай один нас признал. Тятька-то мой до войны председателем был, его все в округе знали.

– И что немцы? – нахмурился я.

– А они сразу смекнули, как деда запугать, – голос мальчика дрогнул, но он упрямо сжал кулаки. – Меня к стенке приставили, автоматы навели. Сказали через переводчика: будешь, старый, на нас работать, скот резать… Меня не будут трогать. Сбежишь или откажешься – пристрелим. Вот деда и гнул спину день и ночь. Всё терпел, чтоб только меня живым оставили.

Петька замолчал на миг, а потом поднял на меня свои не по-детски серьезные глаза:

– А когда вы пришли… Дед мне сразу шепнул: молчи, говорит, что внук мой.

– Это еще зачем? – не понял я.

Петька опустил голову, ковыряя пальцем мокрую землю.

– Не знаю… Он чудной какой-то стал в последние дни. Всё прятался от меня, ногу приволакивал, будто болит сильно. Бледный ходил, потный весь, засыпал на ходу. И глаза какие-то, страшные… Говорил, сил у него больше нет. А тут вы… Деда испугался сильно. Он же на немцев работал. Говорил: вы злые будете, бросите меня в лесу одного, если узнаете, что я его внук. Вот и велел говорить, что я чужой, приблудный. Чтоб вы меня с собой увели… – Мальчишка вдруг судорожно вздохнул, голос его сорвался на тонкий жалкий шепот. – А теперь…. Я теперь совсем один остался.

Я тоже вздохнул, положил руку на его худенькое плечо и крепко сжал. Я молчал. Да и какие тут нужны слова? Война безжалостным катком прошлась по этой маленькой жизни, оставив только пустоту.

– Ты теперь не один, Петька, – твердо сказал я. – У тебя мы есть. Пошли. Нам еще топать и топать.

Петька всхлипнул, торопливо вытер грязным кулаком набежавшие слезы и судорожно кивнул. Он подошел к козе, замотал ей морду тряпицей, и мы двинулись в путь.

Дорога вымотала нас окончательно. Мы шли молча, экономя каждую каплю сил. Телега тяжело скрипела на ухабах, солнце медленно катилось к закату, окрашивая верхушки сосен в багровые тона. Ноги налились свинцом, плечи ныли от лямок винтовок. Казалось, этому зеленому лабиринту не будет конца.

И только когда лес расступился, и в сгущающихся сумерках показались знакомые очертания густой длинной стены Малинника, я позволил себе выдохнуть. Наконец дошли.

Глава 5

Жлобинский район

31 мая 1942 года

Я остановился и молча вскинул руку, приказывая остальным замереть. Игнат тут же устало навалился на край телеги, тяжело выдохнул. Мартын смахнул пот со лба и мрачно окинул взглядом сплошную стену колючего кустарника, преграждавшую путь. Петька, все еще не понимая, куда мы пришли, растерянно косился на меня, намертво вцепившись в веревку своей упирающейся козы.

Лиза тихо подошла к задку телеги и принялась поправлять пушистую еловую лапу, которой мы заметали колеи на лесной дороге, проверяя, надежно ли она привязана.

Я прищурился, вглядываясь в густые сумерки Малинника. Дозорных не видать. То ли расслабились, то ли спрятались так, что и не разглядеть. Но по идее, нас уже должны были заметить. Я сложил ладони лодочкой и издал два коротких, чуть гортанных свиста – условный сигнал, подражающий крику ночной птицы.

Спустя пару секунд из-за непролазной стены колючек донесся ответный тихий звук. Ветки внизу бесшумно раздвинулись.

Сначала из кустов показалась кудрявая голова Кастуся. Следом, отдуваясь и кряхтя, на четвереньках наружу полез дед Макар. Смотрелось это комично: старый партизан, кряхтя и тихо матерясь себе под нос, протискивался сквозь узкую дыру.

– Ох, грехи мои тяжкие… – бурчал дед, цепляясь полой ватника за корни. – У мои-то годы, ды на пузе, як таму ужу, повзать… Ниякага почтения к старости!

Но, выбравшись наружу и отряхнув колени, Макар тут же расплылся в широкой, искренней улыбке. Окинув нас радостным взглядом, он шагнул навстречу, стиснул меня в крепких объятиях, хлопнул по плечу Игната, по-взрослому взъерошил волосы Мартыну и приветственно кивнул Лизе. Тут его взгляд остановился на Петьке. Дед слегка склонил голову и, хитро сощурившись, спросил:

– Бачу, прибавление у нас у отряде? Як звать-то тебя, хлопец?

Мальчонка, моргнув, тут же звонко ответил:

– Петя!

– Ну што ж, Пеця, – усмехнулся дед Макар, – добра пожаловать у отряд «Неуловимые мстители»!

В ответ мальчик лишь смущенно улыбнулся и воткнул грустный взгляд себе под ноги.

Следом за Макаром из кустов, тяжело кряхтя и сыпля проклятиями, выполз Сашка Прутик. Вид у него был неважный: лицо заметно опухло, раненая рука, туго замотанная тряпками, прижималась к груди. Сашка зло отплевывался и отряхивал ватник, всем своим видом показывая, как его бесит необходимость ползать по колючкам. Увидев нас, он лишь хмуро кивнул, приветствуя.

– А ты чаго вылез-та? – подколол его дед Макар, хитро прищурившись. – Цебя ж не звали вроде, сядзел бы сабе спакойна.

Прутик мрачно зыркнул на старика.

– Убедиться хотел, что свои, – буркнул он сквозь зубы. – А то мало ли… вдруг враги какие. А у вас и бой дать некому. Одни сопляки.

– Ды адкуль жа врагам наш условны сигнал знать? – хмыкнул дед Макар. – Савсем ты, хлопец, здуреу.

Прутик лишь недовольно скривился, всем своим видом показывая, что плевать он хотел на эти доводы.

Тем временем Кастусь, застывший возле меня, нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Его лицо все еще «украшала» корка запекшейся крови от глубокой царапины. Но рука, которая в последнюю нашу встречу безвольно висела вдоль тела, теперь выглядела вполне рабочей.

– Как рука твоя, боец? – спросил я.

– А, нормально! – отмахнулся Кастусь и с благодарностью кивнул на старика. – Дед Макар вправил, хрустнуло так, что искры из глаз посыпались, зато теперь как новенькая!

И радуясь тому, что на него наконец обратили внимание, Кастусь с нескрываемой гордостью указал на ничем не приметный ворох веток у самой земли, откуда они только что вылезли.

– Мы тут лаз сладили, пока вас не было, командир, – похвастался он. – А то прёмся каждый раз сквозь этот малинник, как медведи дурные, все морды в кровь исцарапали. Внизу-то у самых корней сушняк повырубали да расчистили, а поверху ветки с колючками сплели. От земли эдак по колено дыру оставили, а выше – сплошной куст, не продерёшься. На пузе, конечно, ползти придётся метров семь, зато чужой ни в жизнь не сунется!

Я подошел ближе, присел на корточки и присмотрелся. Если не знать, что там проход, в жизни не догадаешься. Ветки переплетались так естественно, что этот замаскированный участок ничем не отличался от остальной сплошной стены густого колючего малинника.

– Молодцы, – искренне похвалил я. – Грамотно сработали. Вообще ничего не видно, прикрыто идеально. Чья была идея?

Кастусь даже как-то приосанился и с нескрываемой гордостью заявил:

– Моя!

Но тут взгляд Сашки Прутика скользнул за мою спину. Самодовольное выражение моментально слетело с его лица. Он во все глаза уставился на телегу. Там возвышалась огромная, бесформенная гора порубленных коровьих туш, наспех забросанная ветками, мхом и листвой, сквозь которые отчетливо проступала кровь.

– Это… это чего такое? – голос Прутика сорвался на злой сип, глаза недобро блеснули, перебегая с меня на телегу. – Вы че приволокли-то⁈ Куда столько рубленого мяса⁈ Оно ж, поди, пока вы его по лесу тащили, протухло все к чертям собачьим!

Дед Макар тоже охнул, подойдя к телеге, и всплеснул руками, разглядывая кровавую гору:

– Матерь божья… сколька ж дабра! Эта ж куды яго стока? У нас жа соли усяго треть мяшка, а тут вунь кольки туш! Як захаваць-та цяпер, хлопцы? Пагние ж усе без соли, прападзе…

Я перекинул автомат на грудь, подошел к Прутику и заговорил спокойно, при этом холодно, отрезая пустые споры:

– Вот что, Саша. Подумай сам. Во-первых, гнать живую скотину через лес – это тащиться еле-еле. Мы бы не к вечеру пришли, а дня два по буреломам блуждали. И неизвестно, вышли бы вообще, или нас перехватили бы немцы, которые, если никто не забыл, всё ещё прочесывают лес большими группами. Во-вторых, стадо натоптало бы такую просеку, что за нами слепой немец пришел бы прямо к лагерю.

Сашка открыл было рот, чтобы возразить, но я не дал ему вставить и слова.

– Остальную скотину мы распугали, следы запутали так, что черт ногу сломит. А требуху, кости и шкуры тех трех, кого забили, бросили там, в лесу. Понимаешь, зачем? Немецкие овчарки по запаху свежей крови рванут к тем останкам. И волки местные там же пировать останутся, на нас не отвлекутся. А то ведь живое стадо для серых – та еще приманка, шли бы за нами по пятам всю дорогу. А колеи от нашей тяжелой телеги мы еловой лапой заметали. Живую корову ты еловой веткой не затрешь, верно?

Макар задумчиво почесал бороду, переваривая сказанное, и утвердительно закивал, поддерживая мои слова.

– А в-третьих, – добавил я, кивнув на сплошную колючую стену малинника. – Куда ты их тут заводить собрался? В этот лаз? Они бы просто увязли там в этих колючках, застряли бы намертво, и что тогда с ними делать? Или уводить подальше… но как далеко ты уведешь корову по таким зарослям? Значит, пришлось бы резать их прямо здесь. И что бы мы получили? Озеро свежей крови у самого входа. Этот запах привлек бы к лагерю и всех хищников с округи, и немецких собак. Так что выбор был простой: или мы с мясом и живые, или нас просто настигли бы немцы или хищники. А насчет того, что испортится – это ты не прав, об этом мы позаботились, не протухнет. Я всё заранее продумал, но давайте решать насущные проблемы по мере их поступления.

Прутик недовольно засопел, фыркнул, переминаясь с ноги на ногу. Он явно хотел еще поспорить из чистого упрямства, но крыть ему было нечем.

Дед Макар примирительно поднял мозолистые руки:

– Твая правда, камандзир. З розумам зрабили, ничога не скажаш. Жывую б мы тут дакладна не схавали.

– Вот и отлично, – я обвел взглядом уставших бойцов. – А теперь давайте думать, как мы это богатство в лагерь переправлять будем. Телега туда точно не пролезет, да и нужно решать, что дальше делать с лошадью.

Я подошел вплотную к замаскированному лазу, прикинул его высоту – сантиметров сорок, не больше – и перевел взгляд на нашу лошадь, мерно жующую удила.

– Ну и как мы эту красавицу внутрь запихнем? – задал я риторический вопрос. – На пузе она не поползет, а в колючки точно не полезет – упрется.

Дед Макар задумчиво окинул взглядом лошадь, неторопливо поправил ремень старой винтовки на плече и погладил животное по мокрой шее.

– Не кручинься, камандзир. Гэту справную кобылу я на сябе бяру, – прохрипел он глухим старческим голосом. – Тута, канечне, не пролезем. Я её в обход поведу, верстами покружу трошки.

– В обход? – усомнился я. – Это ж крюк какой.

– А то! Почитай, к самой Денисовке забирать прыйдзецца, а потым глухими стежками назад, – Макар хитро прищурился. – Зато там ни один немец зроду не хадзив, болото ды бурелом сплошной. Я ж тутошние места як свои пять пальцев ведаю, не дарма Лесником кличут. К раницы, глядишь, и приведу красавицу в лагерь.

Идея была здравой.

– Добро, Макар. Только морду ей ремнем стяни покрепче, чтобы с испугу не заржала. А то весь лес поднимем. И глаза завяжи, чтобы от каждой ветки не шарахалась.

Дед кивнул, споро выдернул из штанов ремень и принялся пеленать лошади морду. Следом выудил из глубокого кармана штанов какую-то темную заношенную тряпицу и плотно обвязал ей глаза, приговаривая при этом что-то успокаивающее. Закончив, он довольно крякнул, отступил на шаг и весело оглядел нас.

– Ну, бывайте, хлопцы! – бодро бросил он. – Чекайте, хутко буду!

Он мимоходом потрепал Петьку по вихру:

– Ты, Петя, гляди тут, не балуй. Командира слухай. И за козой своей наглядай, бач, какая боевая у тебя животина!

Петька шмыгнул носом и серьезно кивнул, глядя на деда снизу вверх.

– А вы… скоро придете? – тихо спросил мальчишка.

Макар усмехнулся в усы, блеснув лукавым прищуром:

– Ды куды ж я денусь? Завтра ж и побачимся. Тримайся, малец!

Он хлопнул по плечу Игната, махнул рукой Лизе и Мартыну. Подошел ко мне, крепко по-мужски пожал руку и, чуть придвинувшись, быстро зашептал уже без улыбки, только для моих ушей:

– За Прутиком этим гляди в оба, командзир. Мутный ён человек. Сердцем чую, виляет неяк…

Я понимающе кивнул.

– Разберемся. Береги себя, Макар. Доброго пути.

– Добра! – он ухватил лошадь за ремешок недоуздка, раз уж длинные вожжи мы забрали для переправы, легонько потянул на себя, и кобыла послушно зашагала следом.

Макар бодро двинулся вдоль опушки, бесшумно ступая по мху, и вскоре его сутулая, при этом крепкая фигура растаяла в вечернем сумраке. Я проводил его взглядом и перевел дух. Старый лесник свое дело знал, ему можно было доверять. А значит, лошадь будет в лагере к утру.

Я повернулся к своим ребятам, переходя к раздаче задач.

– Мартын! Бегом по лазу вниз, к ручью. Бери с собой пару крепких парней, лопаты, да и все что там у нас еще есть, чем копать можно. Ройте глубокую яму прямо в сырой земле, у самой воды. Дно камнями выложите и веток нарубите. Устроим там эдакий природный ледник – земля у ручья ледяная, холод удержит. Мяса много, если до утра в прохладу не спрячем – протухнет к чертям, зря только рисковали.

Мартын молча кивнул, тряхнул головой, собираясь с мыслями. Скинул подсумок, который глухо брякнул ножами да котелками, и полез в узкую нору под колючками.

– Игнат, на тебе телега, – продолжил я. – Разгружаем мясо, снимаем колеса, а раму тащи вон в тот овраг. И доски обязательно отчисти, водой с песком хорошенько потри! Она ж кровью на всю округу вонять будет, мигом хищников навлечет. Как отмоешь – лапником закидай хорошенько. Только веревки и вожжи все сними, они нам сейчас пригодятся.

Работа закипела. Когда Игнат притащил длинные вожжи, я поручил ему срубить гладкую, метра в три, жердь и очистить её от сучьев.