Текст книги "Партизан. Отряд (СИ)"

Автор книги: Руслан Муха

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 18

Интерлюдия

Бобруйск, комендатура

3 июня 1942 года

За окном плавился от летнего зноя Бобруйск, но кабинет Айдингера тонул в глухом полумраке. Гауптман собственноручно задернул тяжелые шторы, отсекая от себя внешний мир. Слепящий солнечный свет резал воспаленные от бессонницы глаза. Вся эта кипящая за окном жизнь, где сытые штабные чины делали вид, что лесного террора не существует, казалась личным оскорблением, злой насмешкой над его бессилием.

Эшелон – под откос. Штабная машина угнана прямо от крыльца комендатуры. Офицеров вытащили из госпиталя, словно слепых котят и увели. Лесная мразь творит что хочет, а он, гауптман Абвера, ничего не может с этим сделать. И ладно бы это была просто цепь досадных неудач. Хроническую нехватку людей и идиотизм местного командования он умел оправдывать обстоятельствами – эти системные сбои укладывались в привычную логику войны.

Но мальчишка… Этот неуловимый призрак ломал все схемы. И дело было даже не в нанесенном уроне или разгромленных гарнизонах – казалось, каждый дерзкий выпад бил прицельно по самому Айдингеру. По его превосходству, по его уверенности в собственной исключительности. Какой-то грязный русский сопляк раз за разом переигрывал элитного офицера, оставляя его в дураках. Эта мысль въелась под кожу, жгла изнутри ядом, вытравливая остатки привычного хладнокровия.

Именно поэтому ему физически была необходима эта удушливая темнота закрытого кабинета.

И только настольная лампа выхватывала из мрака идеальный порядок на столе: ровные стопки папок, карты и чашку давно остывшего кофе. Только здесь, отгородившись от гула грузовиков и чужих голосов, он мог сорвать с себя маску невозмутимого арийца. В полумраке было проще прятать униженное самолюбие и ту первобытную одержимость, с которой он теперь жаждал лишь одного – стереть этого щенка с лица земли.

Айдингер сидел в глубоком кресле, замерев, словно изваяние. Тяжелый взгляд был прикован к развернутой на столе карте, но мысли раз за разом возвращались к унизительной цене, которую ему пришлось заплатить за право начать эту охоту. Чтобы загнать добычу, нужны были солдаты, и ради этого пришлось принять помощь, от которой откровенно несло падалью.

Еще неделю назад этот раскормленный тыловой боров Дикман процеживал слова сквозь зубы, глядя на него сверху вниз. Но после Красного Берега, стоило зашататься насиженному комендантскому креслу – и Дикман примчался сам. Заискивающе заглядывал в глаза, услужливо предлагал людей, которых раньше зажимал, и жалко блеял про «общность целей».

Айдингер слушал и едва сдерживал брезгливость. В этой внезапной щедрости, конечно же, не было ни капли осознания долга. Он прекрасно понимал, что Дикман просто боится за собственную шкуру. Хитрая тыловая крыса расставила беспроигрышную ловушку, решив воевать чужими руками. Провалится Айдингер – станет идеальным козлом отпущения. Победит – комендант с гордостью доложит наверх, как «грамотно и вовремя распорядился резервами».

А если гауптман просто сгинет в этих проклятых белорусских лесах… Для Дикмана это и вовсе предел мечтаний. Концы в воду. Никто уже не вспомнит о саботированном приказе Ноймана – мертвецы не пишут рапортов. Всю вину спишут на бездарность абверовского выскочки, который зарвался и полез не в свое дело. От ясного, безжалостного понимания того, что его загнали в угол, Айдингера охватила холодная ярость.

Дверь кабинета бесшумно открылась. На пороге возник ефрейтор Фогель. В руках он держал небольшой грязный свёрток, перевязанный грубой бечёвкой.

– От осведомителя, герр гауптман, – тихо доложил Фогель. – Только что изъяли из тайника у Горелого хутора.

Айдингер медленно, очень медленно поднял голову. Глаза в свете зеленой лампы блеснули хищным, нездоровым огнем. Он вытянул руку, забрал свёрток и одним резким движением разорвал бечёвку. Внутри лежал сложенный вчетверо, измятый лист бумаги, исписанный торопливым, нервным почерком.

Айдингер мрачно уставился на незнакомую кириллицу и с досадой бросил листок на стол.

– Фогель, живо тащи сюда кого-нибудь из местных шуцманов, кто хоть немного говорит по-немецки. Пусть переведет, – раздраженно бросил он.

Ефрейтор метнулся за дверь и через пару минут втолкнул в кабинет зашуганного мужика с повязкой вспомогательной полиции на рукаве. Тот судорожно сдернул с головы шапку, испуганно таращась на немецкого офицера, и замер, вжав голову в плечи.

– Читай и переводи, – отрывисто приказал гауптман, кивнув на измятый листок.

Шуцман дрожащими руками взял бумагу. Щурясь в свете тусклой лампы и то и дело сглатывая, он начал переводить на ломаный немецкий:

'В лагерь вернулся. Никто на меня не подумал. Степан со своими подался в Малинник. Где это место, точно не скажу. Слыхал только, что недалече от Денисовки, в самой гуще за малиновыми кустами. Зато узнал вот что: его люди понесут мясо для Белого в схрон к Горелому пню. Это на краю старой делянки, что за Черным болотом. Там оставят и назад двинут. Если от пня того им на хвост сесть, они прямиком в Малинник и выведут.

Белый прознал, что облава на деревни будет. Поставил дозоры у Заболотья, Тихиничей да Кошары, готовятся бой давать. Сегодня отряд снимается, уходят на соединение с Тарасовым. Где лагерь Тарасова – покамест не ведаю, но скоро вызнаю. Жду, что прикажете делать дальше'.

Услышав имя Степана, Айдингер стиснул челюсти, а где-то глубоко внутри неприятно заворочалось досадное чувство, отдаленно похожее на страх. Но нет, это был не страх за свою жизнь. Айдингер не боялся смерти – он давно был с ней на «ты». Он боялся того, что в безупречных архивах Вермахта он навсегда останется офицером, чей элитный отряд уничтожил какой-то русский щенок. Оборванный сопляк. Чертов подросток.

Мысль об этом сжигала Айдингера изнутри. Он закрыл глаза, и из темноты тут же вынырнул этот спокойный, пугающе расчётливый, недетский взгляд мальчишки в отблеске выстрела. Мальчишка смотрел на него, арийца, высшую расу, офицера Абвера, не как на врага. Он смотрел на него как на дичь. Как на мясо. В этом было что-то дьявольское, противоестественное. Иррациональный холодок скользнул по спине гауптмана. Дьявол во плоти. Призрак болот.

Голос переводчика робко смолк. Айдингер резко открыл глаза, отгоняя наваждение. Усилием воли он загнал страх на дно сознания, заставляя себя мыслить как профессионал. Инструмент. Ему нужен был только инструмент, чтобы вырезать эту опухоль. И этот инструмент сейчас дал ему завербованный агент.

Гауптман коротким жестом приказал Фогелю выставить шуцмана за дверь. Когда его торопливые шаги стихли в коридоре, ефрейтор беззвучно закрыл дверь и остановился у стола. Фогель – единственный, последний из его «волков», которому Айдингер мог полностью доверять. Хладнокровный, как сталь, и смертоносный в своей безжалостной исполнительности. Он замер в молчаливом ожидании. В абсолютной готовности профессионала, который прекрасно понимал, чье имя только что прозвучало.

Айдингер, на миг казалось, забыл о его присутствии. Он забрал листок со стола. Слова перевода и корявые строчки донесения намертво впечатывались в мозг, вытесняя всё остальное. Мясо. Схрон у Горелого пня. Денисовка. Мальчишка снова в игре, но теперь правила диктует он, Айдингер. И в этот раз осечки не будет.

Ледяное торжество затопило разум. Айдингер медленно поднял взгляд на ожидающего Фогеля. В полумраке кабинета, подсвеченные лишь зеленоватым отблеском лампы, глаза гауптмана лихорадочно блестели. Это был взгляд не штабного стратега, а матерого хищника, почуявшего кровь. Губы тронула слабая, хищная улыбка.

– Малинник… – задумчиво, почти пробуя слово на вкус, протянул он. – Недалеко от Денисовки. Да, крот не знает точного квадрата. Но он дал нам ниточку, Фогель. Тайник у Горелого пня.

Он замолчал, глядя на смятую бумагу. Пальцы, сжимавшие край листа, предательски дрожали. Айдингер уставился на свою руку, и волна удушающей, чёрной ненависти к самому себе захлестнула его с головой. Он ненавидел эту дрожь. Ненавидел осознание того, что какой-то лесной выродок смог взломать его идеальную, безупречную офицерскую выдержку.

Гауптман с силой впечатал кулак в столешницу, заставив подпрыгнуть чашку с недопитым кофе. Он держал руку прижатой к дереву до тех пор, пока тремор не утих, и лишь тогда заговорил снова, вернув голосу металл.

– Выродки Степана придут туда за мясом. Если мы сядем им на хвост – они сами, своими же ногами, приведут нас в свое логово.

Фогель хранил бесстрастное молчание. Он слишком давно служил под началом Айдингера и умел чувствовать грань. Сейчас гауптман балансировал на самом краю обрыва, где холодный расчёт боролся с маниакальной жаждой мести.

Айдингер снова поднёс измятый листок к желтоватому свету лампы. Холодный тактический расчет вступал в жесткую схватку с эмоциями.

– Белый уходит к Тарасову. Знает о готовящейся зачистке и выстраивает оборону… – Гауптман с силой потёр переносицу, заставляя себя мыслить масштабами сектора, а не личной вендетты. – Значит, бандиты разделились. У нас два очага: Малинник и маршрут отхода Белого. По всем правилам тактики, мы должны ударить по колонне Белого, пока они уязвимы на марше…

Резкий, почти панический стук разорвал тишину кабинета, и дверь тут же распахнулась. На пороге возник обер-лейтенант из штаба коменданта Дикмана – бледный, с блестящей испариной на лбу. В его глазах читалась явная растерянность.

– Герр гауптман, комендант требует вас к себе. Срочная радиограмма! Сводный отряд из Жлобина, направленный для проведения акции устрашения в Денисовке, попал в огневой мешок на подходе к деревне. Комендант Жлобина запрашивает экстренную помощь.

Айдингер застыл. Разрозненные фрагменты головоломки с металлическим щелчком встали на свои места, образуя на мысленной карте сектора смертоносную паутину. Денисовка. Малинник. Тайник у Горелого пня. Марш Белого.

У всего этого была логика. Лесные бандиты не пытались уйти от удара – они грамотно разделили силы, действуя по заранее заготовленному сценарию. Они словно наперед просчитали каждый шаг немецкого штаба и теперь планомерно затягивали немецкие гарнизоны в расставленные капканы.

Гауптман перевёл взгляд на Фогеля. В бесцветных глазах ефрейтора мелькнуло мрачное понимание – он тоже увидел всю картину целиком.

– Передайте коменданту, что я буду у него через минуту, – ровным, лишенным каких-либо эмоций голосом произнёс Айдингер.

Обер-лейтенант коротко кивнул и исчез в коридоре. Гауптман поднялся, привычным, безупречно-отточенным движением одернул китель и взял со стола фуражку. Фогель уже стоял у двери, беззвучный и готовый к приказу.

– Собирай людей, Фогель, – негромко бросил Айдингер, надвигая фуражку. – Они думают, что сами расставили фигуры на доске. Но теперь мы знаем их игру. И мы зальем эту доску их кровью.

Они вышли в коридор. Айдингер шёл быстрым, чеканным шагом. Лихорадочная дрожь отступила вмиг, а разум, прояснившись и сбросив пелену слепой ярости, вновь стал холодным, и в нем уже выстраивался план идеального, безжалостного контрудара.

Айдингер шагнул в кабинет коменданта без стука, плотно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь. Дикман стоял над развернутой картой сектора, тяжело опираясь на стол. В кабинете стоял сизый, режущий глаза табачный дым. Комендант выглядел помятым, под глазами залегли глубокие тени от бессонницы, а в дрожащих пальцах тлела очередная сигарета.

– Я в курсе, – ровно произнес Айдингер, прерывая немой вопрос на лице коменданта. – Снова лесные бандиты.

Дикман поднял на него воспалённые, покрасневшие глаза. От его былой штабной спеси не осталось и следа – сейчас в этом взгляде плескались лишь загнанная усталость и животный страх за собственное положение.

– Это катастрофа, гауптман, – хрипло выдавил Дикман. – Комендатура Жлобина в панике, они требуют экстренного подкрепления, но у меня нет резервов! Те части, что остались, нужны для удержания периметра Бобруйска.

– А те резервы, – ледяным тоном перебил его Айдингер, подходя ближе к столу, – которые вы отказались выделить мне неделю назад? Тогда вы ссылались на нехватку людей. Теперь они у вас чудесным образом появились? Или вы просто боитесь, что доклад об этом разгроме ляжет на стол генералу раньше, чем вы успеете оправдаться?

Дикман дёрнулся, словно от пощечины, но стерпел.

– Я даю вам людей, Айдингер, – процедил он сквозь зубы. – Всех, кого могу снять с постов без приказа сверху. Два взвода полевой жандармерии, пулемётный расчёт, три грузовика. Этого должно хватить, чтобы оцепить Денисовку и выжечь ее дотла.

– Этого хватит, чтобы я пошёл и сделал вашу грязную работу за вас, – отчеканил Айдингер, нависая над картой. – А вы останетесь здесь, в безопасности, и будете ждать, пока я не принесу вам головы предводителей разбойников.

Лицо Дикмана пошло красными пятнами.

– Я уже положил в этих лесах своих людей! – процедил комендант. – И я не позволю…

– Выхода у вас нет, – жестко оборвал его Айдингер. – Я беру ваших людей. Но с этой минуты я принимаю на себя полное тактическое командование операцией. Без ваших «согласований», бумажной волокиты и трусливых оглядок на устав. Если я решаю идти в лес – мы идём в лес. Если я приказываю ждать – мы сидим в засаде. Это моя охота, Дикман. Не ваша.

Комендант судорожно сжал челюсти. Его полные щеки мелко затряслись от сдерживаемого гнева. Он отчаянно хотел поставить наглого гауптмана на место, но понимал, что с мандатом Ноймана Айдингер – идеальная возможность списать все прошлые и будущие потери на Абвер. Дикман сделал глубокий, прерывистый вдох и сдержанно ответил:

– Хорошо. Я немедленно подпишу приказ о передаче полномочий. Командуйте. Транспорт и люди будут ждать вас у южных ворот через час. Но запомните, Айдингер, – он подался вперёд, и в его голосе прорезалась мстительная злоба, – если вы провалитесь и положите там еще и остатки моих людей, вся ответственность ляжет исключительно на вас. Я умываю руки. Дальше – это ваша проблема.

Айдингер криво и хищно усмехнулся.

– У меня нет проблем, герр комендант. У меня есть цель. И теперь у меня есть ресурсы, чтобы её уничтожить.

Он резко развернулся и вышел в коридор, оставив коменданта в облаке табачного дыма наедине с картой.

Фогель ждал его у стены, вытянувшись в струну.

– Всё? – едва слышно бросил ефрейтор.

– Всё, – Айдингер на ходу поправил фуражку, и его шаг снова стал стремительным и чеканным. – Заводи машину, Фогель. Дикман подписал бумаги, теперь его люди в нашем распоряжении.

– Куда направляемся, герр гауптман? К Денисовке, поддержать наши отряды?

– Нет, план у нас будет другой, – Айдингер на ходу расстегнул кобуру и снова застегнул её, словно проверяя готовность. – Бандиты знают о наших отрядах и стягивают силы, чтобы их отбивать. По нашим данным, отряд Белого прямо сейчас идет на соединение с группировкой Тарасова. Если они сольются, тогда у нас будут проблемы. Мы должны перерезать им путь и уничтожить Белого на марше.

– Бросим на них людей Дикмана?

– Именно. Пусть люди Дикмана занимаются Денисовкой и перехватом Белого. Я оставляю им эту работу, пусть сами там разбираются. Но это лишь часть плана, Фогель, – голос Айдингера внезапно похолодел, в нем зазвучала неприкрытая, жгучая ненависть. – Неуловимые мстители, как они себя зовут. Отряд, который шел на Денисовку, разбит. Я уверен, что это Степан, раз они сидят где-то совсем поблизости. И этот ублюдок нужен мне лично.

Фогель на секунду замедлил шаг:

– Как мы используем перехваченные ориентировки? «Малинник», «мясо», «Горелый пень»?

– Как идеальную мышеловку, – хищно оскалился Айдингер. – Включи логику. Люди из отряда Степана несли «мясо» к Горелому пню для отряда Белого. Значит, от Белого туда придут люди, чтобы это забрать. А люди Степана, оставив груз, двинутся обратно в свой «Малинник». Мы возьмем толковых солдат из людей Дикмана, прихватим Герду и сами устроим засаду у Горелого пня. Возьмем партизан живьем, заставим говорить, а если нет – просто пустим собаку по их следу. Так и выясним, где этот «Малинник» и куда пойдет отряд Белого. Этот ублюдок и так слишком долго мотал нам нервы. Я лично хочу видеть, как Степан сдохнет в муках. Заводи машину. Пора наконец-то с ними покончить.

Глава 19

Жлобинский район, Денисовка

3 июня, 1942 год

Перед выходом я отправил основную группу с ранеными в Малинник. Шпака и Тараса оставил с небольшой группой на прикрытие. Велел им: как только люди попрут из оврага – перехватывать и сразу отводить к пригорку у поляны, прятать глубже в лес. У дороги и на опушке не маячить, толпу не создавать.

Мы – я, Лиза, Янык, Мартын и Роза – двинулись к деревне. Солнце сегодня палило нещадно. Небо над головой выцвело от зноя, превратившись в белесый раскалённый купол. Воздух дрожал густым маревом и оседал на коже потом. Дышать было нечем, жара давила на плечи, но обращать внимание на пекло было некогда – нужно вытаскивать людей. Поэтому двигались мы быстро, лишь на ходу смахивая пот со лба.

Вскоре свернули на неприметную тропу, ведущую в овраг. Внизу оказалось куда прохладнее: от палящего солнца спасала трава по пояс, густые заросли и небольшие деревца.

Мы продолжили путь, слегка сбавив шаг: старались идти тихо и не хрустеть сушняком. Местной полицейской шушеры никто не боялся, однако лезть напролом – глупо. Сперва скрытый подход и разведка обстановки.

Перебрались через овраг, вылезли на окраину Денисовки и залегли в густом кустарнике. Деревня, казалось, вымерла. Конечно, местные уже знали о том, что каратели спалили Малевичи и прекрасно слышали бой у тракта. Сложно было не услышать.

Но сейчас их сковал страх неопределённости, потому что они не имели понятия, кто именно победил и кто может нагрянуть к ним в любой миг. Люди затаились. Улицы опустели, двери хат были наглухо заперты. Над дворами висела застывшая в напряжении тишина – Денисовка в страхе затаила дыхание, ожидая худшего.

Мы подобрались к дому Глаши. У соседнего двора маячила женская фигура: тётка, достававшая воду из колодца. Она схватила ведро и, заметив наши затаившиеся фигуры, внезапно замерла и испуганно обернулась на соседний дом. Но явно сразу смекнула, что мы свои. Глаза у женщины расширились от понимания. Она поспешно отвела взгляд и, сделав вид, что не заметила нас, резко дёрнула ведро – вода из него хлынула на землю – и она метнулась в хату, запершись внутри на засов.

Я кивнул Лизе на сложенную у забора поленницу:

– Займи там позицию. Держи улицу. Если что – подавай сигнал.

Она молча скользнула за дрова, сливаясь с местностью.

– Мартын, Янык – страхуете у калитки. Роза идет со мной, – едва слышно выдохнул я.

Мы короткими перебежками преодолели двор. Добрались до входа, я осторожно толкнул створку. Тяжелая дверь сеней поддалась с тихим скрипом.

В избе царил густой полумрак. Все ставни наглухо закрыты, люди до одури боялись привлечь к себе внимание. На секунду показалось, что дом вообще пуст.

– Глафира, – негромко позвал я.

Где-то в глубине дома, в другой комнате, тихо скрипнула половица.

– Свои, – повторил я, шагнув вперед.

Первым делом я заметил странный холм на печи. Видимо Глаша наспех закидала немощную свекровь каким-то старым тулупом и тряпьем, чтобы не бросалась в глаза. Следом из полумрака появилась сама Глаша, прижимая пустой закопченный казанок к переднику.

Увидев нас, она побледнела так, что казалось, сейчас рухнет замертво. В её глазах плескался неподдельный ужас. Она сразу узнала меня.

– Матер Божыя… – чугунок выскользнул из её ослабевших пальцев, но я успел подхватить его у самого пола, не дав поднять грохот.

– А дети где? – тихо спросил я.

– У погребе, – испуганно выдохнула она, кивнув на доски пола, и попятилась, закрывая рот дрожащими руками. – Ты… ты ж клявся… Ты ж абяцал, что духу твоего не будет… Губишь же нас, ой губишь! Каратели ж на подходе! А коли прознають…

– Цыц! – резко оборвал её я. – Не прознают. Мы их ещё на подходе перебили, отбили мы вас. Неважно это уже. Главное, что скоро другие придут, так что мы вас спасать пришли, нужно уходить.

В подтверждение моих слов Роза вышла вперёд и решительно кивнула:

– Доставайте детей из погреба, женщина. Нужно скорее уходить.

Глаша вдруг осеклась, лицо её исказила гримаса сомнений вперемежку с болезненной надежды, и она, подавшись вперед, схватила меня за рукав:

– А Ниначка? Ниначка моя как? Живая, кровиночка?

– Живая она, Глаша. Всё в порядке, – я накрыл её дрожащую ладонь своей. – Скоро увидитесь.

Слезы хлынули из её глаз, она судорожно закивала, но страх никуда не ушел.

– Радость-то какая… Але ж вы навошта пришли? У нас же тут вон что робицца! Как стрелянина на тракте стихла, дык люди как подурели, попряталися. Все ж разумеют – немцы придут наспалить!

До неё явно не доходило, что именно произошло. Паника глушила разум. Я крепко взял её за плечи, заставляя посмотреть на меня:

– Это мы с ними вступили в бой, – медленно и четко повторил я. – Мы их там всех до единого перебили. Поэтому мы и пришли. Забираем вас. Всю деревню уводим в лес, – я говорил быстро, глядя ей прямо в глаза, чтобы мои слова пробились сквозь её панику. – Что с полицаями? Много их осталось?

Глаша нервно оглянулась на окно, будто боясь, что нас подслушивают.

– Яки там! Кто помоложе ды разумней, сразу на подводы и у Жлобин побегли. А гэтыя… Сенька Кривой с Пятром во управе заперлись. Горелку жрут от страха, аж на улицу чуть. Пятро всё кричал, что в лес трэба бегчи, а Сенька раве, что никуда не пойдет, немцев дождется.

Отлично. То, что нам нужно.

– Слушай меня внимательно, Глаша, – я говорил твердо, не терпящим возражений тоном. – Времени у нас в обрез. Полчаса на сборы. Берите только то, что на себе унесете. Инструмент, семена, теплую одежду. Что-то из еды. Остальное бросайте. Пробегись по соседям объявляй эвакуацию скажи что каратель скоро будут здесь нужно уходить срочно

– А свекарка ж як? – Глаша в отчаянии посмотрела на печь. – Яна ж неходячая зусим! Куды ж ёй у лес, смилуйся!

– Не бросим, не бросим мы твою свекровь, – твердо сказал я. – Вытащим. Народу у нас хватит, сделаем волокуши, не переживай. Собирай детей, Глаша, – я отстранился, готовясь к выходу. – Твоя задача – только ближних соседей оповестить. По всей деревне бегать не надо. А если откажутся, то уходи сама, не жди. За свекровь не бойся, мы ее заберём.

Она жадно ловила каждое мое слово, я же продолжил:

– Выходите все через овраг, к дороге. Как увидите подбитый грузовик – не бойтесь, немцев там нет. Ступайте за него, в лес, там вас наши встретят. Они скажут, что дальше делать. А мы пока пойдем по остальным дворам людей поднимать. И скажи соседям, если кого увидишь: кто останется – сгорит вместе с хатами. Мы деревню будем минировать.

Она перекрестилась дрожащей рукой, утирая слезы, и бросилась к погребу детей доставать. Паника окончательно сменилась лихорадочной решимостью.

Я кивнул Розе, мол, оставайся здесь, проследи, и вышел в сени.

– Янык, – негромко позвал я. – Там в хате женщина неходячая. Нужны волокуши, придумайте тут с Розой что-нибудь, надо её вытащить.

Янык с пониманием кивнул и поспешил в хату. Поймав взгляды Лизы и Мартына, я коротко кивнул им в сторону деревенской управы. Пора было нанести визит полицаям.

До управы мы добирались огородами, пригибаясь за гнилыми плетнями и густыми зарослями крапивы.

Управа размещалась в бывшей конторе колхоза – крепком пятистенке в самом центре. Над крыльцом криво висела фанерка с намалеванным орлом, а на окнах, поверх выбитых стекол, крест-накрест были прибиты доски.

Я жестом приказал Лизе остаться за углом, контролировать улицу. Мы с Мартыном прижались к бревенчатой стене под самым окном. Изнутри доносилась пьяная, надрывная ругань.

– … шкуру с нас спустят, Сенька! На ремни порежут! – истерично, срываясь на визг, голосил кто-то. Судя по всему, Петро. – Слышал, как бахнуло, а как палили⁈ Это ж как есть партизаны! Коли они немцев побили, сейчас сюда припрутся! Уходить надо в лес, пока не поздно!

– Сиди, гнида! – рявкнул второй голос, хриплый и пьяный. – Куда в лес? Там тебя эти самые партизаны первого на вилы поднимут! А тут герр комендант придет, мы скажем – держали оборону! Не то что остальные, которые в Жлобин сбежали. Он тогда оценит! Марок отсыплет, шнапсу настоящего выдаст, а то и бронзовую медаль с мечами на грудь повесит за верность. Наливай, говорю!

Звякнуло стекло.

Я кивнул Мартыну на дверь. Времени слушать этот бред у нас не было.

Удар сапогом вынес хлипкую щеколду. Дверь с грохотом отлетела к стене, и мы влетели в прокуренную комнату.

В нос сразу ударила тошнотворная вонь сивухи, пота и дешевой махорки. За заваленным бумагами столом сидели двое. Тот, что помоложе, Петро, дернулся к стоящей в углу винтовке. Он даже успел схватить её за ствол, но Мартын оказался быстрее. В два шага пересек комнату и с размаху впечатал приклад своего карабина прямо в челюсть полицаю. Петро отлетел к стене и сполз на грязный пол, пуская изо рта кровавые пузыри. Он слабо попытался схватиться за разбитое лицо, но сознание покинуло его: полицай резко закатил глаза и обмяк.

Сенька Кривой – сразу стало понятно, откуда взялось такое прозвище: был обрюзгший, небритый мужик с бельмом на левом глазу. Он с перепугу так и замер со стаканом в руке. Мутный самогон из покосившейся бутыли лился прямо ему на штаны. На рукаве криво сидела белая повязка.

Он уставился на нас, его кадык судорожно дернулся. Он неловко повел локтем, и стакан Петра со стуком покатился по столешнице, вдребезги разбившись об пол.

– Братцы… – просипел он, вжимаясь в спинку стула. Его рыхлое, небритое лицо мелко тряслось от животного ужаса. – Ребятушки, не губите! Я ж свой! Я от наших тут оставлен, связной я! Это ж прикрытие мое! Клянусь, не полицай я, повязку чисто для вида нацепил, чтоб фашисты доверяли! Я ж для отряда тут остался, сведения собираю, никого пальцем не тронул, Христом богом молю!

– Заткнись, – негромко бросил я, нехорошо усмехнувшись.

Разумеется, я не поверил ни единому его слову. Ишь, какая гнида хитрожопая попалась – под прикрытием он, видите ли. Окинув взглядом прокуренную комнату, я приметил сбоку, за облупленной печкой, тяжелую, обитую по краям железом дверь. Чулан для арестованных. Отлично. Именно это мне и нужно.

Я шагнул к Сеньке, рывком схватил его за ворот засаленной рубахи и резко поставил на ноги. Полицай оказался грузным, однако совершенно обмяк от страха. От него резко пахнуло мочой. Вот едрить-мадрид, еще и обоссался от страху…

– Значит, хотел дождаться своих хозяев? – холодно процедил я сквозь зубы и резко швырнул его в сторону печи. Сенька споткнулся и рухнул на колени, скуля и закрывая голову руками. – Где ключи от чулана? – рявкнул я.

Он указал дрожащим пальцем в сторону стола. Я кивнул Мартыну, тот метнулся к столу, выдвинул ящик, достал тяжёлый ключ, а после бросился в сторону двери в сенях, что вела в подклеть.

Мартын откинул тяжёлый деревянный засов и распахнул дверь. За ней оказался тёмный, сырой чулан, где хранили картошку и соленья. В такой темнице можно было запереть и не одного человека.

– Не надо! Христом Богом молю, не убивайте! – завизжал Сенька, ползая по полу и пытаясь ухватить меня за сапоги. – Что хотите сделаю! За Родину! За Сталина! Всё, что скажете, сделаю!

Я брезгливо стряхнул его руки с моей ноги и пнул под ребра. Не сильно так, но достаточно, чтобы он охнул и свернулся калачиком.

– За Родину, говоришь? – процедил я. – Вот эта возможность тебе как раз сейчас и предоставится.

Я ухватил полицая за шиворот и затолкал в темноту чулана. Он глухо ударился о дощатый пол, заскулил.

– Сиди тихо здесь, – зло процедил Мартын, прикрывая дверь.

Я заглянул в трофейный мешок, который мы забрали из разбитого грузовика. Желтоватые шашки тола лежали плотными рядами. Детонаторы, шнур, проволока – всё на месте.

Тол пригодится для других домов. Пара шашек на крайние избы, чтобы встретить карателей на въезде. Ещё одна под дом старосты, если они там решат устроить штаб.

А вот для Сеньки я приберёг кое-что другое.

Я отложил мешок в сторону, вытащил из подсумка немецкую «колотушку». За поясом у меня висело ещё две, но именно эту я оставлю здесь.

– Гранату на растяжку? – шепотом спросил Мартын, наблюдая за моими руками.

– Именно. Когда дверь рванут на себя – выдернут чеку. И тогда будет бабах.

Я нашёл щель между кирпичами в кладке печи – как раз подходила по размеру, чтобы плотно зажать рукоятку гранаты. Засунул «колотушку» туда, рукояткой к двери, боевой частью вглубь. Граната сидела мёртво – ни сдвинуть, ни повернуть.

Достал из кармана моток бечёвки, отмотал метра два. Один конец намертво привязал к внутренней ручке двери, второй – к фарфоровому кольцу на шнуре гранаты. Оставил дверь буквально на миллиметр приоткрытой.

А затем просунул в щель чулана конец обычной веревки и окликнул полицая:

– Держи веревку, Сенька. Вот тебе возможность искупить вину. Как услышишь немцев – дерни за неё, и они взорвутся. Понял? Вот тогда и искупишь свою вину перед Родиной.

– П-понял! Да, конечно, сделаю! – сдавленно ответил он из темноты.

Но выдавал он себя с головой – даже по голосу было ясно, что врёт. Я прекрасно понимал, что ничего подобного Сенька делать не станет. Решит, что сидит тут запертый с каким-то подрывным устройством, со страху эту веревку сразу бросит, а как только услышит немецкую речь…

Обрадуется. Начнёт кричать, звать на помощь. Немцы придут на голос, рванут дверь на себя. И тогда выдернется чека. Три-четыре секунды замедления – и граната рванёт в замкнутом пространстве. Вместе с Сенькой и теми, кто придёт его спасать.

– Готово, – тихо произнес я. – Если они его найдут – он утащит их за собой. Если нет – он сдохнет здесь от голода и страха.

Ответом мне был только сдавленный, животный скулеж. Он поверил. И теперь будет сидеть там, боясь даже дышать, пока каратели не придут за его душой.

– Пошли, – бросил я, взглянув на Мартына. – Пора.

Выходить через дверь было нельзя – растяжка уже ждала своего часа. Окна были наглухо заколочены досками, но Мартын, крякнув, в несколько сильных ударов прикладом вышиб старое дерево. Выломав раму, мы по очереди вывалились наружу, сразу окунувшись в густое, душное пекло. День стоял в самом разгаре, солнце палило нещадно, раскаляя пыль под сапогами.

У жителей деревни оставалось совсем мало времени, чтобы исчезнуть.

Тем временем на улицах уже кипела горькая, надрывная суета. Как хату бросить? В ней же вся жизнь зашита стольких поколений, в каждом венце смолистом, еще дедами рубленом. Тут рождались, тут помирали, в этой печи хлеб пекли. Каждую половицу босыми ногами до блеска вышаркали, каждую яблоньку в саду из прутика выходили. Бабы голосили, припадая к дверным косякам, словно с родным человеком прощались. Сурово глядели на свои жилища седые старики да калеки. С потемневшими от горя лицами они тяжело и угрюмо гладили на прощание теплые бревна родных изб. Отрывать себя от родного гнезда приходилось с мясом, по живому.