Текст книги "Городской голова. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Роман Тард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Я промолчал. Я знал это правило между нами, неписаное: про Кошкина она говорит сама, когда хочет, а я не спрашиваю. И сейчас она сказала – не мне даже, а так, в воздух, проверяя, как это прозвучит.

– И что ты Вере ответишь? – спросил я осторожно, держась той же ровной ноты.

– Что я ещё учусь, – сказала Анна. – И что это не отказ. Это терпение. – Она помолчала. – Варвара Алексеевна как-то сказала: если вернётесь к нему – то сами. Не потому, что так положено, а сами. Я это запомнила. Мне ещё рано возвращаться. Я ещё не доучилась – не курсы, а себя.

– Это хорошо сказано, – проговорил я. – Себя доучиться важнее курсов.

Она улыбнулась – краешком, по-петербургски скупо – и ничего не ответила, и я понял, что разговор окончен, что большего она сегодня не скажет, да большего и не надо.

Я посидел ещё минуту рядом, глядя на яблоню, под которой когда-нибудь – не скоро – всё у неё решится само. И думал я о том, как переменилась за этот год её манера говорить о важном: год назад она бы или промолчала вовсе, спрятав всё внутрь, или, наоборот, выложила бы разом, со слезами, с горячностью, требуя, чтобы я тут же что-нибудь решил и сделал. А теперь она роняла главное вот так, между делом, не поднимая головы от письма, ровным голосом, и в этой новой её ровности я узнавал – с тихим, чуть печальным удивлением – отчасти и себя, свою выучку, передавшуюся ей не наставлением, а просто тем, что она полтора года жила рядом и смотрела, как я держусь. Дети ведь перенимают не то, чему их учат словами, а то, что видят каждый день; и если Анна выучилась говорить о Кошкине так же ровно, как я говорю о Раздольском, то это была не её и не моя заслуга, а просто свойство всякого дома: дом лепит человека молча.

Я встал и пошёл к себе, оставив её под яблоней с письмами, с чернильницей, прижатой камешком бумагой и тем спокойным взрослым лицом, которого ещё год назад у неё не было.

* * *

А пятнадцатого июля Николай сдал свои пять задач.

Это вышло вечером, после ужина, и вышло торжественнее, чем я ждал, – не потому, что он торжествовал, а потому, что я вдруг увидел в этом обыкновенном мальчишеском деле черту, за которой кончалось одно и начиналось другое, и от этого простой вечер сделался для меня одним из тех вечеров, какие потом помнишь годами, сам не зная, чем они тебе так дороги.

Он пришёл ко мне в кабинет с тетрадью – не вбежал, как вбежал бы год назад, хвастаясь, а вошёл и положил тетрадь на стол спокойно, как кладёт работу человек, знающий ей цену.

– Все пять, – сказал он. – Проверь, если хочешь. Две я решил той длинной дорогой, а три уже короче – я понял, в чём приём, и дальше пошло.

Я проверил. Все пять сходились. И видно было по записи, как он шёл: первые две – наугад, в обход, спотыкаясь, а к третьей нащупал тот общий ход, который превращает пять разных задач в пять видов одной, и три последние решил уже не как загадки, а как знакомую работу. Это и был тот перелом, ради которого я давал ему длинную дорогу: не выучить приём с чужих слов, а дойти до него ногами и тогда уже взять навсегда.

– Сошлось. – Я закрыл тетрадь. – И главное – ты сам увидел, где они все одно и то же. Этому не научишь. Это либо приходит, либо нет. У тебя пришло.

Он сел напротив, и мы помолчали. За окном смеркалось тем долгим июльским смерканием, которое тянется и тянется, не решаясь стать ночью, и в этом неторопливом свете я смотрел на своего сына – не родного по крови, доставшегося мне вместе с чужим телом и чужой судьбой, а ставшего за полтора года таким своим, что о крови я и не вспоминал, – смотрел и думал, что вот он сейчас на той самой яблоневой черте, что и Анна, только на своей: ещё в доме, ещё за этим столом, а уже одной ногой там, в Петербурге, в институте, в той взрослой жизни, куда я его и толкаю, и куда мне же его и больно отпускать.

– Папа, – сказал он наконец, глядя не на меня, а в окно, на меркнущий сад. – А ведь это значит, что в институт можно. Раз дифуры пошли.

– Можно, – сказал я. – Можно, Коля.

– Страшновато, – признался он, и это «страшновато» он сказал так просто и так по-взрослому, без рисовки, что у меня что-то повернулось в груди. – Петербург. Один. Анна-то там не пропала. Но Анна – она другая.

– Все так едут, – сказал я. – И все боятся, кто поумнее. Дурак не боится, ему и в институте делать нечего. А ты поезжай и бойся на здоровье – это не мешает, это даже помогает, если знать меру. И помни: дом тут. Дом никуда не денется. Будешь приезжать на лето и на Рождество, как Анна. Уехать в институт – это не уйти из дома. Это вырасти из него настолько, чтобы было куда возвращаться.

– А кем я оттуда выйду? – спросил он вдруг. – Инженером путей. Это что – мосты строить? Дороги?

– И мосты, и дороги, и станции, и всё, что по этой части, – ответил я. – Это, Коля, дело будущего. Через двадцать лет вся Россия будет в рельсах, как сейчас в просёлках, и людей, которые умеют их класть и считать, будет нехватка. Ты выйдешь человеком нужным – не прислужником при чужом деле, а тем, без кого дело не делается. Это разное. Большинство всю жизнь служат при чужом. А есть ремёсла, без которых не обойтись, и кто им выучился, тот сам себе хозяин, куда бы его ни занесло.

Я говорил и сам слышал в своих словах ту, давнюю свою заботу – заботу человека, который полжизни просидел при чужом деле, при чужих стратегических видениях и сорокаслайдовых презентациях, и который теперь, во второй своей жизни, больше всего на свете не хотел, чтобы мальчик напротив повторил эту дорогу. Пусть строит. Пусть кладёт рельсы, считает насыпи, спорит с подрядчиками – что угодно, лишь бы своё, лишь бы нужное, лишь бы не та тихая служилая тоска, которую я знал на вкус и которой не пожелал бы и врагу.

– А ты откуда про рельсы знаешь, что их через двадцать лет везде проложат? – спросил он, и в вопросе не было подвоха, было детское ещё доверие к отцовскому всезнанию.

– Знаю, – сказал я и улыбнулся в темноте. – Считаю. Тут считать нетрудно: где торговля, там и дорога, а торговля растёт. Это не пророчество, это арифметика. Та же, что у тебя в дифурах, только покрупнее.

Он принял и это – про арифметику он принимал охотнее, чем про пророчество, и слава богу. О том, откуда я знаю про рельсы по-настоящему, ему знать было не нужно, и я в который раз обошёл то место в разговоре, где другой попаданец, верно, не утерпел бы похвастать, – обошёл легко, привычно, как обходят знакомую яму на тёмной дороге.

Он подумал над всем этим, кивнул – медленно, принимая, – и унёс тетрадь к себе, а я остался один в темнеющем кабинете и долго ещё сидел, не зажигая лампы, в том особом покое, какой бывает, когда дело, на которое ты не можешь повлиять, отступает перед делом, ради которого, в сущности, и стоит жить.

Где-то в Петербурге лежал в чьём-то столе мой пакет, и чужая рука должна была его прочесть, и от этого чтения зависела моя ближайшая судьба, – а я сидел в темноте и думал не о пакете, а о том, что оба моих ребёнка стоят теперь на одной черте, готовые шагнуть в большую жизнь, и что вырастить их до этой черты, должно быть, и было главным, что я сделал за полтора года, главнее дамбы, фонарей и завода, потому что дамба простоит сто лет, а человек – дольше, человек идёт дальше всех дамб, и в этом единственное утешение и единственный смысл всякой работы, какую мы делаем, зная, что нас самих не станет, а сделанное – останется.

Глава 4
Две жизни

Середина июля выдалась такая, какой и положено быть середине июля: жаркая, ровная, длинная. Город обмяк, разморился, ушёл в тень. Дела сделались мелкие, медленные, летние – те, что не горят и могут полежать до осени. И я, поймав эту медленность, позволил себе на несколько дней то, чего обыкновенно себе не позволял: жить не делом, а домом.

Это была странная для меня роскошь. В прежней жизни, в Нижнеярске, дома у меня, по сути, и не было – была квартира, где я спал между двумя совещаниями, и кот, которого увезла Марина, и тишина, в которой никто меня не ждал. Я приходил туда ночью и уходил оттуда затемно, и за пятнадцать лет так и не научился отличать выходной от будня, потому что и в выходной голова была занята тем же, чем в будни, – трубами, подрядами, чужими стратегическими видениями. Я тогда думал, что так и надо, что в этом и состоит взрослая мужская жизнь: работа, работа и ещё немного работы, а дом – это место, куда складывают усталое тело до утра.

А здесь у меня был дом. Настоящий, с садом, с тёщей, с двумя детьми, с кухаркой, обижающейся, если мало съешь, с дворником на четырёх должностях, с фонарём напротив ворот. Дом, в котором меня ждали – не из вежливости, а потому, что я в нём был нужен. И вот этому, как ни странно, мне пришлось учиться заново и трудно, потому что уметь работать я умел, а уметь жить дома – нет, этого Ракитин не умел никогда, и Стрешнев, судя по бумагам, тоже не больно умел, так что мы с ним в этом были два сапога пара, и оба учились теперь по ходу.

* * *

Утром я всё-таки шёл в управу – без дела не сиделось, да и дело, хоть мелкое, было.

Сычёв встречал меня самоваром, мы разбирали бумаги, я подписывал, отсылал, кого-то принимал. Межевой спор соседей удалось развести миром – я выслушал обоих, прошёлся с ними на место, поглядел на спорную канаву и предложил решение, при котором каждый считал, что отчасти выиграл, а на деле выиграли оба, потому что перестали тратиться на тяжбу. Это было привычное, чисто моё ремесло – разводить людей так, чтобы они расходились не врагами, – и я делал его с удовольствием, какое даёт всякая работа по руке.

К полудню управские дела кончались, и я шёл домой – обедать, а после обеда уже не возвращался, чего прежде за мной не водилось. Сычёв на это поглядывал с тихим одобрением. Он давно, по-стариковски, считал, что я слишком много на себя беру и мало живу, и теперь, видя, что я на несколько летних дней отпустил вожжи, радовался за меня так, как радуются за человека, которого давно уговаривали отдохнуть и который наконец послушался.

– Вы, Павел Андреевич, правильно делаете, – сказал он как-то. – Дело подождёт. Дело – оно как печь у Хомутова, терпеливое. А лето – оно не ждёт. Лето раз в год.

– Это вы прямо философ, Фёдор Игнатьич.

– Какой философ. Сорок один год в управе. Тут поневоле выучишься, что не всё на свете бумага.

В другой день пришла мещанка – вдова, Аксинья, – просить пособия на похороны мужа. Муж помер от грудной болезни, оставил её с тремя ребятами и без гроша, и она пришла, готовая, видно, к отказу или к унижению, потому что в прежние годы за таким пособием ходили к Гордееву, а у Гордеева просить – значило кланяться и потом отрабатывать поклон неизвестно сколько. Я выдал ей из городской суммы, что положено, без проволочки и без поучений, и записал, чтобы Сычёв проследил, не нуждается ли семья ещё в чём к зиме. Она ушла, не веря, всё оглядываясь, словно ждала, что её окликнут и скажут, что пошутили.

И, глядя ей вслед, я подумал – не в первый раз и, верно, не в последний – о том, как мало, в сущности, надо, чтобы переменить в городе самый воздух. Не дамба, не завод, не фонари даже, а вот это: что за положенным тебе пособием ты идёшь не кланяться, а получать, и получаешь без поклона. В той, прежней жизни это называлось мудрёно и казённо, и под это писались целые уложения о порядке оказания, а на деле всё сводилось к одному простому: чтобы человек, придя за своим, уходил человеком, а не должником. Этого ни в каком уложении не пропишешь. Это или есть в управе, или нет, и зависит оно не от бумаг, а от того, кто за столом сидит. Я за столом сидел так, чтобы было. И в этом, пожалуй, было больше моей прежней выучки, чем во всех печах Гофмана, потому что печь я подсмотрел в книге, а вот как сделать, чтобы человек уходил человеком, – это я знал сам, своим хребтом, с тех ещё пор, когда сам бывал просителем в чужих приёмных и знал на вкус, каково это – кланяться за своё.

* * *

После обеда я обыкновенно сидел в саду.

Сад при доме был старый, запущенный ещё прежним Стрешневым и понемногу мною за полтора года прибранный – не до парадного вида, а до того доброго беспорядка, в котором яблони родят, смородина гнётся от ягоды, а в углу, у забора, лопухи растут себе, как росли при царе Горохе, и трогать их рука не поднимается. В этом саду Анна устроила свой угол под яблоней, и я повадился сидеть рядом – она с письмами или с книгой, я с газетой или просто так, и мы могли просидеть час, не сказав друг другу десяти слов, и это молчание было из тех, что роднят больше всякого разговора.

В один из таких дней она читала мне вслух – ту кургановскую книгу про Закавказье, которую дочитывала для себя и из которой нет-нет да зачитывала мне особенно полюбившееся место. Курганов, давний покойный знакомец Аграфениного дома, писал о горах, о грузинском гостеприимстве, о том, как в дальнем селении его, проезжего чиновника, чужого, незваного, посадили за стол, как родного, и не отпускали три дня. Анна читала ровным своим голосом, а я слушал и думал о том, как странно устроено время: человек этот давно умер, книги его пылились в шкафу у Аграфены, а вот сидит под яблоней девушка, которой при его жизни и на свете не было, и читает его слова вслух человеку, которого и вовсе быть не должно, – и слова живут, и горы в них живут, и грузинское гостеприимство живёт, хотя ни Курганова, ни тех гор этой девушке никогда не увидеть.

– Хорошо пишет, – сказала Анна, дочитав главу. – Тепло. Как будто сам там был и сам всё любил.

– Он и был, – отозвался я. – Это видно. Так пишут только о том, что любили. Кто не любил – у того и про горы выходит, как опись имущества.

– Вот ещё послушай, – сказала Анна и, найдя место, прочла: как Курганов, чужой в том дальнем селении, проезжий, никому не нужный, занемог в дороге, и его внесли в первый попавшийся дом, и хозяева, не спросив ни имени, ни звания, ходили за ним неделю, как за родным, и не взяли потом ни копейки, и обиделись, когда он совался с деньгами, – обиделись так, будто он усомнился в самом святом, что у них есть.

Она дочитала и подняла глаза.

– Я этого не понимаю, папа, – призналась она, и в голосе её была та честная, незаёмная задумчивость, какую я в ней любил. – То есть умом понимаю – гостеприимство, обычай. А сердцем не понимаю. Как можно так – чужого, незваного, и сразу как родного? Откуда они знали, что он не дурной человек?

Я ответил не сразу, потому что вопрос её задел во мне такое, о чём она и не подозревала, спрашивая.

– А они и не знали, – сказал я медленно. – В том и дело, Аннушка, что не знали. Они приняли его не за то, что он хороший, – про это им неоткуда было знать, – а просто потому, что он чужой и в беде. У них так заведено: чужого в беде принимают, а уж каким он окажется – это после, это его забота, не их. И знаешь, что я тебе скажу? Это самое высокое, что бывает между людьми. Принять не за заслуги, а просто так, наперёд, в долг, ничего не зная и ничего не требуя. На заслуги-то всякий примет. А вот так, втёмную, как этот горец чужого больного, – на это мало кто способен.

Я говорил – и думал о себе. О том, как полтора года назад меня, чужого, незваного, неведомо откуда взявшегося в чужом теле, эта семья приняла, не зная обо мне ничего, не спросив ни имени настоящего, ни звания, – приняла просто потому, что я оказался у них за столом и над их жизнью, – и ходила за мной, и держала меня, и сделала своим, не получив на то никаких заверений, что я того стою. Я этого не заслужил – мне нечем было заслужить, я свалился к ним готовой загадкой. Меня приняли в долг. И весь этот год, не отдавая себе в том отчёта, я этот долг отдавал – дамбой, заводом, фонарями, тем, что Аксинья уходила из управы человеком, а не должником, – отдавал не городу даже, а вот этому столу под яблоней, этой девочке с книгой, этой старухе с пятью книгами Курганова, принявшим чужого втёмную.

Анна, конечно, ничего этого не услышала – она услышала только про горца и больного. Но она кивнула медленно, принимая мысль, и сказала тихо:

– Тогда это и правда высоко. Я запомню.

Она подумала над этим ещё, кивнула. И спросила вдруг, не поднимая глаз от книги:

– Папа, а ты по чему-нибудь так скучаешь? Чтобы вот так – было и прошло, и любил, и не вернёшь?

Я ответил не сразу. Вопрос был невинный, девичий, а попал он, сам того не зная, в самую мою сердцевину – в то, о чём я не говорил и не мог говорить ни с кем на свете. Скучал ли я по тому, что было и прошло? По мокрому Нижнеярску, по квартире на Бутурлина, по Светлане, с которой виделся три раза в неделю по заведённому за пять лет порядку и которую, выходило теперь, не любил по-настоящему, иначе скучал бы сильнее? Я перебрал ту жизнь – и не нашёл в ней почти ничего, по чему стоило бы скучать так, как Курганов скучал по своим горам. И это было не грустно, а скорее облегчительно: значит, я ничего не бросил там, что держало бы меня и тянуло назад. Значит, я здесь весь, без остатка.

– Скучаю, – сказал я наконец. – По одному месту. Далеко отсюда, ты его не знаешь. Но, знаешь, что я тебе скажу, Аннушка: я по нему скучаю всё меньше. И это хорошо. Это значит, что я наконец дома.

Она поглядела на меня – внимательно, чуть удивлённо, – но переспрашивать не стала. В нашем доме не переспрашивали о том, что человек сказал нехотя.

* * *

Книги, которые читала Анна, были не её и не мои, а Аграфенины.

Их было пять – кургановских, в одинаковых тёмных переплётах, – и стояли они в шкафу у Аграфены, в её комнате на Сретенской, а на лето она привезла их к нам, потому что собиралась перечитывать. Курганов, Алексей Петрович, был покойный знакомец её дома, чиновник из Казани, столоначальник губернской палаты, бывавший у Стрешневых ещё в семидесятых на именины да на Рождество; умер он лет десять назад, оставив по себе пять книг и память человека, с которым было хорошо молчать. Аграфена эти книги берегла и перечитывала каждую зиму, а нынче вот достала и летом – оттого, должно быть, что Анна вернулась и можно стало читать не одной, а с кем-то.

В тот вечер, когда Анна ушла спать, Аграфена осталась в гостиной с одной из этих книг на коленях – не читала, а держала, водя пальцем по корешку, как водят по руке давнего друга.

– Хорошие книги, – сказал я, садясь напротив. – Анна их полюбила.

– Полюбила, – отозвалась Аграфена. – Это хорошо. Алексей Петрович был умный человек и добрый. Таких мало. – Она помолчала, и я уж думал, что разговор на том и кончится, по её обыкновению, но она вдруг продолжила, тихо, не поднимая глаз от книги: – Я Анне про мать почти не рассказывала. Боялась – растревожу. А теперь думаю: зря боялась. Девочке надо знать, от кого она. Не от меня же одной да от тебя. От матери тоже. А мать в этих книгах есть – она их читала, тут её карандашом кое-где помечено. Я Анне покажу пометки. Пусть знает, что мать думала, читая то же, что она теперь.

Я слушал и понимал, что присутствую при чём-то важном, при том тихом и медленном деле, каким старые люди передают младшим не имущество, а память, – и что дело это не моё, что мне тут отведена роль свидетеля, и роль эту надо исполнить молча и бережно.

– Покажи, Аграфена Тихоновна, – сказал я. – Это правильно. Аннушке это нужнее, чем она сама знает.

Аграфена кивнула. И, помолчав ещё, прибавила – не мне будто, а так, в пространство, ту свою формулу, которую я уже слышал от неё однажды и которую запомнил на всю оставшуюся жизнь, в каком бы веке её ни доживать:

– Я матушке своей одно обещала, когда она умирала. Что не буду жить в страхе. Она восемьдесят лет в страхе прожила – всё боялась, всех боялась, и мужа, и людей, и Бога не так, как надо бояться, а мелко, по-бабьи. И мне завещала: не повторяй. Главное в жизни, Павлуша, – быть свободной. Не от обязательств, обязательства всегда есть. От страха. Страх – это самая большая клетка. – Она подняла наконец глаза. – Я это и тебе говорю, потому что вижу: ты дело своё ведёшь без страха. Это редко. Держись так.

Я ничего не ответил. На такое не отвечают словами. Я только наклонил голову – и она поняла, и больше мы об этом не говорили.

* * *

А в один из этих дней пришла записка от Варвары Алексеевны.

Записка была деловая – по школе. Фабричная школа, которую мы заводили вместе, её и моими стараниями, открывалась первого сентября, и до открытия оставалось много мелких хлопот: договор с учителем Лещевым, помещение, кошт, разделение расходов пополам. Варвара писала ровно, по-деловому, без единого лишнего слова: спрашивала, готов ли договор с Лещевым, и сообщала, что со своей стороны всё устроила и взнос внесёт к августу. И только в самом конце, после подписи, стояла приписка в одну строку – не про дело: «На Соборной отцвела наконец сирень, которую Вы хвалили весной. Жаль, поздно её увидели в этом году».

Я перечитал эту строчку дважды.

В ней не было ничего – решительно ничего, под чем можно было бы что-нибудь подразумевать. Женщина писала про отцветшую сирень. И всё же я знал, и она знала, что я знаю, что эта строчка стоит здесь не зря, – что это та самая открытая дверь, о которой она сказала ещё весной: дверь, в которую не зовут и не тянут, а просто оставляют открытой, чтобы вошёл тот, кто сам захочет, и тогда, когда сам захочет. Варвара не торопила меня ничем и никогда. Она была, может быть, единственным человеком в моей теперешней жизни, который умел ждать так же, как я, – без суеты, без намёков, без того тоскливого женского нажима, который губит дело вернее всякого отказа. И эта её приписка про сирень была не нажим, а ровно обратное: знак, что дверь открыта, а войду я или нет и когда – это вполне моё дело, и она на него не посягает.

Я ответил ей в тот же вечер – так же по-деловому, про договор с Лещевым, про кошт, про сроки. И в самом конце, после подписи, приписал одну строчку – не про дело: «Сирень я и отцветшую люблю не меньше. У неё и в этом своя пора».

И, запечатывая письмо, поймал себя на том, что улыбаюсь.

Я не торопил эту линию и сам себе дивился, что не тороплю. В прежней жизни я бы, верно, всё уже решил и расчертил наперёд: или сходимся, или нет, и если да – то когда, как, на каких условиях, – привык так, всё считать и всё устраивать. А тут считать не хотелось. Тут было хорошо именно в этой неопределённости, в этой отцветшей сирени, в этих приписках после подписи, и я понимал, что спешить – значит спугнуть то редкое, что между нами завязывалось медленно и само, как завязывается на ветке завязь: тронь её рано – и не будет плода. Война с Гордеевым не кончилась, дело в Петербурге не решилось, и не время было звать женщину в дом, над которым висит дознание; и она это понимала не хуже меня – оттого и писала про сирень, а не про нас. Когда-нибудь, когда минует это и осядет, я к ней приду – или она войдёт в открытую дверь, всё равно. А пока довольно было и того, что дверь открыта и что есть кому за ней стоять.

Аграфена, я знал, Рязанцеву недолюбливала – по старой памяти, по купеческому подозрению, что вдова метит на готовое хозяйство. Но Аграфена и сама себе в этом не больно верила в последнее время, а с тех пор как Анна по весне побывала у Варвары на чаю и вернулась тёплая, что-то в Аграфениной нелюбви надломилось. Я в это не лез. Это было из тех дел, что решаются сами, временем, и торопить их так же бессмысленно, как торопить сирень.

* * *

Вечерами я сидел у окна.

Это сделалось у меня к этому лету привычкой – после ужина, когда дом затихал, посидеть с полчаса у окна в гостиной, в продавленном кресле, ничего не делая, просто глядя на сад и на фонарь за воротами. Я не думал в эти полчаса ни о деле, ни о Раздольском, ни о Глебове, ни о чём вообще, требующем решения, – я просто был, и эта способность просто быть, без дела в голове, далась мне труднее всех заводов и дамб, ибо Ракитин не умел её вовсе, а Стрешнев разучился, и нам обоим пришлось учиться ей заново, как учатся ходить после болезни.

И в один такой вечер я подумал о том, что у меня теперь две жизни – не та, прежняя, и эта, а эти две: рабочая и домашняя, – и что я наконец перестал предпочитать одну другой. Прежде, в Нижнеярске, у меня была одна жизнь, рабочая, а домашней не было совсем, и я считал это нормой, и был, как теперь понимал, глубоко и непоправимо несчастен, не зная даже, что несчастен, потому что не с чем было сравнить. А теперь у меня были обе, и они не воевали между собой, а держали меня с двух сторон, как держат стену два контрфорса, и ни одна не была важнее другой. Утром я разводил межевой спор и был в этом весь; днём слушал Анну под яблоней и был весь в этом; вечером сидел у окна и был просто. И ни одно из этих «весь» не отнимало у другого, а, напротив, прибавляло: человек, у которого есть дом, и работает лучше, а человек, у которого есть работа по душе, и дома спокойнее.

Это была простая мысль, из тех, что всякий знает с детства и мало кто проживает на деле. Я прожил её к тридцати девяти годам, в чужом теле, в чужом веке, под чужим именем – и, может быть, только потому и прожил, что лишился разом всего прежнего и вынужден был выстроить себе жизнь заново, с нуля, и, строя, не повторил старых ошибок, – а старые ошибки остались в той жизни, вместе с квартирой, котом и мокрым проспектом Мира.

Фонарь за окном горел ровно. В саду стрекотали кузнечики. Где-то наверху Николай, не угомонившийся и в каникулы, скрипел пером над какой-то новой задачей, которую я ему не задавал, – взял сам, для интереса. Анна давно спала. Аграфена у себя считала во сне петли, должно быть. Дом дышал.

Я думал ещё о том, что эти тихие летние дни – не отдых от настоящей жизни, как мне мерещилось бы в Нижнеярске, где настоящей жизнью считалась работа, а всё прочее – простоем между нею. Нет. Эти дни и были настоящей жизнью – может быть, самой настоящей, какая у меня вообще была. Дамбу и завод запомнит город; а вот эти полчаса у окна, и Аннино чтение под яблоней, и Аграфенины пять книг, и записка про отцветшую сирень – этого не запомнит никто, кроме меня, и именно поэтому оно и было моим, единственно и неотъемлемо моим, тем, ради чего, если разобраться, и стоит весь огород городить. Завод можно отнять. Должность можно отнять – отнимут, дай только Раздольскому повод. А эти полчаса у окна отнять нельзя, потому что они уже были, и значит, есть, и значит, будут – пока есть я, чтобы их помнить.

Я посидел ещё немного и пошёл спать – впервые за долгое время не потому, что устал, а потому, что было хорошо и хотелось эту хорошесть не растратить до дна, а оставить немного на завтра.