Текст книги "Городской голова. Том 3"

Автор книги: Роман Тард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)

Глава 23

В среду двадцать девятого июня я пришёл в управу в половине девятого. Сычёв уже на месте, как всегда. На его столе – формальная бумага по Прохору, подготовленная вчера: «О временном дополнительном поручении дворнику управы Прохору Спиридонычу – наблюдение за почтовым движением на пристани в части посетителей у вдовы Воробьёвой на Заречной слободе, на ту же оплату, что за наблюдение по вестнику и измерение уровня воды».

Сычёв у косяка моего кабинета:

– Павел Андреевич. Прохор сейчас зайдёт за подписью. Я бумагу составил так, чтобы в случае необходимости мы могли её показать как обычную служебную надобность – без упоминания «Колесникова» или «анонимки». Это формальная сторона. Прохор будет работать на пристани, как и прежде, плюс будет давать нам утренние сводки о посетителях у вдовы Воробьёвой через почтмейстера.

Я прочёл бумагу. Ничего не правил. Подписал.

Прохор зашёл в десятом часу. Бумагу ему Сычёв вручил вместе с короткой устной инструкцией – не выпячиваться, наблюдать через знакомство с почтмейстером, докладывать через Сычёва или через меня к концу рабочего дня.

Прохор бумагу взял, прочёл по слогам, аккуратно сложил вчетверо, положил во внутренний карман сюртука.

– Барин. У меня вопрос – а если Колесников меня заметит, что я его смотрю?

– Прохор. Колесников уже знает, что ты дворник управы. Никаких новых движений ему по этому поводу не понадобится. Просто продолжай делать, что делаешь – измеряй воду, подметай, носи поручения. На пристани он тебя видит каждый день. Если его поведение к тебе изменится – это и будет первым признаком, что он догадался. Сразу мне доложишь.

– Понятно.

Прохор ушёл.

Сычёв продолжил:

– Павел Андреевич. У меня к Вам ещё одно – последняя проверка готовности по защите. Я вчера вечером прошёлся по всем папкам, ещё раз сверил документы. Всё на местах.

Он перечислил. Папка «Залесский 1882» – характеристика учебного округа от двадцать третьего апреля, копии запросов от Овсянникова и наших ответов, протокол думы по воскресной школе. Папка «Кирпичный завод 1882» – нотариальный выход из пайщиков от декабря восемьдесят первого, протоколы товарищества, акты обжига Хомутова, договор аренды. Папка «Расследование „И. Г.“» – сводка по Глебову, копия письма Голицыну, копии Морозкинских справок Никиты по Колесникову. Папка «Долгушинский канал» – копия письма от двадцать восьмого июня в Вятку, копия Морозкинского сопроводительного.

Сычёв закончил:

– Если бумага от Раздольского придёт завтра – у нас на любой пункт есть готовый ответ. Я бумагу могу принять, даже Вас не побеспокоить – у меня в принципе вся защита на руках.

– Спасибо, Фёдор Игнатьич. Я Вас всё равно побеспокою – это не такое дело, которое идёт без меня. Но Ваша готовность мне даёт спокойствие.

– Принято.

Сычёв ушёл. Я остался в кабинете один. Открыл зелёную тетрадь, написал короткую запись:

Среда 29.06. Прохор официально оформлен на четвёртую должность. Сычёвская проверка готовности – всё на местах по 4 направлениям. До документа от Раздольского – день или два.

Закрыл тетрадь.

К полудню Прохор пришёл с первой сводкой. Доклад через Сычёва, но Сычёв привёл его прямо ко мне в кабинет – у нас сегодня без посредников.

Прохор:

– Барин. Колесников сегодня утром в десять зашёл в трактир «Якорь» на Купеческой, в одиночку. Выпил рюмку водки, ел селёдку с луком, сидел минут двадцать. Потом ушёл к себе на Заречную, через мост. По дороге, у пристани, спросил у почтмейстера, есть ли почта на его имя. Почтмейстер сказал, что нет. Колесников ответил «ладно, завтра приду опять», и ушёл. Других движений не было. Я на пристани до сих пор простоял до одиннадцати с половиной – никаких приездов или отъездов, связанных с ним.

– Спасибо, Прохор.

– Барин, ещё одно. Почтмейстер мне сказал, что вторая почта сегодня будет к трём, как обычно. Если на эту почту что-то Колесникову придёт – он мне сразу даст знать.

– Понятно. Иди.

Прохор ушёл. Сычёв вернулся к своему столу. Я в кабинете один.

Колесников ждёт ответа от своего петербургского контакта. Возможно, сегодня или завтра – Раздольский отправит ему сигнал, или придёт телеграмма от Глебова. Когда сигнал придёт – Колесников, скорее всего, подаст вторую анонимку в местную бережанскую газету или сделает публичное движение, синхронизированное с прибытием формальной бумаги Раздольского. Это стандартная гордеевская тактика двойного удара: бумага через Минюст плюс шум через анонимку в местной прессе.

Я это запомнил, но дополнительных движений не сделал. Защита работает на оба фронта – и на Минюст через Долгушина, и на местный шум через готовность бумаг и спокойствие команды.

К часу дня я решил воспользоваться предложением Серафима из воскресенья – зайти в ризницу на короткое время, не для совета, для покоя. Я не торопился, но к четверти второго пешком до Преображенского.

Серафим в ризнице, как и обещал, с утра до полудня, в этот день он задержался – разбирал церковные счета. Принял меня без удивления.

– Павел Андреевич. Зашли. Хорошо.

– Я ненадолго, отец Серафим. Просто на десять минут. У меня в эту неделю работа идёт ровно, у меня нет к Вам конкретного вопроса. Но я Ваше предложение принял, и хочу его исполнить.

Серафим жестом указал на стул напротив. На столе – раскрытая Библия, серебряный карандаш в подставке. Ничего больше. Чай не предложил.

Я сел. Молчал. Серафим тоже молчал – не пытался говорить.

Так посидели минут восемь. За окном – шум птиц, ровный, неотчётливый. В соборе тишина. У Серафима в ризнице тоже тишина. Серафим один раз посмотрел в свою Библию, перевернул страницу, снова закрыл, оставил на той же странице. Я смотрел в окно на восток. Через окно – двор собора, заросший летней травой, и часть стены приходского дома.

Восемь минут прошли как одно длинное дыхание. Без слов, без формул, без конкретного содержания. Только тишина как ресурс. Серафимовское предложение «не для совета, для покоя» – реализовано буквально.

Я встал.

– Спасибо, отец Серафим.

– Заходите в любое время этой недели, если будет нужно.

– Я понял.

Я вышел. Шёл по Соборной к управе. Соборная в полдень спокойная. У тополя за собором – пустые гнёзда грачей, как и в начале июня. Птицы вернутся в октябре.

Вечером дома к семи. Аграфена с шалью – она к концу июля закончит, осталась последняя треть. Анна в гостиной с маленькой папкой для писем. К ней пришёл ответ от Веры Мохначёвой – Анна получила его сегодня днём, уже распечатала и прочитала.

– Папа. Вера ответила. Я её приглашала с пятнадцатого августа, на семь-десять дней. Она написала, что приедет с двадцатого августа на восемь дней – раньше не получится, у её отца какая-то конференция в Петербурге с пятнадцатого по восемнадцатое, она едет с ним и обратно через нас. Это, в общем, прекрасно – мне даже больше нравится так.

– Хорошо. Значит, с двадцатого по двадцать восьмое. Я к этому времени буду полностью свободен. Аграфена Тихоновна готова?

Аграфена не отрывалась от вязания:

– Я готова. Вере у нас будет приготовлена комната Анны – Анна на эту неделю переберётся ко мне, мы вдвоём поспим в моей. Так уютнее. Вере у нас будет хорошо.

Анна:

– Бабушка, ты не обязана так. Я могу спать в гостиной на диване.

– Это неудобно для тебя, и Вере тоже неудобно – она к тебе пришла, а ты на диване. У меня в комнате две кровати, я давно их в одну не сводила. Посплетничаем перед сном – давно у меня собеседницы не было.

Анна улыбнулась маленькой улыбкой.

– Хорошо, бабушка.

Я слушал и думал: за последние две недели я почти не вмешивался в Аннины планы, и они шли сами, через её собственную инициативу и через Аграфенину поддержку. Это правильное распределение, которое я давно ждал.

После ужина Николай зашёл ко мне в кабинет с тетрадью.

– Папа. У меня математика – последняя задача из подготовительного сборника к Институту. Я её решил, но что-то меня в моём решении смущает. Можешь посмотреть?

– Давай.

Я взял тетрадь. Задача – на дифференциальные уравнения первого порядка, простая по содержанию, но требующая точной техники. Николай решил правильно – ответ верный, конечный шаг сделан безошибочно. Но в середине у него лишний шаг: ввёл вспомогательную переменную, которую можно было бы обойти.

– Решение правильное. Ответ верный. Но тебе можно было бы обойтись без вот этой замены – посмотри, если бы ты сразу разделил переменные на этом этапе, у тебя получилось бы на два шага короче.

Николай посмотрел.

– Папа, а ты прав. Я как-то это не увидел. Я сначала по другой схеме пошёл, а потом исправлял. Спасибо.

– Не за что. Ты всё равно дошёл до правильного ответа, просто длинной дорогой. К поступлению – короткие дороги выгоднее, потому что времени мало.

– Я понял. Я этот тип задач ещё пять штук прорешаю до пятнадцатого числа.

Он взял тетрадь, пошёл к себе. Я остался в кабинете.

Этот короткий обмен – между мной и Николаем – был у нас сегодня самый тёплый момент. Оба за полтора года выросли в этих обменах: я научился помогать без давления, Николай научился просить помощи без стыда. Это редкая отцовско-сыновняя школа, и я её ценю.

К десяти все спать. Анна – у себя, Аграфена – у себя, Николай – у себя, Глафира на кухне моет посуду в последнюю смену.

Я в кабинете на пять минут. Открыл зелёную тетрадь:

Среда 29.06. Готовность по защите подтверждена. Серафим в ризнице – 8 минут тишины, это хороший ресурс. Вера приедет 20–28 августа, Аграфена готова перебраться к Анне в свою комнату на эту неделю. Николай решил математическую задачу правильно – я показал короткую дорогу. Завтра 30 июня – день ожидаемого хода. Я готов.

Закрыл тетрадь.

В четверг тридцатого июня я в управу к восьми. Сычёв уже там. У него на столе – обычная утренняя повестка, но видно, что он сидит чуть напряжённее обычного: пенсне на носу, рука на пакете с свежей корреспонденцией, которая пришла с утренней почтой.

Сычёв:

– Павел Андреевич. С утренней почтой ничего особенного. Три бумаги по школе от Краснова, одна от Хомутова с заводским отчётом, две от мещан с просьбами. Раздольского нет.

– Хорошо. Может прийти к полудню или к концу дня – почта вторая привозится в три часа.

– Я завтракать не пойду. Останусь на месте.

– Идите, Фёдор Игнатьич. Если придёт – придёт. Вашего голода это не ускорит.

Сычёв чуть улыбнулся, согласился, ушёл к Глафире Климентьевне на двадцать минут.

Я в кабинете один. Принял утренних посетителей по обычной повестке. Купец Сапожников – с вопросом по налогу на торговлю с пристани, просил отсрочку на две недели в связи с летним перерасчётом. Мещанин с Заречной – с просьбой о выделении земельного участка под огород на пустыре за слободой. Краснов – с короткой запиской о фабричной школе: первый набор учеников утвердили в думе вчера на втором заседании, всё по плану. Со всеми разговаривал ровно, по делу, как в обычный день. Никто из них не мог бы сказать, что у меня в этот день что-то серьёзное на горизонте.

К одиннадцати Прохор пришёл с утренней сводкой. Колесников утром был на пристани, спросил у почтмейстера про почту – почтмейстер сказал, ничего нет. Колесников постоял у пристани минут пятнадцать, посмотрел в сторону пароходного причала, ушёл к себе. Никаких других движений.

– Это означает, Прохор, что и для него сегодняшнее утро – это утро ожидания. У них тоже идёт отсчёт.

– Понятно, барин. Я к трём опять буду на пристани, ко второй почте.

– Иди.

К полудню в управу зашёл Морозкин. Без особенного дела – просто хотел быть рядом, на случай если что-то придёт. Мы поговорили десять минут о заводе. Хомутов докладывал, что внутренняя кладка новой печи готова на три четверти, к концу июля будет готова целиком, в августе – пробный обжиг. Затем Морозкин ушёл, обещал вернуться к трём, ко второй почте.

К двенадцати я вышел на короткую прогулку до собора – без особенной цели, просто пройтись. Соборная в полдень спокойная, летний день тёплый, безветренный. У тополя за собором – пустые гнёзда грачей. Я постоял у крыльца собора минуту. Внутри ничего особенного – просто рабочее ожидание. Что будет к трём – будет; если не будет – значит, документ задерживается, может прийти к пятнице или к субботе. Это всё рабочая логистика, которая от меня не зависит.

Я вернулся в управу. Полдня прошло. До трёх – три часа.

В кабинете на столе передо мной – папки готовности, в верхнем ящике стопка июньских бумаг, новая зелёная тетрадь. На улице – июньский полдень, тёплый, без событий. Документа ещё нет. Сычёв вернулся со своего обеда, сел на своё место. Морозкин ещё в Заречной, придёт к трём. Прохор на пристани продолжает свою обычную работу.

Иногда самое тяжёлое – это рабочее спокойствие в день, когда что-то должно случиться. Не напряжение, не страх – а ровная выдержка. Я сегодня учусь именно этому. Это отдельный навык, который у меня в моей работе пригодится не один раз.

Я открыл папку с текущей повесткой. Принялся за обычные бумаги.

До трёх – три часа.

Глава 24

В четверг тридцатого июня к трём часам пополудни я в кабинете с папкой текущей повестки. Сычёв в приёмной. Морозкин ушёл к полудню, обещал вернуться к трём ко второй почте. Прохор у пристани со своим почтмейстером.

В три пятнадцать в управу зашёл Сапожников-почтальон с дневной почтой. Сычёв принял пакет, начал разбирать прямо у себя в приёмной за своим маленьким круглым столом. Я слышал через открытую дверь, как он негромко проговаривал имена отправителей: «Казанское губернское правление, по запросу о ярмарочном сборе… Заречная слобода, мещанин Зайцев, по школьному пособию… Кашин, отчёт по июню…».

Потом – короткая пауза.

Потом – ровный голос Сычёва:

– Павел Андреевич. Зайдите ко мне.

Я вышел из кабинета. Сычёв стоял у своего стола, с большой казённой обёрткой в руках. Печать чёрная, размашистая, на сургуче – Министерство Внутренних Дел, Департамент общих дел. Адрес печатный, через копировальную бумагу: «Стрешневу П. А., Городскому Голове города Бережанска».

– Это – оно.

– Я тоже так думаю.

Сычёв передал обёртку. Я взял, разглядел. Печать настоящая, не подделка – у нас в управе таких за этот год прошло три или четыре по разным казённым делам, я её узнаю сразу. Адрес от руки приписки нет – всё печатное, через канцелярию. Дата получения проставлена Сычёвским почерком в верхнем углу обертки.

Я отнёс обёртку к себе в кабинет. Сел. Сычёв вошёл за мной, остался у косяка не садясь.

Распечатал. Внутри – два листа казённой бумаги с шапкой Минюста, плюс несколько меньших – копия анонимки от семнадцатого июня и копия её петербургского экземпляра, как бы в подтверждение источника обращения.

Текст основного отношения занимал оба листа. Я прочёл медленно, два раза.

'Стрешневу П. А., Городскому Голове города Бережанска.

Министерство Внутренних Дел, Департамент общих дел.

По сведениям, поступившим в настоящий департамент в течение июня сего года, в Вашем отношении возникли вопросы, требующие официальных объяснений по следующим пунктам.

Первое. По делу инспектора С. М. Залесского, который, согласно поступившим сведениям, по Вашему личному распоряжению был оставлен в работе по воскресной школе в Бережанске вопреки указанию Казанского учебного округа от 23 апреля 1882 года. Прошу представить документальное подтверждение оснований такого решения и копию переписки с учебным округом.

Второе. По делу о Вашем участии в кирпичном товариществе купца С. П. Морозкина. По поступившим сведениям, Вы, формально выйдя из числа пайщиков в декабре 1881 года, продолжаете состоять в особых отношениях с товариществом, выгодных для Вашего личного бюджета. Прошу представить нотариальное оформление выхода из пайщиков, протоколы заседаний товарищества за 1881–1882 годы и иные документы, подтверждающие отсутствие Вашего материального интереса в товариществе.

Срок представления документов и письменного объяснения – тридцать дней с момента получения настоящего отношения, согласно статье 318 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных.

Если в указанный срок документы не будут представлены или объяснения окажутся недостаточными, дело будет передано в общий следственный ход.

Подписано: А. М. Раздольский, Старший советник Департамента общих дел Минюста.

30 июня 1882 г., С.-Петербург'.

Я положил документ на стол. Поднял глаза на Сычёва.

– Фёдор Игнатьич. Документ соответствует тому, что мы расчётливали. Анонимка от семнадцатого июня в основе. Два пункта – Залесский и товарищество. Тридцать дней. Угроза следственного хода в случае недостаточного ответа. Всё по плану.

– Согласен, Павел Андреевич.

– Нам остаётся: подготовить пакет ответа за десять дней, к пятнадцатому–двадцатому июля отправить через Сычёвскую обычную линию в Петербург, плюс параллельно через Долгушинский канал Пётр Петрович передаст Раздольскому неофициально просьбу ознакомления с моей стороной до начала формального хода. То есть к Раздольскому одновременно приходит два сигнала – формальный пакет ответа по почте и неофициальная просьба от младшего родственника Долгушина.

– Это даёт Раздольскому возможность принять оба сигнала и сделать решение сбалансированным.

– Именно.

Я положил руки на стол. Молчал тридцать секунд. Сычёв стоял у косяка ровно, без напряжения.

– Фёдор Игнатьич. Что Вы чувствуете?

Сычёв снял пенсне, протёр о сюртук, надел.

– Я чувствую, Павел Андреевич, что мы готовы. Я чувствую – и это редко в моей сорокалетней практике, – что мы знаем, что делать, и нам не надо ничего быстро решать. У нас есть тридцать дней. У нас все папки готовы. У нас есть боковой канал. Это не игра в защите. Это работа в защите.

– Это и есть второй год.

Я встал, прошёл в приёмную. Морозкин ещё не пришёл. Я попросил Сычёва послать к нему Прохора с короткой запиской: «Документ пришёл. Жду в управе к четырём. С. П.».

К четырём Морозкин был в управе. Я показал ему документ. Морозкин сел в кресло напротив, читал медленно, по строчке. Раз и другой, как он всегда читает важные бумаги.

Закончил, поднял глаза.

– Павел Андреевич. У нас на этот документ – за два часа можно собрать половину ответа. По товариществу – все бумаги у нас в папке: нотариальное оформление декабря восемьдесят первого, протоколы, акты Хомутова, договор аренды. По Залесскому – характеристика учебного округа от двадцать третьего апреля, протокол думы по воскресной школе, копии запросов Овсянникова и наших ответов. У нас вторая половина ответа – это пояснительная записка от Стрешнева к каждому пункту, на одной-двух страницах, в той сухой форме, в которой пишут к Раздольскому.

– Это вторая половина ответа.

– Я её писать не буду – это Ваше. Но я буду рядом, если что-то нужно проверить или вспомнить.

– Хорошо. Спасибо, Савва Парфёнович.

Морозкин остался в управе до пяти. Они с Сычёвым разложили все четыре папки на большом столе в приёмной – «Залесский 1882», «Кирпичный завод 1882», «Расследование „И. Г.“», «Долгушинский канал». Ни одной бумаги не пропало, ни одной даты не сбилось. Сычёв подготовил список приложений к ответу: тринадцать документов на сорок семи листах. Полный комплект.

К пяти я начал писать черновик пояснительной записки.

По первому пункту сел и написал прямо:

«Инспектор С. М. Залесский был оставлен в работе по воскресной школе на основании характеристики Казанского учебного округа от 23 апреля 1882 года, в которой содержится подтверждение его педагогических качеств и отсутствие нарушений по службе. Указание учебного округа, на которое ссылается анонимный источник, не было получено бережанской управой ни в ходе апреля, ни позднее, и в наших архивах оно не значится. В случае если указание было направлено, но не получено по причине почтовой задержки, прошу любезно прислать его копию, и я готов рассмотреть его в установленном порядке».

По второму:

«Я вышел из числа пайщиков кирпичного товарищества купца С. П. Морозкина в декабре 1881 года через нотариальное оформление, копию которого прилагаю (приложение № 4). С момента выхода я не получаю никакого материального дохода от товарищества и не имею в нём никаких прав. Документы товарищества за 1881–1882 годы (приложения № 5–11) находятся у нотариуса Пивоварова в Бережанске и могут быть проверены любым уполномоченным лицом министерства».

Перечитал. Сухо, по делу, без эмоциональной защиты. Просто бумажная работа.

– Фёдор Игнатьич. К завтрашнему утру я перепишу набело. К пятнице мы пакет соберём целиком, к понедельнику отправим. Пакет придёт в Петербург к восьмому–десятому июля. К десятому я Долгушину пошлю второе письмо с подробными материалами, как обещал. Долгушин-младший передаст Раздольскому неофициальный сигнал к двенадцатому–пятнадцатому июля. Раздольский получит оба сигнала на одной неделе – формальный пакет и неофициальную просьбу.

Сычёв:

– Это стратегически правильно. Я в моих сорока годах не помню, чтобы из управы Бережанска такой пакет уходил в Петербург. Это для нашего города – событие.

Морозкин:

– Это и для меня в моих сорока пяти – необычно. Я не привык к ходу, в котором Минюст с нами разговаривает по форме. Но это, по сути, и есть рамка нашей работы – у нас в Бережанске серьёзное хозяйство, и серьёзное хозяйство привлекает серьёзное внимание. Это плата за рост.

– Согласен, Савва Парфёнович. Это плата.

К шести Морозкин ушёл, обещал зайти в пятницу к десяти на финальный сбор пакета.

К полседьмого Прохор пришёл с дневной сводкой. Шапка под мышкой, лицо особенное – то, по которому я уже знал, что у него важное.

– Барин. Сегодня по Колесникову – тише, чем вчера, но интереснее. Утром на пристань не выходил, в трактир «Якорь» не заходил. В обед у вдовы Воробьёвой принимал гостя – старого знакомого с юга, как сам сказал хозяйке. Гость пробыл у него около часа, потом ушёл. Я не уверен, что это именно гость – может, кто-то по делу. Я после ушёл к пристани. На пристани почтмейстер мне сказал, что Колесникову сегодня телеграмма пришла из Петербурга – короткая, в одну строчку: «Готово, действуйте».

Я слушал. У меня внутри ничего не дрогнуло – это был тот самый сигнал, который мы расчёт держали за второй удар.

– Прохор. Это сигнал. Сегодня или завтра – Колесников действует.

– А что за действие, барин?

– Я предполагаю, что это будет вторая анонимка. В местной бережанской газете. Возможно, Кашин-исправник или Морозкин её первыми увидят.

Прохор подумал.

– Я могу к редакции газеты сходить? Неформально, через помощника редактора – у меня знакомый там.

– Сходи. Если что-то узнаешь – сразу мне. Не утро ждать – приходи когда узнаешь.

– Понятно.

Прохор ушёл.

Я остался с Сычёвым.

– Это второй удар.

– Стандартный. Гордеев работает по своей привычке. Мы это ожидали.

– Готовы.

К семи я был дома. Аграфена в гостиной с шалью – почти доделана, осталось четыре-пять рядов. Анна за столом с письмом – отвечает Вере на её ответ. Николай у себя.

Аграфена подняла глаза от вязания, посмотрела на меня. Спокойно.

– Павел. По твоему лицу – что-то пришло.

– Аграфена Тихоновна. Документ пришёл сегодня по второй почте. Тот, который я ждал. Я к нему был готов. У нас тридцать дней на ответ. К завтрашнему вечеру черновик ответа будет, к понедельнику пакет отправим. Это рабочая работа, не угроза.

– Принято. Я буду тише.

– Спасибо.

Анна за столом – слушала, не отрывалась от письма. Не задала ни одного вопроса. Это её петербургская мера: если отец говорит с бабушкой по делу, в чужой разговор не лезть.

Ужин тёплый, простой – холодная закуска от вчера, кусок баранины, варёный картофель. Глафира к ужину не выходила в столовую, осталась на кухне – она в эти дни начала чувствовать общую обстановку дома и подстраивалась.

После ужина я полчаса посидел в гостиной с Аграфеной. Не разговаривали. Аграфена с шалью, я с книгой Курганова – той же, которую Анна мне читала в саду в воскресенье. Открыл наугад. Курганов писал про тбилисский базар, про продавца лимонов с тонкой шеей и громким голосом, про то, как в Тифлисе торговля идёт через шум и улыбку, не через ровную меру. Я читал и думал: рамка везде разная, но человеку в ней всегда нужно одно – ясность работы.

К десяти я в кабинет. Открыл зелёную тетрадь.

30 июня. Документ пришёл по второй почте. Раздольский, ст. 318, тридцать дней. Два пункта: Залесский и товарищество. Все папки готовы. Морозкин и Сычёв тут же на месте. Черновик пояснительной записки начат, к утру набело. К понедельнику пакет в Петербург. К десятому июля – второе письмо Долгушину для Долгушинского канала.

Колесников получил петербургскую телеграмму «Готово, действуйте» – это сигнал для второй анонимки. Жду Прохора с информацией к завтрашнему утру.

Закрыл. Лёг спать.

Спал ровно – не было особого напряжения. У меня за этот год выработалась привычка: после рабочего напряжения ложиться без проигрывания дня в голове. Сон – отдельный ресурс, его нельзя расходовать на мысли.

В шесть тридцать утра в пятницу первого июля стук в дверь дома. Не в управе – у Прохора срочная информация.

Я в халате открыл. Прохор в коридоре, без шапки, лицо собранное.

– Барин. Анонимка в «Бережанских ведомостях», утренний выпуск. Помощник редактора в три ночи мне сказал – он печатал номер. Текст почти такой же, как в той, июньской – про Залесского, про товарищество. Подпись «Доброжелатель Бережанска». Газета выйдет к девяти утра. Тираж сто экземпляров, по подписке мещан и купцов. К десяти утра весь Бережанск её прочтёт.

Я слушал. Лицо ровное.

– Прохор. Спасибо. Это ожидаемое. Иди, выспись – у тебя этой ночью был тяжёлый рейс.

– А Вы что будете делать?

– Я в восемь утра в управу. Там с Сычёвым и Морозкиным разберём, как реагировать. Ты в управу к десяти, как обычно, без особенностей.

– Понятно.

Прохор ушёл. Я начал одеваться. Аграфена в гостиной – она встаёт рано – увидела через приоткрытую дверь, что что-то случилось.

– Павел?

– Аграфена Тихоновна. Гордеев напечатал анонимку в «Бережанских ведомостях». Утренний выпуск. К десяти утра весь город её прочтёт. Я в управу.

– Тебе помочь чем-нибудь?

– Нет. Спасибо. Я в управе с Сычёвым и Морозкиным разберёмся. Просто продолжайте обычную жизнь дома – это лучшее, что Вы можете.

Аграфена посмотрела на меня внимательно – без беспокойства, с той ровной взрослой мерой, которая у неё к концу июня окончательно сложилась. Кивнула.

В восемь утра я в управе. Сычёв уже там – у него на столе экземпляр «Бережанских ведомостей», только что принесённый разносчиком. Я взял газету, прочёл анонимку. Текст почти точно повторял июньскую – те же два пункта, та же фразеология, тот же ровный канцелярский ритм. Подпись «Доброжелатель Бережанска».

Сычёв:

– Это гордеевская тактика. Удар по репутации в местной прессе одновременно с минюстовским ходом. Расчёт: если Раздольский получит от мещан или казанского правления вопрос «почему в Бережанске пишут про городского голову анонимные обвинения?», то у Раздольского будет ощущение, что дело реальное и широкое. Это давление через общественное мнение.

– Понятно. У нас два варианта реакции. Первый – никак. Просто продолжаем работу, не отвечаем, защита идёт через минюстовскую переписку. Второй – короткое опровержение через «Казанский телеграф» с фактами по обоим пунктам, без эмоций. Обычная процедура для городского головы при анонимных обвинениях.

– Я бы рекомендовал второй вариант. Но не от Вашего лица – от лица управы как институции. В формате «Управа города Бережанска подтверждает законность всех своих решений и готова представить документы по любому запросу уполномоченных лиц». Это сухо, без оправданий, и снимает у мещан и купцов ощущение «что-то нечисто».

– Согласен. К полудню составлю короткий текст, к среде следующей недели должен выйти в «Казанском телеграфе». Это вторая линия защиты.

Сычёв пошёл составлять черновик опровержения. Я в свой кабинет – переписывать набело пояснительную записку к Раздольскому.

К десяти утра, как и сказал Прохор, в Бережанске начали обсуждать газету. Я не выходил в город – Морозкин, который пришёл к десяти, доложил, что в нижнем городе уже идёт разговор о «двух анонимках за две недели». Кашин-исправник зашёл с экземпляром «Бережанских ведомостей» – он газету подписывает по обязанности, и сегодня прочёл анонимку с утренним кофе.

Кашин:

– Павел Андреевич. Я анонимку видел. По линии полицейской – могу принять заявление о клевете и провести следствие, если Вы подадите. Но я бы Вам посоветовал не подавать – это даст анонимщику публичность, которую он и хочет. Лучше сухое опровержение через губернскую газету, как я понимаю, Вы и собираетесь делать.

– Согласен, Сергей Николаевич. Не подаю. Сухое опровержение через «Казанский телеграф». Спасибо за совет.

– Если что-то понадобится – я в полицейской части до шести.

Кашин ушёл. Я вернулся к пояснительной записке.

К двенадцати – чисто переписана. К полудню в кабинет принесли обед – Глафира прислала через Прохора холодную закуску. Ел за столом, глядя на готовый текст.

Пятница к вечеру. К шести черновик пояснительной записки переписан набело окончательно – Сычёв подшил его в общую папку. Краткий текст управского опровержения для «Казанского телеграфа» составлен в трёх строчках, отправляется в редакцию в понедельник через Кашина. Морозкин подтвердил все материалы по своей части.

Прохор в течение дня ничего особенного по Колесникову не доложил – тот сегодня сидел дома, никуда не выходил. Он своё дело сделал, его телеграмма «Готово, действуйте» была про вчерашнюю анонимку, дальше у него работа окончена. Он будет ждать, как Раздольский отреагирует.

К шести я домой.

Дома обычный пятничный вечер. Аграфена с шалью на последнем ряду – закрывала шов. Анна за столом – отвечает Вере уже на новое письмо. Николай у себя. Глафира на кухне.

После ужина я в кабинет. Открыл зелёную тетрадь – она работает с двадцатого июня, ещё много места. Мне нужно сделать длинную запись, итоговую.

1 июля 1882. Третий ход Гордеева в полной форме – документ Раздольского от 30 июня, плюс анонимка в «Бережанских ведомостях» 1 июля. Двойной удар, как мы и расчёт держали. Удар принят без разрушения. Защита готова: пакет ответа Раздольскому к понедельнику, опровержение в «Казанском телеграфе» к среде, Долгушинский канал активирован, Прохор на своей четвёртой должности.

У нас тридцать дней до конца июля. К пятнадцатому-двадцатому июля Раздольский получит наш ответ. К двадцать пятому июля закроется окно Долгушинского канала. К концу июля третий ход должен быть закрыт – либо Раздольский отзовёт дело, либо переведёт его в общий ход (что для меня менее вероятно при правильно сформированном ответе и неофициальном сигнале от Долгушина).

Я остановился. Перечитал. Хотелось сделать запись побольше – не служебную, а итоговую.

Перевернул страницу.

Главное о третьем ходе.

Я к нему был готов. Не в смысле «ничего не боялся» – а в смысле «знал, как работать». Команда работала ровно. Сычёв с папками. Морозкин с поддержкой. Прохор на пристани. Серафим в ризнице с тишиной восьми минут. Долгушин с минюстовским каналом из Вятки. Анна и Аграфена и Николай – тёплый фон, которым я не пользовался как ресурсом, но который меня держал. Это городской голова в полной форме, который у меня к концу второго года в Бережанске сложился.