Текст книги "Городской голова. Том 3"

Автор книги: Роман Тард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

Анна молча приняла бабушкино слово, чуть прижалась плечом к её плечу.

В этот момент Глафира зашла в гостиную – звала к ужину.

За ужином – простой домашний разговор. Глафира приготовила варёную курицу с лапшой и репой, на сладкое – пирог с творогом и изюмом. Анна ела с явным удовольствием. У неё с пристани в среду к субботнему вечеру наконец установился аппетит – Аграфена это отметила без слов, только коротким взглядом мне через стол.

После ужина Аграфена и Анна остались в гостиной. Они с гостиной перешли на разговор про Курганова и его подарочные книги – Анна вторую книгу хочет взять для прочтения, спрашивала про него подробнее. Аграфена рассказывала, не торопясь, голос ровный. Я слышал из кабинета через приоткрытую дверь негромкие фразы – не разбирал, но улавливал ритм. Тёплый ритм.

В кабинете я сел за стол, открыл новую зелёную тетрадь. В ней с понедельника двадцатого июня – три записи. Сейчас четвёртая.

25 июня. Анна у Варвары Алексеевны, 16:00–18:00. Прошло хорошо. Варвара сама пекла пирог с яблоками – её жест приёма (Прасковья Игнатьевна сказала Анне на крыльце: «Барыня семь лет никому, кроме матушки на Радоницу»). Анна записала формулу Варвары о «третьем счёте, который никто за тебя не ведёт». Буду к этой формуле возвращаться – она и про управскую работу, и про любую другую.

Подумал, дописал ниже:

Анна сказала Варваре про Кошкина больше, чем мне – это правильно, у Варвары в этой теме нет ставок. Варварин ответ Анне: «Если вернётесь – сами». Анна успокоилась. Решение по Кошкину отложено осознанно – это терпение, не уход. Я это принимаю.

И ниже отдельной строкой:

Сегодня Колесников получил пакет из Петербурга, шесть марок заказного, отправитель «И. Г.». Сычёв расследует, в понедельник доложит. До 30 июня – пять дней. Прохор предложил себя на четвёртую должность – негласного наблюдателя за пакетами. В понедельник обсудим с Сычёвым.

Закрыл тетрадь. Положил в верхний ящик.

Я сидел в кабинете. В окне – летний субботний вечер, ещё светло. Из гостиной слышны голоса – Аграфена и Анна продолжают разговор, теперь о Кургановском Закавказье и о его впечатлениях от грузинской свадьбы, на которой он гостил в семьдесят третьем. Голоса тёплые, ровные.

Сегодня у меня в одну субботу совпали две темы, которые в моей нижнеярской жизни никогда бы не совпали. Третий ход Гордеева как профессиональная задача – пакет Колесникова утром, разговор с Морозкиным днём, Прохор у управы вечером с предложением четвёртой должности. И – Анна впервые у Варвары как семейная теплота, с Аграфениным Кургановым, с пирогом Варвары своими руками, с Аннину запись о третьем счёте.

Я их обе принимаю. Ни одну не предпочитаю другой; обе важны.

Это и есть моя двойная жизнь – рабочая и семейная – в её зрелой форме. Это, наверное, и есть форма, к которой я в Нижнеярске не пришёл. Там у меня было так: рабочая жизнь занимала двенадцать часов, потом я приходил в пустую квартиру на Бутурлина, и семейная пауза до утра была пустой. Ни одной важной нити, ни одного человека, который бы меня ждал по-настоящему. Светлана у меня появилась только за пять лет до моего перехода сюда, и то – со своей квартирой и своим порядком. Дочери у меня в Нижнеярске не было. Если бы была – я бы, наверное, этого не выдержал, потому что не умел бы её удержать.

Здесь – другое. Анна сегодня мне открыла, что она по-взрослому различает «у отца своя рамка, у Варвары нет ставок». Это её петербургская мера. Через эту меру она ставит меня на правильное место – не как препятствие, а как своего отца, у которого есть собственная рамка, которую Анна уважает и для которой делает поправки. Это меня в её девятнадцать удивило больше всего.

В девять Анна и Аграфена в гостиной встали. Анна поцеловала Аграфену в щёку, поднялась к себе. Аграфена остановилась в гостиной, пошла на кухню к Глафире.

Я не стал выходить. Зажёг свечу на столе вместо лампы, подвинул к себе книгу. Не читал – просто держал свет на странице.

В верхнем ящике стола – Сычёвская записка по Колесникову, надписанный Сычёвым конверт с анонимкой, два долгушинских листа из Вятки, пустая банка от долгушинского варенья и три весенних Анниных письма. Стопка июня лежала вся вместе. Завтра в воскресенье – литургия в Преображенском, обед с семьёй, тихий день. В понедельник – Сычёв с расследованием по «И. Г.», возможный приезд Никиты из Симбирска со справкой, четвёртая должность Прохора, продолжение работы.

Свеча на столе горела ровно.

Я погасил её.

Глава 22

В воскресенье двадцать шестого июня всем семейством в собор. Я, Аграфена, Анна, Николай. Глафира на службу не пошла – у неё с утра стояли пироги в духовом шкафу, к обеду нужно было довести. Я тоже, по сути, шёл в собор за Аграфеной и Анной – у меня в этот воскресный день к управе дел не было до понедельника.

В соборе ровный летний свет, идущий с южной стороны через высокие окна. Прихожан меньше, чем зимой – июнь, многие на дачах или в деревнях. Серафим служил спокойно, проповедь короткая, минут восемь, про Иоанна Богослова – на этой неделе памятный день. Без политических нот, без особенных подчёркиваний. Это была проповедь по плану, ровная, в той манере, которую он мне в мае обещал держать в новой рамке.

Прихожане разошлись неспешно. Я обменялся короткими кивками с Кашиным, Морозкиным, Подлипским. Бухвостов с женой и младшими детьми снова стоял у южного клироса – второе воскресенье подряд после думского заседания. На меня не смотрел, но и не отступил в дальний угол: остался на своём обычном месте, как нормальный гласный с семьёй. Я в его сторону ни разу не повернулся, как и в прошлое воскресенье.

После литургии я задержался у Серафима в ризнице на пять минут.

– Павел Андреевич. У Вас в эту неделю тяжёлая повестка?

– Тяжёлая, отец Серафим. До конца недели – ожидание формальной бумаги по делу Гордеева. К пятнице или к субботе будет ясность.

Серафим кивнул, не торопясь. Снял с края стола свою тетрадь с заметками к проповедям, отодвинул в сторону, освобождая мне место в его внимании.

– Я завтра у себя в ризнице – с утра до полудня. Если будет нужно – заходите. Я Вам не помогу с бумагой, но с ровным разговором – могу.

– Спасибо. Возможно, зайду.

– Только не ради формы. У Вас впереди работа, ровная и подготовленная – Вы её сами проведёте. У меня здесь – другое: если в неделе Вам понадобится короткая остановка, я в этой ризнице. Не для совета. Для покоя.

– Я понял. Спасибо, отец Серафим.

Мы стояли друг напротив друга в небольшой комнате за алтарём с двумя окнами на восток. На столе – раскрытая Библия, серебряный карандаш, чай в подстаканнике остыл. Серафим в эту неделю уже отслужил литургию, для него это был выходной, и он сидел у себя как пожилой служилый человек у себя в кабинете – в простой рясе, без облачений, с ровным лицом. Я ушёл. Прошёл через собор к северному выходу, к Аграфене и Анне, которые ждали меня на крыльце.

Дома обед. Не такой, как в прошлое воскресенье – тогда были три радости. Сегодня обычный, ровный. Курица с гречкой, свежий салат с огурцами и зеленью (огурцы первые в этом году, Глафира к среде ждала). На сладкое – пирог с черникой. Все за столом.

В середине обеда Аграфена обратилась ко мне ровным голосом:

– Павел. Я тебе на этот раз с самого начала скажу: я знаю, что у тебя на неделе серьёзное напряжение. По твоему лицу за чаем в субботу вечером видела. Не рассказывай мне подробно, если не хочешь. Я просто хочу, чтобы ты знал, что я знаю.

Это была её формула, выработанная за весну и закреплённая в апреле после моего визита к Варваре. Знаю, не вмешиваюсь, готова выслушать, если захочешь говорить. Я её ценил.

– Аграфена Тихоновна. Спасибо. У меня к тридцатому июня ожидается формальная бумага по делу. До тридцатого – три рабочих дня. Я готовлюсь по разным линиям. Если что-то изменится – я Вам скажу заранее. Сейчас – просто рабочее напряжение, не угроза.

– Принято.

Анна за столом слушала без вопросов – она в своей петербургской мере не задавала уточнений по чужим делам. Николай тоже не спросил. У них за обедом шёл свой ровный разговор: Анна рассказывала Аграфене про подругу Веру Мохначёву, которая на следующей неделе уезжает к родне в Тверь. Николай слушал.

После обеда – тихая пауза. Я в кабинете до пяти. Зелёная тетрадь, текущая повестка, выписки из папки «Кирпичный завод 1882». Перечитал все документы по товариществу Морозкина – последний раз перед понедельником. Ничего нового, всё в порядке: нотариальное оформление выхода из пайщиков от декабря восемьдесят первого, протоколы собраний, акт первой партии Хомутова, договор аренды земельного участка. Бумаги ровные, ответы на любые вопросы готовы.

К пяти я вышел в сад. Аграфена в гостиной с вязанием. Анна на скамейке в саду читала Кургановскую книгу про Закавказье. Николай у себя с математической задачей. Глафира на кухне с холодной закуской на ужин.

Я сел на скамейку в дальнем углу сада, под старой сиренью. Воскресный вечер тёплый. Грачей нет – улетели. Голос Анны через сад:

– Папа. Хочешь, я тебе вслух почитаю? Курганов очень хорошо описывает грузинскую гостеприимность. Тебе на твою рабочую неделю было бы полезно.

Это было её собственное решение – не из жалости к отцу, а из тёплой инициативы взрослой дочери. Я принял.

– Хочу. Иди.

Анна перешла ко мне на скамейку. Открыла книгу, нашла место. Прочла два абзаца ровным голосом – уже не девичьим, как в декабре, а тем, который выработался у неё за полгода Бестужевских курсов. Курганов писал:

«Хозяин не задаёт гостю вопроса о цели приезда, пока тот не отдохнёт. Гость может неделю прожить в доме, и хозяин ни разу не спросит, зачем он приехал. Это не равнодушие – это уважение к свободе гостя. Гость говорит, когда сам хочет».

Анна закрыла книгу.

– Это, мне кажется, на твою неделю годится. У тебя в управе – много гостей с разными вопросами. Может быть, надо им давать время.

Я посмотрел на Анну. Она сидела рядом, спокойная, в простом домашнем платье, с книгой на коленях. Это была первая её педагогическая нота для меня – не в смысле обучения, а в смысле обмена опытом между равными. У дочери в её девятнадцать к отцу в его сорок с лишним.

– Аннушка. Я это записал у себя. Спасибо.

Мы посидели на скамейке ещё минут десять. Аграфена в гостиной видела через окно – улыбалась.

В понедельник двадцать седьмого июня я пришёл в управу к восьми утра. Сычёв уже на месте – пришёл ещё раньше, как всегда. У него на столе – отдельная папка, новая, синяя, с надписью его собственной рукой: «Расследование „И. Г.“ 26.06.1882». Видимо, в воскресенье он работал.

Сычёв ко мне с этой папкой к девяти.

– Павел Андреевич. Я Вам по «И. Г.» за выходные подготовил две версии. Если можно – расскажу обе, потом доложу к одной.

– Слушаю.

Он сел в кресло напротив, снял пенсне, протёр о сюртук, надел.

– Версия первая. Я в субботу написал короткое письмо моему старому другу – Александру Никаноровичу Голицыну, бывшему служащему Минюста, который вышел в отставку в восьмидесятом году и сейчас живёт в Подмосковье у дочери. Я его знаю с шестидесятых, мы с ним вместе работали в губернском правлении в шестьдесят шестом, два года. Голицын в Минюсте проработал пятнадцать лет, у него там обширное знакомство, в том числе у канцелярии Раздольского. Я ему попросил коротко: есть ли в окружении Раздольского чиновник с инициалами «И. Г.» – младший делопроизводитель, помощник, или младший советник. Это первая версия – она уйдёт сегодня утром, ответ через десять-двенадцать дней по почте, не раньше.

– Это слишком долго.

– Согласен. Поэтому версия вторая – она у меня уже есть. Я в воскресенье целый день перечитывал газеты «Правительственный вестник» и «Казанский телеграф» за весну. Искал упоминания людей с инициалами «И. Г.» в контексте Минюста. Нашёл одну: в «Правительственном вестнике» от двадцать третьего апреля – «Иван Григорьевич Глебов, младший делопроизводитель Минюста, причислен к департаменту общих дел». Это, Павел Андреевич, тот же департамент, в котором служит Раздольский. То есть Глебов с двадцать третьего апреля – в подведомственности Раздольского как младший делопроизводитель. Если «И. Г.» – это инициалы Ивана Григорьевича Глебова, то у Гордеева в Петербурге есть конкретный человек.

Я слушал молча.

– А что мы про Глебова знаем?

– Мало. Имя я нашёл в одной строчке «Вестника», больше ничего. Но я через Голицына узнаю в течение двух недель – биография, родство, прежнее место службы, возможные связи с Симбирском или Казанью. Если связь с Симбирском есть – это объясняет, почему именно Колесников к нему вышел: они могли пересечься через одного знакомого. Если нет – связь идёт через Гордеева, не через Колесникова, и тогда у нас «И. Г.» – наёмный информатор Гордеева, не симбирский знакомый Колесникова. Это две разные модели работы.

– А по фактам – Глебов в Минюсте с апреля. То есть до апреля Гордеев у Минюста источника не имел, либо он работал через другого. С апреля – Глебов. Что значит, что Гордеев решил проблему доступа к Минюсту в апреле, в то же самое время, когда Манифест дал ему новое окружение для работы.

Сычёв чуть кивнул.

– Это, Павел Андреевич, у меня тоже в голове сложилось. Манифест двадцать девятого апреля – у нас четыре дня. Глебов причислен двадцать третьего апреля – за неделю до Манифеста. То есть Гордеев готовился к новой рамке заранее, через канал в Минюсте, который он завёл за неделю до Манифеста. Это означает, что у Гордеева в Петербурге есть кто-то, кто его снабжает преждевременной информацией. Я не знаю, кто. Но у нас в этом году – это второй уровень противника. Раньше я думал, что Гордеев работает один. Сейчас вижу, что у него есть петербургский партнёр, возможно – два.

– Это меняет картину.

– Меняет. Я её Вам докладываю, чтобы Вы её приняли в свой расчёт.

Я отметил у себя в голове три вещи. Первое: «И. Г.» – Иван Григорьевич Глебов, конкретный младший делопроизводитель Минюста в подведомственности Раздольского, причислен с двадцать третьего апреля. Второе: причисление за неделю до Манифеста – значит, Гордеев готовился к новой рамке заранее. Третье: у Гордеева есть петербургский партнёр, возможно – кто-то рангом выше Глебова, кто организовал само причисление.

Это был – второй уровень противника. До сегодняшнего понедельника я этого уровня не видел.

Сычёв продолжил:

– Что с этим делать? У нас есть три варианта. Первый – ничего. Просто знать, что Глебов есть, и работать через свою защиту. Второй – пустить через Голицына короткий запрос: пусть Голицын через своих в Минюсте намекнёт Раздольскому, что у его делопроизводителя Глебова – внеслужебные связи в провинции. Это поднимет проверку Глебова, и он временно из дела Бережанска выйдет. Третий – самый рискованный – использовать Долгушинский канал через Петра Петровича. Если Пётр Петрович в Минюсте сделает у Раздольского частный запрос про Глебова – это сразу поставит и Глебова, и Раздольского в неудобную позицию. Но это требует от Долгушина младшего конкретного шага в его служебной среде, что у него есть только одно «право», по словам Михаила Петровича. Использовать его на Глебова – значит истратить его на тактическую задачу, а не на стратегическую защиту.

Я молчал несколько секунд.

– Третий вариант пока отложим. Долгушинский канал я хочу беречь для прямой защиты – по Залесскому и кирпичному заводу. Второй вариант – через Голицына – мне нравится. Через две недели Голицын ответит, тогда и подумаем, как именно намекнуть. Первый – тоже идёт сам собой, мы и так знаем.

– Согласен. Я письмо Голицыну сегодня отправлю с расширенным вопросом про Глебова.

– Делайте.

Сычёв забрал свою синюю папку, вышел к своему столу. Я остался в кабинете один.

Это было – расследовательский разворот. До двадцать седьмого июня «И. Г.» был просто инициалами в записке Прохора. Теперь – Иван Григорьевич Глебов, конкретный младший делопроизводитель Минюста в подведомственности Раздольского. У Гордеева есть петербургский канал. Это новый уровень его работы.

Никита приехал из Симбирска поздно к понедельничному вечеру – на ночном пароходе, к восьми вечера на бережанскую пристань. Морозкин его принял у себя; в полдевятого Никита был у Морозкина дома. К десяти Морозкин прислал мне короткую записку: «Никита привёз. Завтра утром привезу к Вам в управу подробно. С. М.».

Записку прочёл, лёг спать рано – нужно отдохнуть перед вторником.

Во вторник двадцать восьмого июня в десять Морозкин был в управе. С ним – три листа Никитиных справок.

Он сел в кресло напротив, не торопясь развернул листы. На столе – самовар не дошёл, я в этот час чая не пил, сразу к делу.

– Павел Андреевич. Никита привёз три справки. Первая – реальная биография Колесникова.

Морозкин начал читать с первого листа.

– Андрей Кузьмич Колесников, мещанин Симбирска, сорок два года. Не сукноторговец. Бывший канцелярский служащий Симбирского губернского правления. Прослужил там четырнадцать лет – с шестьдесят пятого по семьдесят девятый. Ушёл в отставку «по состоянию здоровья» – на самом деле после внутреннего скандала: был обвинён в растрате на четыреста рублей, дело замяли через старших родственников, но из канцелярии выгнали. С восьмидесятого года жил в Симбирске на льняную торговлю своего двоюродного брата – где себя позиционировал как мелкий партнёр; на самом деле торговля шла без его участия, он жил с маленькой ренты от брата, тридцать рублей в месяц.

– Понятно. Бывший растратчик с разрядной биографией.

– Дальше. С декабря восемьдесят первого в Симбирске был трёхнедельный гость – господин Раздольский. Остановился у одного знакомого симбирского нотариуса. Раздольский ездил по торговым делам, но больше встречался с разными людьми; у него были разговоры с разными канцелярскими чиновниками о делах Бережанска. Никита установил, что Колесников у нотариуса встречался с Раздольским один раз, на пятой неделе из его трёх недель пребывания. На двух часах. Это и была их главная встреча. С апреля восемьдесят второго Колесников отправился в Бережанск под видом сукноторговца.

– Раздольский в Симбирске зимой – это уже само по себе важно. Что он там делал?

Морозкин достал второй лист.

– Никита установил: по одной версии, Раздольский ездил по службе Минюста проверять симбирский губернский суд. По другой – по личным делам, его жена родом из Симбирска, у неё там родственники. Никита больше не смог установить – две версии, обе живут в местных слухах. Какая правильная – не знаем.

– Понятно. Третья справка?

– Литерная касса Колесникова. Арендована у старого симбирского типографа Гречина. Гречин дал её Колесникову на полугодовое пользование за тридцать рублей. Касса небольшая, переносная – четыре кубика латуни с литерами шестого кегля. Колесников её взял в апреле восемьдесят второго, перед поездкой в Бережанск.

– То есть он планировал работу с печатными бумагами заранее.

– Заранее. До приезда в Бережанск. Это означает, что вся анонимная переписка с печатными литерами – была у него в плане ещё в апреле, до того, как он у вдовы Воробьёвой поселился.

Морозкин положил листы на стол. Я сидел молча, смотрел на них.

Это была вся картина. Колесников – бывший канцелярский с разрядной биографией, бывший растратчик, с зимы знакомый Раздольскому через одну встречу у нотариуса. Раздольский не его прямой начальник, но симпатизант. Через Раздольского он в апреле получает доступ к Глебову – Глебов снабжает информацией. Колесников приезжает в Бережанск в апреле, ставит литерную кассу, ждёт момента. Анонимка от семнадцатого июня – первый ход. Пакет от двадцать пятого – второй ход или служебное продолжение от Глебова. Тридцатого июня мы ждём формальную бумагу от Раздольского по статье 318.

– Это всё видно как по графикам.

– Я бы Вам ещё одно сказал, Павел Андреевич. У нас по этим справкам – Колесников более-менее обычный человек. Уязвимый, с прошлым. Не сильный противник. Сила в этом ходу – у Глебова и Раздольского. Колесников – инструмент.

– Это понятно. Мы инструмент не атакуем. Мы готовим защиту от тех, кто его направляет.

– Согласен.

Мы посидели молча. Морозкин не торопился уходить. В этот час у него в Бережанске на Заречной никаких неотложных дел не было – лето, фабрика идёт сама по себе, его участие требуется только по утрам.

Через минуту он сказал:

– Павел Андреевич. У меня просьба. Если Вы будете писать Долгушину Михаилу Петровичу про Петра Петровича – я бы хотел приложить от себя короткое письмо тоже. Я с Долгушиным десять лет в гражданской жизни много общался, он у меня в этом году отсутствует, и я бы тоже его поприветствовал. Это не служебное – это личное.

– Это, Савва Парфёнович, не просьба, а одолжение. Я Ваше письмо вложу в свой пакет. Я как раз сегодня хотел Долгушину писать – я решил окончательно использовать его канал.

Морозкин чуть наклонил голову.

– Решили?

– Решил. У нас к тридцатому июня – полная готовность по защите. Бумаги по Залесскому в порядке. Бумаги по товариществу в порядке. Колесников опознан. Глебов опознан. Прохор на четвёртой должности негласного наблюдателя за пакетами – мы его в воскресенье согласовали с Сычёвым в принципе, сегодня официально оформим. Если бумага придёт тридцатого – у нас две недели до тридцатого июля по статье 318 на формирование ответа. В эти две недели мы через Петра Петровича делаем боковой запрос – Долгушин-младший как титулярный советник просит у Раздольского частное ознакомление с моей стороной до начала формального хода. Раздольский такие просьбы удовлетворяет по своей частной привычке. Это – наш ассиметричный ход против их хода. Симметрии нет: у них Глебов внутри Минюста; у нас Долгушин-младший тоже внутри Минюста. Они работают неформально через подчинённого, мы работаем неформально через титулярного советника. Вес – равный.

– Это умно, Павел Андреевич. Я бы это раньше Вам не предлагал – но раз Вы сами решили, значит, момент пришёл.

– Момент пришёл.

Морозкин ушёл. Я остался один. Открыл лист бумаги, начал писать письмо Долгушину в Вятку.

'Михаил Петрович, дорогой друг.

Прошу Вас передать через Петра Петровича в Минюст частный запрос: господину А. М. Раздольскому быть готовым в течение ближайших трёх недель ознакомиться с моей стороной по делу Бережанска до начала формального хода. Подробности и материалы я приложу в следующем письме, которое отправлю к десятому июля.

Это решение я принял в результате расследования, которое показало, что в окружении Раздольского работает информатор Гордеева, младший делопроизводитель Иван Григорьевич Глебов, причисленный к департаменту общих дел двадцать третьего апреля сего года. По этой причине формальный ход может быть начат на основании односторонних материалов, поступивших к Раздольскому от Глебова. Моё право – ознакомить Раздольского со второй стороной до начала формального хода, и Ваш канал через Петра Петровича – единственный известный мне способ сделать это в пределах сроков.

Прошу Вашей помощи. Если Пётр Петрович сочтёт запрос неудобным для своей служебной репутации – я приму отказ без обиды и буду искать другой путь.

С глубоким уважением – П. Стрешнев. 28.06.1882, Бережанск'.

Я перечитал. Запечатал в конверт. Положил рядом – Морозкинское короткое сопроводительное письмо, которое он принёс к полудню. Сычёв пакет отправил сегодня же, заказным, с пристани в три часа.

В зелёной тетради я дописал:

27–28 июня. «И. Г.» опознан – Иван Григорьевич Глебов, младший делопроизводитель Минюста в подведомственности Раздольского, причислен 23.04.1882, гордеевский канал в столице. Колесников – бывший канцелярский служащий Симбирского правления, отставлен по растрате семьдесят девятого года, познакомился с Раздольским в декабре восемьдесят первого. Литерная касса арендована у Гречина в Симбирске. Никита привёз все три справки.

Решение принято: использую Долгушинский канал через Петра Петровича. Симметрия: у них Глебов внутри Минюста, у нас Долгушин-младший. Письмо Долгушину сегодня уйдёт. Окно использования канала – с сегодняшнего дня по 25.07. К пятнице 30.06 – вся защита готова.

К семи вечера во вторник я вернулся домой. Аграфена в гостиной с шалью – на двух третях с половиной, к концу июля закончит. Анна за столиком пишет письмо – Вере Мохначёвой в Тверь. Николай у себя, занимается математикой. Глафира на кухне с холодной закуской.

Я сел в кресло напротив Аграфены. Не заговорил. Аграфена тоже не торопилась.

Через несколько минут:

– Аграфена Тихоновна. У меня сегодня хороший день. Многое уладилось.

– Я слышу. У тебя голос ровный.

– К пятнице будет ясность. Я прошу Вас ничего не делать в эту неделю особенного. Если в субботу или в пятницу мне понадобится отдохнуть тише обычного – я вас попрошу заранее.

– Принято. Я в эти дни просто здесь буду. Шаль вяжу, книгу читаю с Анной, наблюдаю Кольки готовку к поступлению. Это и есть моя работа.

– Спасибо, что Вы – здесь.

Аграфена ничего не сказала на это. Только продолжила вязание, петля в секунду.

Анна за столиком оторвалась от письма:

– Папа. Я Вере пишу про Бережанск. Хочу её к нам в августе пригласить – на неделю. Ты не возражаешь?

– Не возражаю. Если Вера приедет, мы будем рады. Это твоё решение, Аннушка, ты сама с ней о датах договоришься.

– Хорошо. Я в письме предложу с пятнадцатого августа, на семь-десять дней. Ты к этому времени, надеюсь, освободишься от напряжения.

– Надеюсь. Если до десятого июля всё пройдёт по плану – к пятнадцатому августа я буду свободен на ровный отпуск.

Анна улыбнулась маленькой улыбкой, продолжила писать.

Я в кабинет. Открыл зелёную тетрадь.

К пятнице – полная готовность. Вторая печь Хофмана к июлю – пробный обжиг. Школа к сентябрю. Анна, Николай, Аграфена – все в порядке. Двойная жизнь работает. Это и есть второй год.

Закрыл тетрадь. Положил в верхний ящик.

В окне – летний июньский вечер. Из гостиной негромкие голоса: Анна и Аграфена обсуждают что-то про Веру и про лето. Из кухни Глафира звенит посудой. На улице тёплый ровный воздух, ни ветра, ни звука. Тридцатое июня – через два дня. До пятницы – рабочая среда и четверг.

У меня сегодня впервые за весь июнь – ощущение полной готовности к удару, без напряжения. Не боюсь, не жду нервно. Это и есть зрелость второго года.

Я сидел в кабинете, положил руки на стол, смотрел в окно. До среды семь часов сна. До пятницы – три рабочих дня. К пятнице – пакет от Раздольского. После пакета – две недели на ответ.

Всё было готово.