Текст книги "Городской голова. Том 3"

Автор книги: Роман Тард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

Глава 17

В понедельник тридцатого мая до выборов оставалась неделя. В управе у меня в одиннадцатом часу совещание – Сычёв, Морозкин, Кашин-исправник, Добросклонов. Вчетвером в моём кабинете, дверь закрыта, на столе – однолистная сводка Сычёва.

Сычёв в этот год дошёл до того, что готовит сводку по любому серьёзному вопросу до моего поручения, по своему собственному инстинкту. К совещанию он подал лист с разрядами плательщиков городских налогов – на одной странице, в графах, с цифрами и фамилиями.

Тридцать гласных избираются по трём разрядам. I разряд – купцы 1-й гильдии и крупные промышленники, плательщики свыше двухсот рублей налога – девять мест. II разряд – купцы 2-й гильдии, мелкие промышленники, средние мещане, от пятидесяти до двухсот рублей – двенадцать мест. III разряд – мелкие мещане, от пяти до пятидесяти – девять мест. Итого тридцать.

В предыдущей думе расклад был четырнадцать «гордеевских» против шестнадцати наших – близкий, но устойчивый. По I разряду гордеевские держали шестерых из девяти; по II – пятерых из двенадцати; по III – троих из девяти. Это был результат восемьдесят первого года, до моего прихода в марте. К концу года – никаких передвижений я не предпринимал, не было ни возможности, ни смысла. К июню восемьдесят второго – другое дело.

Морозкин по своим разрядам имел свежие предварительные расчёты. Он начал докладывать стоя, без бумаги – у него цифры в голове.

– Павел Андреевич. По первому разряду – у нас есть Голиков, Кутяков и новый – Подлипский Андрей Алексеевич, купец первой гильдии, переехал из Костромы в семьдесят восьмом, в восемьдесят первом не голосовал – трёхгодичный ценз не прошёл. В этом году у него ценз закончился, право он получил. Он со мной два раза разговаривал по февральским и мартовским делам – человек серьёзный, не суетливый. По нашему направлению. Итого по первому разряду – пять наших, четыре гордеевских. Это сдвиг с шесть-три в пользу Гордеева на пять-четыре в нашу пользу. Не большой, но устойчивый.

– А по второму?

– По второму у нас главная битва. Двенадцать мест, двадцать два кандидата. Я лично работал с восемью: трое старообрядцев, двое мещан с Заречной слободы, двое купцов второй гильдии и один промышленник. Без давления, без угроз – у меня в этом разряде по своим связям и так движение в нашу сторону. Сапожников по своим в нижнем городе разряд II не работает, у него больше сетка по третьему. Прогноз: девять наших, три гордеевских.

– А по третьему?

– По третьему – Сапожников. Он у меня при всех своих недостатках – единственный в Бережанске человек, у которого в III разряде сетка работает чище, чем у Гордеева. Прогноз: восемь наших, один гордеевский. Гордеевский – это, скорее всего, Кутасов-сын, у которого долговая нить к Трофимову. Один. Может быть, ноль.

– Итого?

– Двадцать два – двадцать три наших против семи – восьми гордеевских. Это перевёрнутое соотношение.

Я подсчитал в голове. С четырнадцать-шестнадцать до двадцать два-восемь. Это был не сдвиг – это был перелом. Если расчёт Морозкина оправдается, у Гордеева в новой думе не останется институционального основания для ветирования решений управы. Двух третей голосов нашего направления хватало на любое крупное постановление; гордеевские могли возражать, но не блокировать.

Морозкин помолчал. Потом – после короткой паузы:

– Павел Андреевич. Это перевёрнутое соотношение. С четырнадцать против шестнадцати в их пользу – до двадцать два против восьми в нашу. Если выборы пройдут так, как мы рассчитываем, – это прямое следствие Вашего за полтора года в Бережанске.

Я ответил тем же тоном, ровно:

– Это, Савва Парфёнович, скорее следствие года Вашей работы. Я гласным разрядов не давал указаний, я только не мешал.

Морозкин чуть качнул головой – не отрицая, но и не соглашаясь.

– Не указаниями, Павел Андреевич. Атмосферой. Меня в этом году в нижнем городе слышат потому, что Вас в нижнем городе уважают. До восемьдесят первого года меня просто терпели – старообрядец, чужой. С прошлой зимы – мне доверяют как партнёру управы. Это работа – Ваша. Я с ней живу, но автор её – не я.

Это было – самое прямое признание Морозкина за полтора года знакомства. Я не стал оспаривать. Принял молчанием.

Дальше – короткие распоряжения. Морозкин и Сапожников работают каждый по своим разрядам без давления. Сычёв ведёт открытый учёт – никаких тайных меморандумов. Кашин следит за процедурой – одна оплошность в протоколе может стать формальным основанием для жалобы Гордеева в Казань. Добросклонов расставит полицейские посты на трёх избирательных участках.

Обсуждение длилось минут сорок. К полудню разошлись.

Прохор зашёл за поручениями к двум часам. Принёс утренний паводочный листок – по которому уровень воды на пристани с конца апреля упал на полтора аршина и в июне держится стабильно. Стандартное измерение, не из-за паводка, а просто по моему распоряжению – учёт ведётся каждый день: можно потом сравнить год с годом.

– Барин. У меня вопрос – а я могу голосовать?

Я отложил перо.

– Прохор, а ты в каком разряде платишь налог?

– Барин, я не плачу никакого разряда. Я при доме, у меня нет своего жилья и торговли.

– Тогда, Прохор, ты не голосуешь. По закону голосуют только плательщики городских налогов.

Прохор задумался. Серьёзно, как над сложным делом. Шапка под мышкой, лицо у окна, сосредоточенное.

– А почему я не плачу? Я же в управе работаю. Может, мне Сычёв жалованье начнёт платить как чиновнику, тогда я разряд могу получить?

– Прохор. Жалованье у тебя есть, и неплохое – рубль пятьдесят в неделю, считая дворника, наблюдателя и измерителя. Это годовой расчёт двух третей мелкого мещанина. Но ты – не плательщик: твой работодатель – я, я и плачу налоги за тебя. По закону голосовать ты можешь только когда сам встаёшь самостоятельным плательщиком.

– А если я завтра встану самостоятельным – пойду торговать на пристани с тележки или ещё что – тогда смогу?

– Сможешь, если торговля у тебя пойдёт на пять рублей налога в год. Это III разряд, минимальный.

– Это, барин, серьёзно. Я подумаю – не на эти выборы, конечно, но на следующие, через три года.

Я улыбнулся в бороду.

– Подумай, Прохор. У тебя три года – времени достаточно.

– А пока я при выборах могу как-то поработать? Без права голоса?

– Можешь. Иди к Кашину Сергею Николаевичу, он тебя возьмёт посыльным между участками – носить документы, передавать списки. Это нужная работа, и за неё в эту неделю положены три рубля сверху.

– Иду. Барин, разрешите выразить мнение?

– Выражай, Прохор.

– Я не голосую, но я при выборах – это, барин, как у нас в управе расписание гибкое.

Я посмотрел на него.

– Прохор. У тебя в этом году с этой формулой обнаружилась серьёзная карьерная перспектива. Через три года, когда ты станешь плательщиком, ты в новой думе с такими формулами будешь среди самых заметных гласных.

– Барин. Спасибо за поддержку. Я только не уверен, что хочу в гласные. У меня к управе сейчас интерес чисто служебный.

Он надел шапку и вышел. Я в этот день не выдержал – посмеялся в бороду.

В воскресенье пятого июня – голосование I разряда. С десяти утра до шести вечера в малом зале думы. Купцы первой гильдии приходят в торжественных сюртуках, по очереди. Открытое голосование – поднятие руки за каждого кандидата по списку, при свидетелях, под подпись Кашина в протоколе.

Я сидел в президиуме как председатель управы – без права голоса в этом разряде (городской голова голосует только в случае равенства), но обязанность присутствия. Рядом – Кашин с протокольной книгой, два писца под его руководством. Сычёв был у входа, проверял удостоверения.

Голосование шло чисто. Купцы поднимали руки за кандидатов – у каждого по списку девять отметок (по числу мест). Споров не было, никаких процедурных нарушений.

К семи вечера протокол был подписан. Результат: пять наших, четыре гордеевских. Среди наших – Голиков А. И., Кутяков А. В., Брянцев, Подлипский А. А. (новый), Севастьянов (староста Гостиного ряда, в новой думе впервые). Среди гордеевских – Шмелёв-старший, Кочубеев, Рязанцев, и – Бухвостов К. А., который остался в составе по своему II разряду, хотя по плательщику выглядел как I; в этом году он был в I как плательщик ровно двести рублей по торговле мукой и крупой на Купеческой.

(Тут поправлю себя: Бухвостов – мещанин, не купец. Право голоса у него по II разряду. Я ошибся в ходу – Бухвостов выбран был в воскресенье шестого июня, не пятого.)

В понедельник шестого июня – голосование II разряда. Двенадцать мест, двадцать два кандидата. Голосование с девяти утра до семи вечера, дольше других – в этом разряде больше всего ставок. К концу дня – Сычёв подсчитывает: девять наших, три гордеевских. Среди гордеевских – Бухвостов, Шмелёв-сын (тот, который в действительности воздержанец) и мещанин Косых с Купеческой. Среди наших – Морозкин С. П. в новой думе впервые (прежде гласным не был, в этом году впервые согласился на выдвижение по нашему списку), его старообрядческие сторонники, мещане с Заречной слободы.

Морозкин в новой думе как гласный – это для меня самый важный личный сдвиг этого года. До восемьдесят второго он сознательно избегал думского участия – не потому что не хотел, а потому что не хотел быть в формальной позиции. В этом году он пошёл на выдвижение, и я его об этом не просил. Он сам решил.

Во вторник седьмого июня – голосование III разряда. С десяти утра до пяти вечера. Сапожниковская сетка работает чище некуда. Результат: восемь наших, один гордеевский. Гордеевский – мещанин Кутасов-сын, единственный из сапожниковской сети, кого Трофимов в апреле взял на долговой крючок.

Итого по трём дням: двадцать два наших, восемь гордеевских. На один больше, чем средний прогноз Морозкина. Гордеев получил одно дополнительное место в III разряде через Кутасова-сына.

В среду восьмого июня – официальное объявление результатов. Кашин подписывает финальный протокол. Морозкин в управе после объявления:

– Павел Андреевич. У нас двадцать два против восьми. Ровно то, что мы рассчитывали по среднему сценарию. Это ровный, не триумфальный результат. Триумф в выборах редко бывает удобным – он часто откатывается в реакции. У нас же – устойчивый сдвиг по разрядам, без перегиба.

Я обернулся к нему. Морозкин в этой реплике – точен, как всегда.

– Я бы хотел, Савва Парфёнович, чтобы все наши победы выглядели именно так – по среднему сценарию, без перегиба. Это работа, не подвиг.

– Согласен.

Подвиг – это всегда признак того, что система не сработала. Я эту мысль писал в зелёной тетради в апреле после паводка. Сейчас, в июне, после выборов – она снова работает. Вторая рамка к этой формуле.

В среду пятнадцатого июня – первое заседание новой думы. С десяти утра в малом зале. На своих местах – тридцать гласных нового состава. Знакомые лица: Голиков и Кутяков в I разряде, рядом с ними Подлипский и Севастьянов; Морозкин С. П. во II ряду – впервые, в новом сюртуке (он пошёл к Сапожникову неделю назад, заказал, к понедельнику тринадцатого получил); старообрядцы, мещане с Заречной. И – в третьем ряду слева – Бухвостов К. А. Сидит на своём прежнем месте, как сидел в составе семьдесят девятого года.

Я открыл заседание.

Повестка одна – вторая партия фонарей. Ещё тридцать штук на Сретенскую и Покровскую улицы. Кирпич для цоколей с морозкинского завода (это естественное распределение, без особых решений: Морозкин у нас единственный поставщик отбракованного кирпича, который годен под цоколи и не годен под казённые подряды). Смета – тысяча двести рублей, утверждается на пять лет. Стандартное городское дело.

Прочёл повестку, открыл обсуждение. Один вопрос – от Подлипского по срокам поставки (когда фонари окажутся на улицах). Ответ Сычёва – к сентябрю, если завод даст партию вовремя. Один вопрос – от мещанина Зайцева с Заречной по освещению Заречной слободы (пока в первой партии не предусмотрено, рассмотрят к третьей). Дискуссия закончилась за пятнадцать минут.

Голосование. Поднятие рук.

– За – двадцать два. Против – семь. Воздержался – один. Постановление принимается.

Сычёв сказал это негромко, ровно. Я объявил принятие. Заседание длилось ещё двадцать минут на текущих вопросах – бюджетная справка за май, кандидатуры в санитарную комиссию.

К. А. Бухвостов сидел на своём месте, в третьем ряду слева, в обычном сером сюртуке, который он купил у Шмелёва на свадьбе старшей дочери в восьмидесятом году и носил с тех пор только на торжественные случаи. Думские заседания были торжественными случаями – не сами по себе, а по назначению.

Серебряные часы лежали в правом жилетном кармане. Часы он носил всегда – наследство отца. Когда внутри становилось неспокойно, рука сама опускалась к жилету, нащупывала часы через сукно. Это был его давний жест, который никто из присутствующих, кроме его покойной жены, не замечал. Жена замечала.

Сегодня рука к часам опускалась чаще обычного.

Голосование по фонарям прошло. Двадцать два против семи при одном воздержавшемся. Бухвостов был среди семи. Поднял руку «против». Не от убеждения – он по фонарям ничего особенного не думал, для него это была рядовая мелочь городской работы. Но поднял, потому что у него теперь была фракция, и фракция голосовала «против». Семеро гордеевских. Он среди них.

Воздержался Шмелёв-сын. Бухвостов отметил: воздержался из колеблющихся. Через три месяца Шмелёв-сын уйдёт на «нашу сторону», скорее всего. Молодой, ему тридцать четыре, он женат на племяннице Морозкина, и эта родственная нить сильнее, чем гордеевский вексель отца. Бухвостов это видел.

А он, Бухвостов, останется здесь.

Он подписал донос третьего января восемьдесят второго года. За вексель в семьдесят пять рублей, который Трофимов так и не оплатил. Сейчас, в июне, вексель лежал у него дома в шкатулке – ничего не стоящий, потому что Трофимов с февраля стал говорить, что «дело пока не пошло, подождите, к лету будет». К лету пришло – лето пришло. Дело не пошло. Стрешнев в июне сидел на месте городского головы и открывал заседание новой думы, в которой двадцать два голоса «за» его направление.

Бухвостов посмотрел на Стрешнева. Тот вёл повестку ровно, без лишних слов, не глядя в его сторону. Вообще ни разу за всё заседание не посмотрел в сторону Бухвостова. И это было – главное.

Бухвостов знал, что его не наказывают. Стрешнев не вызывал его в кабинет, не задавал ему неудобных вопросов, не упрекал. На него вообще не смотрели – ни как на врага, ни как на преступника, ни как на ошибочно ошибившегося человека, который мог бы покаяться. На него смотрели как на нормального гласного нового состава думы. Просто гласного. Просто нормального.

Это было – хуже всего.

Он бы предпочёл, чтобы его наказали. Чтобы вызвали, объяснили, обвинили, попросили извинений или потребовали отставки. Тогда был бы – конфликт, в котором он, Бухвостов, был бы стороной. Сейчас он был – нормальной стороной, у которой нет сторон. Просто мещанин, гласный думы, плательщик II разряда, отец двух дочерей и одного сына, владелец небольшой торговли мукой и крупой на Купеческой улице. Всё.

Он подумал: «Гражданский долг – это красивая формула. Когда её произнёс Трофимов в ноябре прошлого года, она мне показалась настоящей. Сейчас она – не воротник, а петля. С ней неудобно жить».

Он опустил руку в карман, нащупал часы. Покрутил пальцами. Часы шли – отец заводил их каждое утро, теперь Бухвостов заводит сам, и часы идут уже тридцать три года, с сорок девятого, когда отец его получил их в подарок от своего хозяина в Костроме.

Он подумал ещё: «Меня никто не поздравит. Меня никто не выгонит. Я останусь здесь ещё три года – в пустоте. Это и есть цена».

Стрешнев закрыл заседание.

Гласные начали расходиться. Бухвостов встал, вышел в коридор, надел шляпу. У выхода – Морозкин с одним из старообрядцев, разговаривают тихо. Подлипский со своим знакомым из казанских. Голиков с Кутяковым. Все расходятся по своим разговорам.

С Бухвостовым никто не заговорил. Не потому что отвергли – а потому что не было повода.

Он вышел на улицу. Соборная в июне – солнечная, шумная, с весенней пылью. Шёл домой пешком, как обычно. Дома была жена с двумя младшими детьми – старшая дочь у мужа в Костроме, к матери приедет осенью. Жена приготовит обед, спросит, как прошло заседание. Он скажет: «Голосовали по фонарям. Двадцать два против семи. Я был среди семи». Жена кивнёт, без особенного отзыва. Она тоже знает, что её муж в декабре прошлого года подписал что-то, после чего у них всё стало по-другому. Не хуже – но по-другому.

Серебряные часы в кармане шли своим темпом. Бухвостов щупал их через сукно, не доставая.

После заседания я вышел из малого зала, прошёл коридором в свой кабинет. Сычёв в приёмной сидел над протоколом, дописывал последние строки.

– Фёдор Игнатьич. Сегодняшнее заседание было самым тихим за всё моё время в думе.

Сычёв снял пенсне, протёр о сюртук, надел.

– Это, Павел Андреевич, и есть знак институционального большинства. Когда соотношение чёткое и ясное – заседания становятся короче: не нужно тратить время на убеждение. Шестьдесят первый год, в шестидесятых вообще, у нас в управе заседания шли по три-четыре часа: в думе всегда были спорящие группы. С восемьдесят второго года, по этим выборам, у нас впервые – устойчивое большинство одного направления. Это, я думаю, продержится до восемьдесят пятого.

– Я не стал смотреть в сторону Бухвостова. Сознательно.

– Это правильно. Бухвостов сейчас сам себя наказывает сильнее, чем мы могли бы.

– Это для него тяжёлое поведение?

– Бухвостову, Павел Андреевич, в его положении сейчас никакое поведение Ваше не легко. Но Ваше, нынешнее – самое лёгкое из возможных. Без жалости и без злорадства. Без вины и без преследования. Просто – служебное расхождение, без перехода в личное. Это в Бережанске редкая школа. Я её увидел впервые на Вашем присутствии.

– У меня в этом, Фёдор Игнатьич, нет особенной заслуги. Я просто не считаю Бухвостова врагом. Он – ошибка декабря. Ошибки не обязательно мстить. Достаточно, чтобы они не повторялись.

– Это, Павел Андреевич, и есть управский принцип. Я его за сорок один год слышал три раза. Один раз – у Вас.

Сычёв подписал протокол, передал писцу. Я остался в кабинете один. На столе передо мной – стопка документов к завтрашней повестке, протоколы выборов в синей папке, и – раскрытая зелёная тетрадь, в которой я сегодня вечером сделаю запись.

В четверг шестнадцатого июня я к шести вернулся домой. Аграфена в гостиной читала книгу – одну из подарочных Курганова, тонкую, в кожаном переплёте, что-то про путешествия по Закавказью семидесятых годов. У неё в этот год так – после Манифеста она стала перечитывать подарки давних знакомых, и читает их по часу-полтора в день.

Глафира подала ужин. Аграфена за столом – лицо её в этот вечер было светлее, чем зимой, и темп её речи был мягче. Я сел, рассказал коротко: выборы прошли, новая дума двадцать два на семь, на первом заседании по фонарям соотношение подтвердилось.

Аграфена слушала, потом спокойно:

– Павел. У нас в семье в этом месяце большая радость – новая дума, Анна в дороге, Николай к выпуску. Мне такое лето давно не выпадало.

– А прошлое?

– Прошлое у меня было в восемьдесят первом. Тогда я тебя ещё узнавала, и каждое лето было трудное – то Анна в неуверенности, то Николай в листовочной истории, то ты в трактирной ревизии. Это лето – другое. У всех всё на своём месте. Это, Павел, редкое – но я научилась его узнавать.

Я слушал и думал: Аграфена в свои шестьдесят четыре научилась узнавать редкое. Это, наверное, и есть то самое, что Курганов называл «жить в рамке, не пытаясь её перерастить». Она в этой рамке живёт, и в ней узнаёт, когда у всех всё на своём месте, и не просит больше. Я бы хотел, в моё пятьдесят с лишним, иметь такую же способность.

Она помолчала, потом – короткой репликой, не глядя:

– Павел. Ты в новой думе видишь людей, которые подписали против тебя в декабре?

– Бухвостов. Шмелёв-старший. Третий – Синицын – в новую думу не прошёл.

– Бухвостов – это который мещанин с Купеческой, торгует мукой?

– Он.

– Я его знала покойного отца. Старший Бухвостов был порядочный человек. Серебряные часы у него были, наследство от его деда – в семейном альбоме у меня была фотография младшего Бухвостова в детстве с этими часами, лет десять ему было, отец на пятидесятилетие сыну часы передал. Отец помер в семидесятых, кажется, шестом или седьмом году. У них с моим покойным мужем дела были по сухарному делу, я их в дому видела два раза.

– Покойный отец Бухвостова в Бережанске был известный.

– Да. И сын у него вырос – не злой, не подлый, просто – слабый. Одно слово: слабый. У слабых всегда так – сначала их подбирают на красивые слова, потом они подписывают, потом им стыдно, потом им неудобно, потом они никому не нужны. Я в моих шестьдесят четыре таких видела человек двадцать. Бухвостов – не первый и не последний.

– Аграфена Тихоновна. Это редкое наблюдение.

– Это, Павел, не наблюдение. Это бытовое знание старой женщины. Бытовое знание – оно всегда редкое, пока ты молодой. К старости оно становится – обычное.

Я внутренне отметил: Аграфенины слова про Бухвостова – точнее любого моего собственного анализа. У слабых всегда так. Сильное определение, в одну строчку. Я записал у себя в голове, чтобы потом перенести в зелёную тетрадь.

После ужина Аграфена ушла к себе – она в этот год к девяти ложится, ей рано, у неё с весной в этом году режим вернулся к её сорокалетним привычкам. Я в кабинет.

Открыл зелёную тетрадь.

5–15 июня. Думские выборы. По разрядам: I – 5 на 4; II – 9 на 3; III – 8 на 1. Итого 22 на 8. На первом заседании 15.06 по фонарям – 22 на 7 при 1 воздержавшемся. Гордеев потерял институциональное основание ветирования. Это четвёртый удар по нему за полугодие – после Овсянникова, Серафима в новой рамке Манифеста и Варвары на школе. На нём заканчивается его наступательная активность в этом году.

Подумал, дописал ниже:

Бухвостов – переизбран в новый состав. На заседании поднял руку «против». Я в его сторону не посмотрел. Сычёв сказал: «Бухвостов сам себя наказывает сильнее, чем мы». Это, наверное, правильное. Аграфена за ужином сказала: «У слабых всегда так. Сначала их подбирают на красивые слова, потом они подписывают, потом им стыдно, потом им неудобно, потом они никому не нужны». Это бытовое знание старой женщины. Я его принимаю.

Морозкин в начале июня сказал, что атмосфера в Бережанске в этом году – следствие моей работы за полтора года. Это – самое прямое его признание. Я принял молчанием. Он в новой думе сам – впервые гласный по II разряду. Это его собственный шаг, я об этом не просил.

И ниже, отдельной строкой:

До 30 июня – две недели. Гордеев сейчас готовит ход через Раздольского. Это – его последний удар в этом полугодии. Я готовлюсь.

Закрыл тетрадь.

В кабинете было тихо. На улице – июньский вечер, тёплый, светлый, мирный. Грачи у тополя за собором уже улетели – птенцы оперились в начале июня, к середине месяца все семьи разошлись по своим маршрутам, гнёзда стояли пустые. До октября грачей здесь не будет.

Город шёл к своему лету.

Я погасил лампу в кабинете и пошёл в гостиную. Аграфена уже спала наверху, дом был тихий. Глафира на кухне варила варенье на следующее лето – впрок, как у нас с прошлого года заведено: малиновое из уцелевших ягод июньского сада, потом смородиновое в июле, потом яблочное в августе. Запах сахара и варёной малины шёл мягко, не приторно.

Я сидел на диване у окна и думал: всё на своём месте. Аграфенина формула. Я её принимал.