Текст книги "Городской голова. Том 3"

Автор книги: Роман Тард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)

– Так и должно быть, – он повернулся ко мне. – И тут у меня для вас один старый тезис, который я у вас уже однажды использовал в сентябре, но повторю, потому что он сейчас опять на месте. Пустая формула бьётся бумагой с тремя подписями. Не больше, не меньше.

Я улыбнулся в бороду. За десять месяцев с Белкиным я заметил: у него в арсенале немного готовых формулировок, но каждая работает в ровно нужной точке. В декабре, когда мы готовили ответ по статье шестьдесят два, он произнёс свою: «Переоформление – не уклонение, а приведение в соответствие». Сейчас – эту. Когда-нибудь я их соберу в отдельную записную книжку; может быть, даже покажу ему, чтоб он знал, что их цитируют.

– Кого собираем?

– Пять подписей. – Белкин надел очки обратно, потянулся к моему перечню (я не скрывал его, лист лежал справа), быстро пробежал глазами. – Залесский сам – это первая. Серафим – вторая; она для нас ключевая, потому что Серафим в этом деле не бюрократический свидетель, а духовное лицо, и политическое обвинение против него не действует. Вебер – третья; показывает, что Залесский ведёт в школе санитарный курс, а не политический. Кашин – четвёртая; полицейская сторона, которая в бережанском уезде Залесского с лета держит под надзором и нарушений не отметила. Краснов – пятая; учитель воскресной школы, который был свидетелем и участником разбора дела Николая.

– Я Залесского завтра позову запиской.

– Краснов, Вебер – через день после Залесского. Серафим – на воскресной литургии можно договориться короткой репликой, я с ним сам согласую. Кашин – у меня через Цукермана канал, Цукерман уважает Кашина и у Кашина уважает то, что Кашин закрыл дело зубовское прошлой весной без огласки. Я к нему зайду в понедельник, вопрос формально оформим во вторник.

– Срок?

– К пятнадцатому февраля ответ должен лежать в Казани. Значит – пакет из Бережанска отправляем шестого. Значит – у нас три недели на сбор и два дня на оформление. В график вписываемся без напряжения.

Я кивнул.

– Тогда план на неделю: Залесский, Краснов, Вебер – до воскресенья; Серафим – на воскресной службе и в ризнице; Кашин – в понедельник через Цукермана. К середине следующей недели – все пять бумаг у нас. Вторую неделю – чистовое оформление. Третью неделю – пакет у меня, лично сдаю в среду двадцать шестого.

– Согласен.

Белкин взял со стола перчатки (уже тёплые – за разговор отогрелись), надел.

– До понедельника, Павел Андреевич.

– До понедельника.

Ушёл. Сани отъехали – я услышал в окно скрип полозьев по свежему снегу. Лошадь у Белкина ходит неторопливо, аккуратно, как он сам.

Вечером седьмого января я один в кабинете дома на Соборной. Глафира уже подала ужин – Николай ужинал отдельно, он у гимназического товарища Климова засиделся с геометрией, придёт к десяти. Аграфена сегодня у себя. Прохор внизу, сидит в прихожей с книжечкой (Прохор недавно начал читать, купил у Сапожникова за семь копеек переводной роман в бумажной обложке, читает по слогам, но упорно).

На моём столе – две вещи. Копия представления из Казани. И большая зелёная тетрадь.

Тетрадь я открыл на свежем развороте. Почерк ещё не стёрся с декабрьской последней записи – через страницу от неё, свежей строкой, вывел:

3 января 1882 г. Второй тур начался. Имена подписантов: Б. (вексель), Ш. (отсрочка кредита), С. (обещание разрешения на лавку). Все через Трофимова. Копия представления получена 6-го, неофициально, от М. П. Срок – 15 февраля. Пять бумаг к сбору, распределены с Белкиным. План – пакет в Казани шестого февраля.

Перо остановилось. Я поднял голову.

На Соборной за окном – фонарь у собора. Один из тридцати, что зажжены в декабре. Горит ровно, без колебаний, жёлтое пятно на чёрном фоне снега и фасадов. Керосина по смете хватает до апрельского пополнения; Ермолай-фонарщик приходит к фонарям раз в неделю, в среду, и меняет фитили. Фонарь у собора – второй, после того, что на углу Соборной и Сретенской.

Я посмотрел на этот фонарь минуту, может быть, две.

Потом опустил голову к тетради и приписал ещё одну строчку – мельче, без даты, в стороне от рабочей записи:

Ждал этого удара спокойно. Это – не характер и не выдержка. Это – результат года работы. Год назад не смог бы.

Закрыл тетрадь. Погасил одну из двух керосиновых ламп, оставил на столе только ближнюю. За окном – минус пятнадцать, по оценке (у нас термометра нет, но к январю я научился определять температуру по инею на оконном стекле и по характеру скрипа снега под ногой Прохора во дворе).

Утром, в субботу восьмого января, я написал Залесскому записку.

Василию Алексеевичу Залесскому. Прошу Вас зайти ко мне в управу в удобное для Вас время в ближайшие дни. С уважением, Стрешнев.

Сложил в конверт. Запечатал сургучом без оттиска (печать управы на такую записку ставить не полагается – она частная, не служебная). Передал Прохору.

– В гимназию, Семёну Иванычу-швейцару. Записку отдать Василию Алексеевичу Залесскому лично, в руки. Если его в учительской нет – оставить у Семёна Иваныча под роспись. Ответа ждать не надо, даже если предложат.

– Понял, Павел Андреевич.

Прохор ушёл. Гимназия от управы в четверти версты – по Дворянской до угла, потом направо по Гимназической. Пешком четверть часа туда, четверть обратно; если задержится – значит, Семён Иваныч пригласил погреться. Я на это рассчитывал.

Прохор вернулся через час и сорок минут.

Вошёл в кабинет – шапку под мышкой, сапоги обтряхивал у порога (Сычёв недовольно посмотрел из коридора, но ничего не сказал – Сычёв за девять месяцев научился, что Прохор в управе – не писарский элемент, а элемент семейный, и выгонять его за снег на половицах не стоит).

– Докладывать можно, барин?

– Докладывай.

Прохор встал у стола. Переступил с ноги на ногу.

– Василия Алексеевича в учительской нет. Болеют с четверга, третий день, простуда, кашель, не встают. Записку оставил Семёну Иванычу, под роспись в его книжке. Семён Иваныч расписался, обещал передать Василию Алексеевичу в понедельник утром – в понедельник Залесский, если встанет, в гимназию придёт за жалованьем за декабрь, которое не успел в прошлый понедельник забрать.

– Хорошо.

– А ещё, барин, разрешите доложить. – Прохор переложил шапку под другую мышку. – Я, когда в гимназии был, сидел в каморке у Семёна Иваныча, грелся – у меня сапоги прохудились, правый каблук в пятницу почти отвалился, я его бечёвкой примотал, но промок по дороге, ноги стало подмораживать. Семён Иваныч пригласил попить чаю, у него самовар тихо кипит.

– Выпил чаю?

– Выпил. Семён Иваныч прошлого года сестру выдал замуж – во Второе Заводское, за плотницкого сына. Плотницкий сын – мастер, у него подряд на церковь в соседнем селе. Семён Иваныч ими гордится. – Прохор помолчал, собираясь с мыслями: он всегда докладывал последовательно, в том порядке, в каком события происходили. – Потом на обратной дороге у колодца на Пушкарской бабы меня окликнули: ну что, Прохор, где барин нонче лес покупает, правда что у Морозкина теперь или опять у Гордеева?

Я посмотрел на Прохора внимательно.

– И что ты ответил?

– Я, барин, – Прохор замялся, – я им сказал три разных вещи. Первой бабе – что барин лес покупает там, где дешевле, он сам смотрит. Второй бабе – что в этом году ещё не решили, весной будет видно. Третьей бабе – что лес мы вовсе не покупаем, а сами везём, с заводской делянки за Волгой.

– Почему три разных ответа?

– А они, барин, одно и то же спросят по три раза, пока не сойдутся. Если я всем одно отвечу – они на один ответ согласятся и дальше пойдут распространять. А если три разных – каждая будет своё помнить, и между собой переругаются, и до следующей недели новости про лес в городе устоятся своим ходом, а не нашими усилиями.

Я молчал. Прохор смотрел на меня спокойно, без напряжения – он считал, что докладывает обычный полдень, с обычными подробностями. Про стратегию своего троесловия он говорил так, как говорят про привычный способ ставить запятую.

– Прохор.

– Да, барин.

– Это правильный ответ.

– Так я потому и сделал, барин. У нас на селе покойный дедушка меня учил: на пустой вопрос – три разных ответа, а на важный – один и точный. Так никто не запутается, кроме тех, кто пустое спрашивает.

– Дедушка у тебя был умный человек.

– Он бочары был, барин. Помер в семидесятом, от горячки.

– Вечная память.

Прохор коротко перекрестился. Я – тоже, не задумываясь (за десять месяцев это стало автоматическим, как поднять воротник на морозе).

– Ещё, барин, – Прохор добавил в конце, как добавлял всегда, приберегая главное на последнюю строчку, – я обратной дорогой у знакомого, у Митрофана с Нижней пристанской, взял вязанку дров. Пятнадцать копеек. У него лишних – он в прошлую среду у купца Шулепова разбирал сарай, купцу уголь стал выгоднее дров, так что Шулепов отдал за бесценок, а Митрофан развозит по знакомым. Я вязанку домой отнёс, Глафире отдал, она для кухни печки истопит.

– Хорошо, Прохор. Пятнадцать копеек я тебе за неделю верну. Иди грейся, сапоги высуши – запасные есть?

– Есть, у меня в сенях. Спасибо, барин.

Он вышел.

Я остался сидеть. За окном – ясное январское утро, без ветра, солнце над крышами, тени короткие.

Записка в гимназии. Ответа не будет – ответ не предусмотрен, я сам так сказал. Залесский болен, в понедельник встанет, увидит записку у Семёна Иваныча, возможно – придёт во вторник. Возможно – не во вторник, потому что если он после простуды встаёт, то первым делом пойдёт в гимназию за жалованьем, а потом домой отдыхать, а уже потом в управу.

Но записка сделала своё дело тем, что ушла из кабинета. Записка отправленная – это решение принятое. До этого утра я мог ещё думать: «может быть, не звать; может быть, он сам придёт; может быть, через Краснова передать». С этого утра – нет. Залесский вызван. Дальше – как он решит.

Я взял чистый лист и начал набрасывать проект свидетельства Серафима. Мне предстояло к воскресной службе подойти с уже готовым текстом, который Серафим либо одобрит, либо поправит, но на который я успею дать ему основу.

В окне – фонарь на Соборной. В окне управы – фонарь у собора, другой.

К понедельнику к ним добавится третий вопрос: пришёл ли Залесский в управу. От этого зависит порядок следующей недели.

Глава 3

Сычёв заглянул в дверь.

– Павел Андреевич, к вам.

Имени не назвал.

Я поднял голову от бумаг (разбирал с утра присутственные по санитарным заведениям – обычная рабочая рутина, которой я по понедельникам отдаю первый час, чтобы не гонять Сычёва по нехозяйским делам). Поднял глаза на Сычёва. Сычёв смотрел на меня ровно. Пенсне в этот раз остался на носу – значит, говорящий взгляд, не рабочий.

– Кто?

– Василий Алексеевич Залесский.

Так. Записка, которую Прохор отнёс в субботу в гимназию, ещё не могла сработать – Залесский в понедельник должен был только идти за декабрьским жалованьем в гимназию и там получить конверт у Семёна Иваныча. Получить он его мог до девяти утра, если поторопился. Сейчас – половина десятого. Значит – или поторопился, или пришёл не по записке, а по какому-то иному своему поводу.

– Зовите.

Сычёв вышел. Я успел убрать присутственные по санитарным в подшивку, освободить середину стола – на всякий случай.

Залесский вошёл. Худой, в том же потёртом сюртуке, который я видел на нём в октябре, когда Николай с листовкой попался. Руки – красные от мороза; шапку снял в передней, волосы свалялись на висках ледяными прядками, значит, на улице мокрый снег; простуда у него кончилась не вчера, скорее в субботу к вечеру. Под мышкой – сложенная вчетверо бумага, плотная, конвертного формата, запечатанная обычным сургучом без печати.

– Павел Андреевич.

– Присаживайтесь, Василий Алексеевич.

Сел – не в середине стула, а на край, как сидят люди, которые пришли не надолго и хотят, чтобы это было видно. Положил бумагу на стол передо мной, не распечатывая.

– Это прошение. О свидетельстве благонадёжности. Для возможного перевода в классическую гимназию Нижнего Новгорода. Вакансия освобождается через восемь месяцев – в Нижнем нашёлся старый знакомый, который держит очередь; если к маю-июню у меня будет свидетельство от местного начальства – меня включат в третью из трёх кандидатур, и шансы у меня приличные.

Говорил ровно, на одной высоте, без просительных интонаций. Прошение – казённое, по форме, не одолжение. Он ставил меня в положение, где мне проще всего было выполнить формальную просьбу, чем не выполнить.

Я смотрел на него.

– Это вы хорошо подготовились, Василий Алексеевич. Запечатано с утра?

– В субботу вечером. – Он сжал переносицу большим и указательным пальцами – быстрый, сдавленный жест, как будто отодвигал мигрень. – Вчера дописывал, сегодня с утра нёс в управу.

– Вы знали про представление из Казани?

Секунда молчания.

– Знал, Павел Андреевич. Неделю назад.

– Через кого?

– У меня в Казани знакомый из старых. Переписывает в присутствии. Не по этой линии – по гражданской, но мимо него ходит, что где-то в уезде заведено производство на вашу и мою сторону. Подробностей он не знал, только то, что представление подписано в Петербурге по двум пунктам и что фамилия моя в них фигурирует. Я это узнал тридцать первого декабря, если быть точным, в рождественском письме.

Я поставил локти на стол, сцепил пальцы. Смотрел на Залесского.

Он сидел, не отводя взгляда. Руки лежали на коленях – ладонью вниз, пальцы чуть согнуты, как если бы только что отпустили что-то тяжёлое и приходили в своё положение.

Я принял решение за полсекунды. Потом ещё несколько секунд думал – правильно ли принял; потом понял, что правильно, и достал из нижнего ящика стола копию представления, которую Долгушин прислал в четверг. Положил перед Залесским.

– Читайте.

Залесский посмотрел на лист. На меня – коротко. Потом на лист.

– Павел Андреевич, это ведь у вас неофициально.

– Неофициально. Но – лучше, чтобы вы прочли сами. Иначе работать с вами дальше – глухо.

Он кивнул коротко. Взял копию, начал читать. Прочитал первый раз быстро, второй – медленно, с карандашом (мой карандаш, я сам подал – Залесский сам у себя карандаша не держал в этом сюртуке, только в другом, школьном). Отметил оба пункта обвинения. Сжал переносицу ещё раз.

– Значит, всё-таки через меня.

– Не через вас. Вами. Разница – принципиальная.

– Поясните.

– «Через меня» значит, что вы – использованы без вашего ведома. «Вами» значит, что вы – использованы как инструмент, но сами вы не инструмент. Вы – человек. Это – юридическая разница и моральная разница одновременно. Первая защитима, вторая – нет, но нам здесь нужна именно первая.

Залесский посмотрел на меня долго. Я у него этого долгого взгляда раньше не видел – он обычно смотрит короткими вспышками, как человек, который отвык быть рассматриваемым без оглядки. Сейчас – длинно, изучающе.

– Хорошо. Что нужно с моей стороны.

– Объяснительная. На четыре-пять страниц. По пунктам: с июля восемьдесят первого – никаких политических тем, ни в школе, ни в частном. Программа преподавания – география и русский в гимназии, санитария в воскресной школе. Октябрьский разбор с Николаем – ваша позиция, ваш голос, ваше участие. Подпись, дата, дословная формула.

– Формула?

– «С изложенным и с пониманием последствий ложных показаний ознакомлен». Стандарт служебных расследований, не подозрений. Положит вас в административную плоскость, не в политическую.

– К какому сроку?

– Завтра к обеду. У меня сегодня Краснов будет после обеда, но основу пакета собираю к среде. Желательно – завтра. Будете писать здесь или у себя?

– У себя. Тише. И прошение о свидетельстве благонадёжности – оно пока остаётся у вас без движения или мы его к тому же пакету прилагаем?

– Прилагаем. Прошение, мой ответ положительный – оба в пакет. Они работают в том же направлении: человек, который просит перевода и получает от городского головы свидетельство благонадёжности, – это человек, которого вторично обвинять в политической неблагонадёжности уже процессуально неудобно.

– Хорошо.

Он встал. Взял свою запечатанную бумагу со стола, положил рядом с моей копией представления – и сразу отодвинул обратно, чтобы не смешалось.

– Павел Андреевич.

– Слушаю.

– Вы понимаете, что если эта копия – на неофициальных условиях – и я её прочёл – у вас теперь в моей памяти факт, которого у других участников пакета не будет.

– Понимаю.

– Это значит, что по мне – у вас ещё одна линия риска. Если я окажусь не тот, кого вы во мне видите, – я могу это использовать.

– Вы этого не сделаете.

– Почему вы уверены?

– Потому что вы пришли сегодня сами. Записку, которую я вам отправил в субботу, вы ещё не получили – она у Семёна Иваныча в гимназии, вы за ней пойдёте после управы. Вы пришли раньше записки, с прошением. Это – ваш ход, не мой. Человек, который делает первый ход в такой игре, обычно не делает двенадцатый грязным.

Залесский посмотрел на меня ещё раз – коротко, светло – и коротко кивнул.

– Завтра к обеду объяснительная будет у вас.

Вышел. Дверь закрылась.

Я убрал копию представления обратно в ящик. Прошение Залесского – в отдельную папку, где у меня собираются бумаги к пакету. На столе осталась пустота – утренние санитарные я пока не вернул. Посидел минуту.

Записка у Семёна Иваныча в гимназии была теперь вчерашним днём. Залесский её получит к вечеру, придя за жалованьем; увидит, что его уже позвали, а он уже пришёл. Маленькая временная рассогласованность – редкая, почти приятная.

Во вторник, одиннадцатого января, после обеда, пришли одновременно: Краснов – с воскресной школы, Залесский – с объяснительной. В управе пахло горячим хлебом из соседней булочной Прохорова (у Прохоровых только что вышла дневная выпечка, запах входил через щель у двери в переднюю). Сычёв подал чай – не самовар общего пользования, а маленький свой, который у него в углу стоит с декабря (я ему тогда купил, в подарок на сорок лет службы – Сычёв принял сдержанно, но пользуется ежедневно).

Залесский сразу передал мне пакет объяснительной. Четыре страницы, аккуратным твёрдым почерком, без помарок. Я пробежал глазами – по пунктам, как было договорено. Формула в конце стояла дословно. Я кивнул, положил к прошению в папку.

Краснов сел у печи – ближе, чем Залесский, он мёрзлый всегда (вегетарианская диета и саратовская привычка к теплу). Пил чай из стакана, держа его двумя ладонями, как пригоршню. Хмурый, но не раздражённый – у Краснова хмурость всегда сверху, а доброжелательность глубже, надо привыкнуть считывать в обратном порядке.

– Василий Лукич. – Я начал без длинных предисловий. – Нам нужно от вас свидетельство, к пакету по делу Василия Алексеевича. О его работе в воскресной школе с июля. О том, что преподавал, как преподавал, и какова была его роль в октябрьском разборе с Николаем.

– Я понял.

– Пишите здесь, в соседней комнате, там свободный стол. Форма – простая служебная, с обращением «В ведомство, рассматривающее дело по представлению от такого-то числа». Четыре-пять абзацев. Я подпишу своей стороной.

– Сколько времени у меня есть.

– Час или два. Сколько потребуется.

Краснов встал, пошёл в соседнюю комнату – небольшую, где у Сычёва хранится текущая переписка. Там письменный стол, чернильница, перо, бумага. Я проводил его взглядом.

Залесский сидел на стуле у моего стола, чуть в стороне. Отставил стакан.

– Павел Андреевич, я здесь лишний, пока Василий Лукич пишет. Я буду ждать в приёмной.

– Нет, сидите. Нам с вами ещё нужно кое-что обсудить – по прошению. Пока Василий Лукич пишет, мы это обговорим.

Сел обратно. Полчаса мы с ним обсуждали детали перевода в Нижний: кто знакомый в Нижегородской классической гимназии (дядя жены, инспектор из казанских), какие документы со стороны Бережанска я готов приложить к прошению, как лучше оформлять содержательную часть (через характеристику преподавательских заслуг, не через «политическую благонадёжность» – второе раздражает рецензентов, первое проходит без трений). Разговор был деловой, в ровном тоне, без напряжения.

Через час Краснов заглянул в кабинет.

– Павел Андреевич, я одну страницу испортил. Прошу прощения – взял новый лист.

– Испортили? Что значит испортили?

– Почерк съехал к середине, не нравится мне читать потом такое. Буду заново.

Ушёл обратно. Я повернулся к Залесскому. Залесский едва заметно улыбнулся – первая улыбка у него за два дня.

– Он всегда так, Павел Андреевич. Казённую бумагу пишет, как старик молитву перед причастием. Три раза перепишет, и на четвёртый – подаст.

– Это у него от чего?

– От студенческих лет. В семьдесят пятом, когда его брали в первый раз, у него при обыске нашли черновик письма, которое он писал три недели и которое так и не дописал – там одно место ему не давалось. Письмо было частное, к товарищу по кружку. Но потому что не дописано – следователь посчитал, что Краснов что-то скрывает, и допрашивал его по этому письму три дня. С тех пор у него такая манера: если пишешь казённое – пиши до конца и начисто, иначе могут придраться к любой черновой строчке.

Я слушал. Это была новая информация: Залесский, который в Бережанске стоит на разных берегах с Красновым (один – бывший ссыльный, другой – ссыльный действующий, один – из старой народовольческой среды, другой – из более поздней, более размытой), знает Краснова по фактам биографии, которые у Краснова вслух не рассказаны. Значит, где-то они эти факты проговаривали. В воскресной школе, наверное. Или у Серафима в ризнице, где чай иногда пьют и учителя заодно.

Через сорок минут Краснов вышел из соседней комнаты. Вид у него был спокойный – испорченные черновики остались там, на столе, стопкой. Вид человека, который вышел из короткого волнения и вернулся к себе. Я потом ему скажу, чтоб черновики он забрал и сжёг; в управе чужие черновики по чужим делам лежать не должны.

– Готово, Павел Андреевич.

Положил лист передо мной.

'В ведомство, рассматривающее дело по представлению от 5 января 1882 года.

С июля 1881 года свидетельствую о работе В. А. Залесского в Бережанской воскресной школе в качестве преподавателя санитарии и гражданских начал. Предметы преподавал согласно утверждённой программе, политического содержания в преподавании не допускал, что подтверждается присутствием на занятиях настоятеля Преображенского собора отца Серафима и городского головы П. А. Стрешнева в отдельных случаях. По октябрьскому инциденту с Н. П. Стрешневым заявляю: В. А. Залесский был привлечён к разбору как свидетель и участник примирения, инициатором инцидента не являлся; факты изложены в дневнике воскресной школы за октябрь 1881 года.

В. Л. Краснов, учитель Бережанской воскресной школы.

11 января 1882 года.'

Почерк ровный, без нажимных неровностей – Краснов действительно переписал набело, после первых неудачных подходов рука успокоилась. Внизу – пустая строка для моей подписи: «С изложенным согласен, городской голова П. А. Стрешнев».

Я прочёл вслух – сначала Залесскому, потом Краснову, чтобы оба слышали, как это звучит.

– Точно и верно, – сказал Залесский.

– По мне – как надо, – сказал Краснов.

Я обмакнул перо, подписал. Положил к первой папке.

Два подписанных документа из пяти.

Краснов встал, потянулся за перчатками.

– Василий Алексеевич. Когда вы уедете в Нижний – школе будет хуже.

Залесский ответил не сразу. Несколько секунд молчал – сжал переносицу, потом отнял руку.

– Школа после меня будет такой же, Василий Лукич. Может быть, лучше. Это зависит от того, кого на моё место пришлют. Если пришлют хорошего – лучше. Если плохого – а Бережанску плохого не пришлют, потому что вы и Павел Андреевич не позволите, – то хуже не будет точно.

– Вы за нас не расписывайтесь, Василий Алексеевич.

– Я не за вас. Я за то, что я успел увидеть.

Короткая пауза. Оба встали, попрощались, вышли.

Я остался с папкой. На столе – остывший чай у Сычёва, запах хлеба, тишина вечернего управского коридора.

В среду двенадцатого января, поздно, я один в кабинете.

Управу я обычно покидаю к семи, но в этот день остался до девяти – хотел пройти по комплекту. Пять бумаг в пакет: прошение Залесского о свидетельстве благонадёжности (есть, моё согласие – устно подтверждено, письменно приложу завтра); объяснительная Залесского (есть); свидетельство Краснова (есть); акт о ревизии трактиров от 24.10.1881 с четырьмя подписями (достал из шкатулки, положил к остальным); пустые места для Серафима (воскресенье, 16 января), Вебера (пятница, 14 января) и Кашина (через Цукермана, среда-четверг на следующей неделе).

Сверил между собой. В свидетельстве Краснова и в объяснительной Залесского октябрьский инцидент с Николаем изложен согласованно: разбор частный, Залесский – свидетель и участник примирения, школьный дневник за октябрь имеется. Даты не расходятся. Формулировки в общей плоскости – «служебной», не «политической», как и требовалось.

Под столом у меня с лета чадит самовар. В смысле – управский самовар, общего пользования, который Сычёв наполняет с утра и который к вечеру обычно пустеет. Я за десять месяцев с ним так и не сладил. Если фитиль поставить по центру – чадит в левый бок; если сместить к правому боку – чадит в передний; если потушить и разжечь заново – сначала не загорается, потом схватывает разом и дымит во все стороны. Я с этим самоваром имею отдельные отношения – в ряду моих личных побед он не значится.

Вечером я попробовал ещё раз. Поставил воду, сместил фитиль вправо (последняя гипотеза, которую я проверял) – самовар зачадил в передний бок, ровно туда, где у меня на столе лежал пакет. Я отодвинул пакет вбок. Самовар переключился чадить в левый. Я отодвинул самовар на приставной стол (чугунный, у окна). Самовар стал чадить в окно, в двойные рамы, по краю которых у Сычёва с осени проложена вата для тепла. Значит, остановлюсь на этом – чадит в окно, а не в пакет; мне достаточно. Через десять минут вода вскипела, я заварил себе чаю, налил в свой стакан (не в подстаканник – подстаканник у меня дома, в управе я пью из стакана с чайной ложкой, как мещанин). Горячий. Хороший.

С самоваром к концу десятого месяца работы я наладил отношения только в одном режиме: быть с ним рядом и не мешать ему чадить в ту сторону, в которую он хочет. Это – возможно, главное, чему меня научил кабинет городского головы в плане технологий девятнадцатого века.

Я сел с чаем за стол. Посмотрел на пакет.

Две подписи на двух бумагах. Двадцать шестого января я должен буду положить этот пакет в сани с Ерофеем, Ерофей повезёт его в Казань; к пятнадцатому февраля ответ должен быть у Варфоломеева. (Варфоломеев. Новое имя, которое ещё до меня не дошло, но дойдёт – в январе или феврале, когда Долгушин уедет. Я пока работаю с Долгушиным как с действующим советником, но держу в голове, что в какой-то момент на конверте будет чужая подпись.)

Я подумал о Залесском.

Он пришёл сам. С прошением о переводе. С готовой бумагой, в сургуче, в субботу вечером запечатанной. Пришёл раньше, чем моя записка успела до него добраться. И решил раз и навсегда: выйти из-под меня, чтобы не оставаться пунктом второго обвинения в следующих петербургских бумагах.

За двадцать лет работы я видел такое дважды. Оба раза – не в Нижнеярске, раньше. Один – старший следователь полиции в моём родном городе, уходил в отставку сам, не дожидаясь, когда его попросят, потому что в его отделе началась служебная проверка, и он понимал: если останется, будут искать виноватого в коллективе, а если уйдёт – проверка ограничится бумагами. Второй – инженер городского строительного ведомства, переводился в соседний город за три месяца до того, как его контора попала в финансовую проверку; у него в городе оставались дети, семья, квартира, но он уехал, потому что знал, что при проверке за него начнут цепляться те, кто с ним работал по смежным контрактам. Оба – честные люди, которые ушли не от страха, а чтобы не подставить других.

Залесский – третий, у кого я это вижу.

И – первый, у кого я это вижу, зная его лично и держа с ним на одной стороне стола одну работу.

Я открыл зелёную тетрадь. Написал:

12 января. Пакет собирается. Две из пяти. Залесский пришёл сам – с прошением о переводе. Это значит, вторая линия обвинения рушится не потому, что я её опровергаю, а потому, что объект сам выходит из-под надзорного положения через перевод. Гордеев промахнулся с человеком.

Подчеркнул: Гордеев – промахнулся с человеком.

Остановился. Добавил ниже, без даты, в стороне:

Залесский из той редкой породы, которая выходит сама, чтобы другим не пришлось её защищать. Таких я за всю жизнь видел троих, включая его. Спасибо – не скажу; он не поймёт. Скажу только – этот пакет мы с Красновым собираем от своего имени, не от его.

Закрыл тетрадь. Запер ящик. Самовар остыл, чадить перестал. Я погасил керосиновую лампу, остался в кабинете с одной только косой полоской света из коридора (там Сычёв в своём углу что-то дописывал – Сычёв в такие поздние часы иногда доделывает свою третью тетрадь, которую он мне в декабре прочёл, и с тех пор не прячет, но и не навязывает).

Завтра – воскресная служба, разговор с Серафимом в ризнице. В пятницу – Вебер. На следующей неделе – Кашин через Цукермана.

Пакет растёт. Ответ ляжет в Казани к пятому февраля, в Петербург дойдёт к пятнадцатому. Под копиями будет стоять подпись губернского советника – и, скорее всего, не Долгушина. Долгушин уходит; Долгушин в декабре предупредил, что январь-февраль будет работой его сменщика.

Вот это было тем, что я держал в голове и о чём не писал в тетради: на следующем уведомлении из Казани подпись будет другая. И от того, какой она окажется, будет зависеть, в какой тональности мы продолжим ответ после пятнадцатого февраля.

Вышел из управы. На Соборной – ясный морозный вечер, минус восемнадцать, скрип снега под сапогом сухой и чистый. Один из тридцати фонарей у собора горел ровно, без колебаний, как и прежде.