Текст книги "Городской голова. Том 3"

Автор книги: Роман Тард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

В малой гостиной, той же, что в апреле – Варвара, Кашин-исправник, и Краснов. На круглом столе – папка с документами по школе. Чай не накрыт – это рабочая встреча, не визит.

Варвара встала, протянула руку. В этом году к концу июня она стала здороваться более прямо, почти как мужчина в служебной встрече, что для бережанской купчихи небанально.

– Здравствуйте, Павел Андреевич. Сергей Николаевич с Александром Кирилловичем уже подняли документы. Я прошу Вас сесть, мы за час закроем основной список.

Я сел.

Инвентаризация шла по списку. Помещение готово на девяносто процентов. Две классные комнаты при соборе, побелены, парты установлены (тридцать мест при двух за партой), доска чёрная установлена, свет от двух больших окон достаточный. Учебные пособия – буквари, грифельные доски, мел, бумага, чернила, перья – заказаны через Сапожникова, прибудут к пятнадцатому августа.

Учитель – Варвара через свой казанский канал нашла. Бывший семинарист Симон Афанасьевич Лещев, тридцать два года, выпуск Казанской духовной семинарии семьдесят второго года, работал учителем приходской школы в Казани пять лет, потом в частной гимназии два года, готов переехать в Бережанск с первого сентября на оклад тридцать пять рублей в месяц с коштом. Я принял кандидатуру без обсуждения – Варваринский казанский канал у меня не вызывал сомнений после её апрельских формулировок. Краснов составит формальный договор с Лещевым к концу июля.

Список учеников – тридцать человек. Пятнадцать от фабрики Варвары – она составила список лично, по возрасту от семи до двенадцати, с краткой характеристикой каждого. Пятнадцать от воскресной школы Краснова – по его списку, дети мещан и купцов третьей гильдии. Все списки утверждены.

Кашин записал основные пункты в свою служебную книжку – он у меня в этом году ведёт отдельную запись по школе, чтобы ничего не упустить. Краснов: к понедельнику двадцать седьмому июня подаст в управу формальный пакет на одобрение думой во второй её повестке.

К четырём заседание окончилось. Кашин и Краснов начали собираться.

Варвара мне:

– Павел Андреевич. Ещё одно. У меня к Вам просьба не по школе, по другому. Если у Вас есть свободные пять минут – задержитесь, я Вас провожу до калитки.

Кашин и Краснов попрощались, ушли первыми. Варвара отвела меня к лестнице.

На лестничной площадке остановилась. Прасковья Игнатьевна была уже внизу, у передней – на средней дистанции, не подслушивающая.

– Я по городу слышала, что у Вас дочь сегодня вернулась из Петербурга.

– Анна. С утра. К восьми пристань встречала.

Варвара подумала секунды три. Потом сказала:

– Я не знаю, как это сейчас принято в Бережанске. В моей семье, когда я была девятнадцати, к нашему дому в первую неделю никто не приходил с визитами – было правило давать вернувшейся неделю на дом. Я хотела бы Вас попросить – если Анна Павловна захочет в эту неделю или в следующую зайти ко мне в гости – только потому, что захочет, не потому, что это так положено или потому, что я её бы хотела видеть, – я её приму. Если она не захочет – я тоже пойму. Передайте, пожалуйста, Анне это в той форме, в какой считаете нужным. Без давления.

Это было – исключительно тонкая Варваринская формула. Она не звала в гости. Она открывала дверь и оставляла решение Анне.

Я отметил себе короткое: она первый раз называет Анну «Анна Павловна», по имени-отчеству. Для Варвары Анна – взрослая, не «дочка Стрешнева».

– Спасибо, Варвара Алексеевна. Я Анне это передам – в той форме, как Вы сказали. Без давления.

– Хорошо. До свидания, Павел Андреевич.

– До свидания.

У калитки Прасковья Игнатьевна провожала. Передала привет Аграфене, как в апреле.

Я пошёл к себе. По дороге думал: Варвара в этом году образец того, как взрослая женщина включает молодую женщину в свой круг без давления. Она не говорит «я хочу встретиться с Анной». Она говорит «если Анна захочет, я приму». Это её этический почерк – тот же, что в апреле с проектом школы. Соучредительство, не благотворительность; партнёрство, не помощь; открытая дверь, не зов.

К шести я был дома. Анна и Аграфена в гостиной – разговаривали, Анна сидела рядом с бабушкой, у Аграфены на коленях вязание (она вяжет в эти дни уже не свитер для Николая, тот закончен, а небольшую шаль для Анны, чтобы подарить к августу – только Анне про это пока не сказано, Аграфена держит как сюрприз). Глафира готовила ужин на кухне.

Я сел в кресло. Аграфена:

– Павел. Как у Варвары Алексеевны?

– Школа готова на девяносто процентов. Учитель найден – Лещев из Казани, с сентября. Учеников тридцать, по пятнадцать от Варвары и Краснова. Открытие первого сентября по графику.

Анна слушала спокойно, не перебивая. У неё на лице – нейтральный интерес: новая для неё тема, но не близкая. Она в Петербурге за полгода привыкла к тому, что в семье обсуждаются городские дела, и её участие в них – не как у дочери городского головы, а как у взрослой, которая слушает рабочие отчёты.

Я продолжил, обращаясь уже к Анне:

– Аннушка. Варвара Алексеевна тебя просила кое-что передать. Я постараюсь словами, как она просила.

– Слушаю.

– Она говорит, что когда она была девятнадцати, к ней в первую неделю после возвращения из дальней дороги никто не приходил – было правило давать вернувшейся неделю на дом. Поэтому она тебя сама в гости не зовёт. Но если ты сама захочешь зайти к ней – в эту неделю, в следующую, в любое время – она тебя примет. Без обязательства. Если не захочешь – она поймёт.

Аграфена в этот момент посмотрела на Анну. Анна – не сразу.

Подумала несколько секунд. Потом сказала ровно:

– Это редкая по форме просьба. Она у вас давно в Бережанске такая или это её собственное?

– Она такая давно. Но я её узнал по-настоящему в этом году.

– Я подумаю. Скажу тебе через день-два, папа.

– Хорошо.

Это было всё. Анна не сказала ни «я пойду», ни «я не пойду». Подумает.

Аграфена кивнула, продолжила вязание.

Ужин шёл негромко. Простой, домашний – щи доедены к обеду, к вечеру Глафира подала холодную закуску с куском баранины, оставшимся от обеда, и тёплый малиновый пирог. Аграфена ела медленно, с явным удовольствием от того, что Анна за столом. Николай – почти молча, но в его молчании в этот вечер чувствовалось что-то новое: сосредоточенность, не подростковая, а серьёзная. Завтра у них с Анной будет разговор за чаем, длинный.

В девять Анна поднялась.

– Я лягу пораньше. Вторая бессонная ночь – устала.

– Спокойной ночи, Аннушка.

– Спокойной ночи, папа. Спокойной ночи, бабушка.

Поцеловала Аграфену в щёку, подошла к Николаю, тронула его за плечо. Ушла.

Аграфена после её ухода тихо мне:

– Павел. Я её сегодня очень рада видеть. Она не такая, как уезжала. Это хорошо.

– Хорошо?

– Хорошо. Девочка в девятнадцать должна меняться. Если бы она вернулась такой же, как уехала, я бы беспокоилась – значит, ничему не научилась. А она научилась. И – у неё новое, что у нас в доме раньше не было. Манера думать, прежде чем говорить. Это редкое, я ценю.

– У вас это тоже есть, Аграфена Тихоновна.

– У меня от возраста. У неё от учёбы. Это две разные вещи, но они хорошо складываются.

Я кивнул.

Четверг и пятница прошли обычными домашними днями. Анна гуляла по саду, читала, сидела у окна, разбирала книги в сундуке. Со мной – короткие обмены, без особенных тем, которые я не запоминаю по строчкам, но запоминаю по тону: ровный, спокойный, без напряжения.

С Николаем – длинный разговор за чаем в четверг вечером. Я в нём не участвовал – они уехали в столовую к Глафириной маленькой кухонной комнате, где Глафира им подала отдельный чайник, и просидели там час с лишним. О чём разговаривали – Анна мне на следующий день сказала коротко: «Коля стал взрослее, чем я думала. Мы говорили про его выбор института. Он, кажется, склоняется к Институту инженеров путей сообщения, о чём ему Кулебякин рассказывал. Я ему ничего не советовала – это его выбор. Но я его выслушала, и это было важно для нас обоих».

С Аграфеной – большой разговор в четверг после обеда. Аграфена показала Анне пять подарочных книг Курганова на полке в её собственной комнате (в матушкиной, как она про неё говорит). Анна впервые услышала про Курганова – Аграфена в её петербургские письма про него не писала, эта линия открылась только в этот год. Анна заинтересовалась, попросила одну книгу для прочтения – Аграфена дала ей самую тонкую, про путешествие по Закавказью семидесятых годов, та, что Аграфена сама перечитывала после Манифеста.

К пятнице утром Анна сказала мне:

– Папа. Я в субботу к Варваре Алексеевне зайду. Если она не возражает – я бы хотела во второй половине дня, к четырём.

– Хорошо. Я через Прохора Прасковье Игнатьевне передам сегодня же. Если у Варвары Алексеевны в субботу в четыре есть время – она тебя примет. Если нет – мы перенесём. Я тебе к вечеру скажу.

– Спасибо.

Я записал в зелёной тетради короткую строчку: «Анна решила. Пойдёт».

Параллельно в эти дни у меня в управе шла рабочая работа по третьему ходу. Сычёв принёс выписки документов по Залесскому и товариществу Морозкина – всё в порядке, никаких дыр, материал готов к любому официальному запросу. Морозкин докладывал по нижнему городу: Колесников у вдовы Воробьёвой ведёт себя тихо, никаких новых ходов; в среду двадцать второго встречался с приезжим из Симбирска, видимо, помощником, имени не установили. К пятнице двадцать четвёртого общая картина прежняя: ждём возвращения Никиты из Симбирска и решения по минюстовскому каналу.

В пятницу вечером я сделал в зелёной тетради подведение недели:

22–24 июня. Анна дома. Не такая, как уезжала. Появилась петербургская сухая мера, привычка к самонаблюдению, признание брата как равного. Решений по Кошкину не задавала, я не спрашивал. Варвара Алексеевна передала через меня тонкую просьбу: дверь открыта, если Анна захочет. Анна решила пойти в субботу. Это её первое самостоятельное взрослое решение по социальному кругу в Бережанске. Я не вмешиваюсь.

Подумал, дописал:

По третьему ходу – спокойно, никаких новых движений, ждём Никиту из Симбирска к 27.06. Колесников не действует. Долгушинский канал в резерве. Время работает на нас.

Закрыл тетрадь.

В пятницу вечер сидел в гостиной с Аграфеной и Анной. Анна привезла из Петербурга небольшой картонный альбом с фотографиями подруг по Бестужевским курсам – Веры Мохначёвой, Ольги Харьковской, ещё двух девушек, имена которых я слышу впервые. Анна показывала Аграфене.

Аграфена долго смотрела на фотографию Ольги Харьковской – карточка простая, петербургский фотограф, девушка в строгом платье, лицо серьёзное.

– У неё хорошее лицо. Прямое. Ты её к нам в гости пригласишь когда-нибудь – мне будет интересно с ней познакомиться.

– Я её приглашу зимой, бабушка. Она сейчас в Костроме до сентября, в сентябре поедет в Петербург на занятия. Может быть, в декабрьские каникулы заедет к нам по дороге.

– Хорошо.

Аграфена закрыла альбом. Положила на стол рядом со своим вязанием. Анна осталась рядом с ней, ещё минуту сидели тихо.

Я смотрел на этих двух женщин – старую и молодую – за их разговором о третьей, петербургской, девушке, и думал: у меня в этом доме за полтора года сложилось что-то, чего у меня в Нижнеярске не было – три поколения женщин, разговаривающих о четвёртом, с интересом и без иерархии. Это и есть семья в полной форме.

В десять Анна снова поднялась к себе – она в эти дни ложится рано, накопленная за полгода усталость от пансиона ещё не отошла. Аграфена осталась с вязанием.

Я в кабинет. Зелёная тетрадь закрыта. На столе – Сычёвские выписки документов, Морозкинские заметки, прохоровские дневные измерения уровня воды (в эту неделю он передаёт мне их каждый вечер вместе с заметкой про погоду).

В верхнем ящике – пустая банка от долгушинского варенья, три весенних Анниных письма, два долгушинских листа из Вятки, надписанный Сычёвским почерком конверт с анонимкой.

Городской вечер тихий. Грачей не слышно – улетели. До октября их не будет.

Я погасил лампу.

Глава 21

В субботу двадцать пятого июня я с утра был в управе только до одиннадцати – субботняя повестка лёгкая, ничего срочного, к одиннадцати закончил подписи и пошёл домой. Ерофея отпустил – погода ровная, идти пешком приятно.

Дома у Анны с Аграфеной шла своя суббота. Они с десяти часов в комнате Анны на втором этаже выбирали платье на сегодняшний визит к Варваре Алексеевне. Аграфена это любит – у неё с молодости был навык подбирать одежду по случаю, и за полгода без Анны в этой работе у неё накопилась небольшая нерастраченная тоска.

Я зашёл в комнату Анны на минуту – узнать, как у них дела. Аграфена сидела на стуле у её открытого сундука, на её коленях лежало серое платье с синим воротничком. Анна стояла у зеркала, держа поясок.

– Папа, мы выбрали это. Серое с синим. Бабушка два года назад сшила.

– Хорошее. Простое.

Аграфена:

– На визит к Варваре Алексеевне нарядное не нужно. Она тебя не на смотрины зовёт – она тебя зовёт как взрослую к взрослой. Поэтому это серое самое то. Я к двенадцати поясок прибрать на полпальца – за полгода ты в плечах слегка похудела, оно в плечах сейчас свободнее, чем нужно.

– Я подожду, бабушка.

Я закрыл за собой дверь, спустился в кабинет.

В кабинете на столе лежало то, что Сычёв принёс мне за полчаса до моего возвращения – короткая записка от Прохора через Сычёва. Прохор сегодня утром стоял на пристани за измерением, заметил, что Колесников у вдовы Воробьёвой получил большой почтовый пакет. Прохор у пристани давно знает почтмейстера – тот ему сказал, что пакет пришёл из Петербурга, сложный, с шестью марками заказного. Адрес печатный, отправитель – простой инициал «И. Г.». Колесников пакет получил лично, расписался, ушёл с ним к себе на Заречную.

Сычёв снизу записки приписал своей рукой:

«Павел Андреевич. Это, скорее всего, материалы из Петербурга по нашему делу. „И. Г.“ – это, по моим расчётам, либо инициалы кого-то, кто в столице ему передаёт информацию, либо общая подпись типа „источник“ или „знакомый“. Я склоняюсь к первому. Если это так – у нас в Петербурге у Гордеева есть прямой канал, не через Раздольского, а через кого-то рангом ниже. Я подумаю на выходные, в понедельник доложу подробнее. Ф. С.»

Я прочёл, отложил.

Это уже четвёртый признак, что у Гордеева в этом ходу новый уровень работы. Колесников в Бережанске. Неизвестный «И. Г.» в Петербурге. Типографские литеры. Знание статьи 318 уголовного уложения. Это команда, не одиночный консультант.

Я открыл зелёную тетрадь, дописал короткую строку:

Прохор сегодня – Колесников получил пакет из Петербурга, шесть марок заказного, отправитель «И. Г.». Сычёв расследует к понедельнику. Это четвёртый признак команды.

Закрыл.

В этот момент мне в голову пришла короткая внутренняя нота. Анна сегодня к Варваре. Я в это время буду думать про «И. Г.» – против моей воли, потому что профессиональная привычка не отключается даже на хороший семейный субботний вечер. Анна об этом не должна знать. Это её день.

Я положил Сычёвскую записку в верхний ящик к надписанному им же конверту с анонимкой. Закрыл ящик.

Поднялся наверх. Анна с Аграфеной уже закончили. Платье с прибранным поясом сидело по плечам ровно. Анна в нём смотрелась моложе, чем я в последний раз её помнил в этом платье – два года назад ей было семнадцать, теперь почти двадцать, но платье на ней работало старше: серое с синим – спокойный взрослый строй, без декораций.

– Аннушка. Хорошо.

– Спасибо, папа.

Аграфена с её колен подняла лёгкую серую шаль:

– Если будет прохладнее к шести, накинь на плечи. Шёлк лёгкий, не парит.

– Бабушка, на улице же июнь. Двадцать пять градусов.

– На улице двадцать пять. У Варвары Алексеевны в комнатах может быть восемнадцать – у неё на втором этаже всегда прохладно, окна на тенистую сторону. Поверь, бабушке пригодится.

Анна согласилась. Шаль на плечах.

В три без четверти мы с Анной вышли из дому. Дойти до Торговой четырнадцати – десять минут пешком. У Анны в маленькой сумочке записная книжечка и платок. Идём по Соборной, потом по Купеческой, по тёплому июньскому полудню, без жары и без ветра.

– Папа. Я к ней захожу впервые. Ты её знаешь – что мне ожидать?

Я помолчал. Хотелось дать настоящий, не общий ответ.

– Аннушка. Я бы тебе ничего особенного не говорил – ты её увидишь сама. Но если хочешь общую ноту: она прямая, не любит светскую болтовню, говорит по делу или молчит. Не задаёт лишних вопросов. Если будет чего-то спрашивать – спросит точно. Не пугайся, если её паузы перед ответами длинные – у неё привычка три секунды думать, прежде чем сказать. Это не неловкость, это её манера.

– Это похоже на одну из наших петербургских профессоров – биологини, которая нам читает физиологию. Её зовут Софья Васильевна Ковалевская. Тоже три секунды паузы перед ответом, тоже прямая, тоже без лишних слов. Я её сразу узнала, когда ты её описал.

Я внутренне отметил: Анна, видимо, имеет в виду какую-то другую Софью Васильевну с Бестужевских курсов; настоящая Ковалевская в эти годы в Петербурге не работает. Но это её мир, ей самой разбираться. Я не поправил.

– Если она тебе кого-то напоминает – ты с ней справишься.

– Я надеюсь.

У калитки Торговой четырнадцать стояла Прасковья Игнатьевна – она нас, видимо, видела с крыльца, вышла встретить. Невысокая старушка в чёрном платке, с тем же ровным деликатным лицом, что в апреле и в среду, когда я заходил с Кашиным и Красновым.

Я остановился на улице, сказал Анне:

– Аннушка. Я к шести вечера тебя заберу – пройду пешком до Морозкина, там у меня служебный разговор на полтора часа, потом сюда.

– Папа. А мне можно на пешком до дома вернуться без тебя? Мне как-то странно, что ты меня встречаешь.

Я остановился на её фразе. У Анны в её девятнадцать после полугода Петербурга была теперь привычка считать, что её провожание отцом до дома уже инфантильно. Это её взросление.

– Хорошо. Тогда я тебя не встречаю. Прасковья Игнатьевна тебя проводит до Соборной, дальше ты сама. До Соборной от Торговой пять минут, оттуда до нашего дома десять. Если устанешь – дай Прохору знак с пристани, он тебя на тележке довезёт.

– Договорились, папа.

Прасковья Игнатьевна:

– Барыня уже наверху ожидает. Прошу, Анна Павловна.

Это было – впервые в моём слышании. Прасковья Игнатьевна тоже первый раз называла Анну по имени-отчеству. Она и Варвара Алексеевна, видимо, говорили о ней между собой и сошлись на этой форме. Маркер: Анна для Прасковьи Игнатьевны – взрослая, не «дочка Стрешнева».

Анна зашла в калитку. Прасковья Игнатьевна закрыла за ней.

Я остался на улице секунду, посмотрел вслед. Анна шла по дорожке к крыльцу ровным шагом, не оборачиваясь. На крыльце – обернулась, помахала мне коротким петербургским жестом, как утром на пристани. Я кивнул в ответ.

Дальше я по Купеческой пошёл к Заречной.

Морозкин у себя на Заречной слободе живёт в большом каменном доме старого старообрядческого образца – три этажа, лестница широкая, окна на тенистую сторону. Он принял меня в зале на втором этаже, у стола под белой скатертью, с самоваром.

– Павел Андреевич. Заходите, садитесь. Я Вас сегодня ждал – Сычёв предупредил, что Вы зайдёте после Анны Павловны на полтора часа.

– Вы про Колесникова уже знаете?

– Знаю. Прохор у пристани – наш самый незаметный наблюдатель. Шесть марок заказного из Петербурга. «И. Г.» – это, по моим соображениям, скорее всего «источник Гордеева». Не имя. Если бы это был конкретный человек, в анонимном письме его бы по таким инициалам не подписали – слишком прозрачно.

– Сычёв склоняется к инициалам.

– Возможно. Подождём понедельника.

Морозкин налил мне чаю. Пар над стаканом. На блюдце – два кусочка тёмного сахара (он эту привычку – два, не один, не три – держит уже двадцать лет, с молодых купеческих сделок).

– Из Симбирска от Никиты сегодня записка с пристани – он остановился у моего родственника по льняной торговле. Завтра-послезавтра привезёт справку по Колесникову. Если выйдет так, как мы рассчитываем, у нас в понедельник-вторник будет всё.

– Что Никита везёт?

– Три вещи. Первое – реальная биография Колесникова. По чьей карточке он в Бережанск приехал, кто его знает, что он действительно делал в Симбирске зимой. Второе – был ли в Симбирске зимой господин с фамилией Раздольский, и сколько недель, и где жил, и с кем общался. Третье – Колесниковская типографская касса. У него она личная или арендованная, и если арендованная, то у кого. По третьему Никита будет работать через одного знакомого симбирского нотариуса, у которого свои связи с печатными лавками.

– Понятно.

Мы посидели несколько минут. Морозкин пил чай медленно, по-старообрядчески, маленькими глотками. Я тоже не торопился.

Через минут пять Морозкин, по своей привычке к людям, осторожно спросил:

– А как Ваша Анна? Вернулась хорошо?

– Хорошо. Сегодня в субботу у Варвары Алексеевны – она её пригласила.

Морозкин чуть улыбнулся. У него с зимы знание о Варваре несколько выросло – он её через свою сетку давно знает как одну из правильных женщин Бережанска, и о её визите узнал без удивления.

– Это, Павел Андреевич, у Вас будет интересный вечер – Анна о ней расскажет. Варвара Алексеевна женщина точная. Я её последние десять лет наблюдаю с разной дистанции. С Анной они должны хорошо встретиться.

– Я тоже так думаю.

Мы посидели молча минут пять. Морозкин в этот вечер – не рабочий, а просто соседский. Я это ценил.

К пяти я вышел от Морозкина. Идти по Заречной обратно через мост – двадцать минут. Я не торопился.

По дороге у меня в голове спокойно укладывалось то, что прозвучало у Морозкина. Никита везёт три вещи к понедельнику-вторнику. Сычёв в понедельник доложит про «И. Г.». До тридцатого июня – пять дней. К двадцатому июля по тридцатидневной норме – может прийти формальная бумага. У нас четыре недели на подготовку, из них три – пройдёт в режиме сбора информации, последняя – в режиме принятия решений.

Это работа, не подвиг. Спокойная.

На обратном пути я завернул к управе. Не по делу – просто проверить, что Сычёв ушёл, кабинет закрыт, всё в порядке. Эта привычка у меня в этом году осталась с зимы – обходить управу к концу субботы, как будто проверяю крышу собственного дома. Управа была закрыта. Прохор у крыльца, как всегда в субботний вечер, подметал тёплым флегматизмом.

– Барин. У меня для Вас весточка. Ваша Анна Павловна полчаса назад прошла мимо управы в сторону Торговой. Прасковья Игнатьевна за ней. Я их не остановил, чтобы не помешать.

– Спасибо, Прохор. Всё нормально.

– А я думал, чтобы Вы знали – у нас в Бережанске такие визиты редкие.

Я улыбнулся.

– Прохор. Ты у меня в этом году за всем следишь. Я ценю, не обижайся.

– Я не обижаюсь, барин. Я просто служу, как умею. У меня к вам один вопрос, если можно.

– Слушаю.

– У меня сегодня Сычёв забрал записку с уровнем воды и сказал – ваше дело по Колесникову идёт серьёзно. Я ему в ответ ничего не сказал, потому что не моё. Но я думал – если Вам или ему понадобится, чтобы я на пристани последил за Колесниковым ещё внимательнее, я готов. Без оплаты. У меня сейчас и так дворник, наблюдатель и измеритель. Один лишний негласный наблюдатель за пакетами – на ту же ставку.

Я посмотрел на Прохора. Он стоял с метлой в одной руке, шапка под мышкой, на лице – серьёзность работника, которому небезразлично дело.

– Прохор. Это, во-первых, ценное предложение. Во-вторых – я Сычёва спрошу в понедельник. Если он подтвердит, что нужно – будем считать, что у нас в управе появилась четвёртая твоя должность.

– Хорошо, барин. Я буду ждать.

– Ты только аккуратно. Колесников – не самый простой человек, и его друзья из Петербурга тоже. Ты мне нужен живой, а не пострадавший.

– Я аккуратно, барин. Я в нижнем городе с ноября живу при управе, меня уже все знают как дворника. Никто не подумает, что я что-то сверх дворничьего слежу. Это и есть моё лучшее прикрытие.

– Договорились. До понедельника.

Прохор кивнул, продолжил подметать.

Я пошёл к дому. По Соборной мимо собора – у тополя за собором грачей по-прежнему не было, и сегодня в тёплом субботнем воздухе только ровный гул нижнего города, дальние голоса с пристани, лёгкий ветер с реки. Хорошее лето.

К шести я был дома. Аграфена в гостиной с вязанием – шаль для Анны на двух третях, она вяжет её каждый вечер, стараясь успеть к августу к именинам. Николай у себя в комнате с книгой по математике. Глафира на кухне готовит ужин.

В шесть с четвертью – звонок в калитку. Я вышел. Анна с Прасковьей Игнатьевной у крыльца.

Прасковья Игнатьевна:

– Я её только до калитки довела. Барыня просила передать привет Аграфене Тихоновне. До свидания, Павел Андреевич.

– До свидания.

Прасковья Игнатьевна ушла. Анна зашла в дом. Я закрыл за ней дверь.

– Аннушка. Как у тебя?

– Хорошо. Я очень рада, что зашла. Я тебе в гостиной расскажу, если можно – мне самой ещё нужно несколько минут на голову, прежде чем рассказывать.

– Конечно.

Анна сняла шаль, повесила в передней. Поднялась в свою комнату на пять минут – переодеть что-то по мелочи. Я в это время сел в гостиной с Аграфеной. Аграфена не спрашивала – она у меня в этом году не торопит ни в каких разговорах.

Через несколько минут Анна спустилась. В том же сером с синим, без шали, причёсалась. Села рядом с Аграфеной на диван. Сначала молчала.

Аграфена не торопила. Продолжала вязание, петля в секунду. Я в кресле напротив.

Минуты через две Анна заговорила:

– Бабушка. Папа. Я у Варвары Алексеевны провела два часа. Это было… как разговор с тётей, которой у меня нет, но если бы была – я бы хотела такую. Не маму, и не сестру, и не подругу. Тётю. Старшую женщину, которая тебя видит, но не присваивает.

Я слушал. У Анны в этой формулировке – точное слово. Не присваивает. Варвара действительно не присваивает: ни меня как «своего человека», ни школу как «свою школу», ни теперь Анну как «новую девушку в её круге». Она держит дистанцию, через которую другие могут её видеть, но не принадлежать ей.

Анна продолжила:

– Мы говорили о разном. Сначала о Петербурге – о пансионе Лемешевой, о моих подругах, о Сеченове. Она слушала с настоящим интересом, не показным. Задала несколько вопросов про устройство Бестужевских курсов: кто платит, сколько слушательниц, какая программа. Я отвечала, как могла. У неё на это слушание было выражение, которое я у профессоров узнаю – взрослый интерес к чужой работе, без снисхождения и без зависти.

Аграфена кивнула, не отрываясь от вязания.

– Потом я её попросила рассказать про её фабрику. Она рассказала немного, по верхам – как она торговую часть ведёт, как считает прибыль на тысячу кирпичей. Я задала ей вопрос про бухгалтерию – мне профессор статистики в апреле сказал, что в торговой бухгалтерии есть один тонкий момент с разделением издержек постоянных и переменных, и я это тогда не до конца поняла. Я Варвару Алексеевну спросила – она объяснила. Очень чисто, на пальцах, через простой пример с её собственными цифрами по мукомольной торговле сестры на Заречной. Я поняла за десять минут то, что у меня в голове три недели не складывалось.

Я внутренне улыбался. Анна впервые за рассказ показала, что её интересы – образовательные, профессиональные. У Варвары она получила больше, чем светский визит.

Анна вынула из сумочки записную книжечку, открыла на свежей странице.

– У неё в конце был общий вывод. Она его сформулировала так: «Любая работа имеет три счёта. Один – что вошло. Второй – что вышло. Третий – что осталось внутри тебя самой как опыт. Третий счёт никто за тебя не ведёт, и его нельзя пропустить – иначе работа становится бессмысленной». Это, мне кажется, очень хорошая формула. Я её к моим Бестужевским занятиям буду прикладывать.

Я слушал и думал: Варвара в этой формулировке к Анне – точно по своей мере. Та же ясность, что в апрельском разговоре про школу. Тот же тип формулировки, что про «работу в тишине» Серафима. Это её этический рисунок, в новой форме передаваемый молодой девушке как наследие.

Анна продолжила:

– Потом она спросила про Веру Мохначёву и Кошкина – точнее, не про Кошкина прямо, а про «тверскую медицинскую семью, в которой одна знакомая Веры родилась». Я поняла, что она знает, что Кошкин – ассистент Мохначёва. Я ей ответила коротко: что Вера моя подруга, что её отец-врач серьёзный человек, что у Веры есть младшая сестра Зина, и что в этой семье есть один молодой человек, ассистент отца, который ко мне в апреле прислал пасхальную открытку, и я ему ответила нейтрально. Без подробностей.

Анна посмотрела на меня, потом на Аграфену.

– Она не стала допрашивать. Сказала только одно: «Это у Вас своё дело. Если вернётесь к нему – вернётесь сами».

Я отметил себе. Это – Варваринская формула на личной линии Анны. «Если вернётесь к нему – вернётесь сами» – параллель её утренней «дверь открыта без давления». Она уважает Аннины собственные решения, не давит, не оценивает.

Анна, после небольшой паузы:

– Папа. Я ей про эту тему сказала больше, чем тебе. Тебе я с приезда ничего не сказала про Кошкина, потому что не знала, что говорить. Ей сказала, потому что она не отец и не семья – у неё нет ставок в этом деле. Она меня послушала, не присвоила. Её ответ – «если вернётесь, сами» – меня успокоил. Я правильно делаю, что отложила решение. Это не уход от вопроса, это терпение.

Я сидел тихо. Аграфена не отрывалась от вязания, но я видел: она слушает каждое слово.

– Аннушка. Я этого ждал. Не точных слов – но того, что ты сама приедешь к этой формулировке. Через тётю, через бабушку, через подругу – кому-то скажешь раньше, кому-то позже. Я это понимаю. Тебе со мной про это пока неудобно – потому что я отец, и у меня в этой теме есть рамка, а Варваре Алексеевне – нет. Это правильное распределение. Я не буду тебя тянуть про Кошкина. Когда сама захочешь – расскажешь. Сейчас – расскажи бабушке про чай у Варвары, что ещё было, кроме формул и Кошкина.

Анна улыбнулась. Маленькой, в углу рта.

– Был ещё пирог. Варвара Алексеевна сама пекла – она это редко делает, обычно её Прасковья Игнатьевна, но в этот раз Варвара мне сказала: «Хочу к Анне Павловне испечь сама – у нас дома гостья молодая, надо особенно». Пирог с яблоками. Очень вкусный. Я даже у бабушкиного пирога такого не помню – Прасковья Игнатьевна потом мне на крыльце сказала: «Барыня уже семь лет своими руками никому не пекла, кроме матушки на Радоницу. Это для Вас особенный жест».

Аграфена остановила вязание. Подняла глаза на Анну.

– Это значит, она тебя приняла. Варвара Алексеевна сама печёт только для тех, кто ей в дом пришёл по-настоящему. Это её бытовое слово – без слов. Я её знаю меньше, чем твой папа, но я знаю это про неё через жену Морозкина-сестры – у Морозкиных в Заречной две зимы назад Варвара Алексеевна на похоронах была, и тоже своими руками поминальный пирог принесла. Это у неё редкость.