Текст книги "Городской голова. Том 3"

Автор книги: Роман Тард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

Глава 12

Через десять дней после того утра, о котором я сейчас расскажу, Хомутов на заводе откроет первую камеру и насчитает четыреста двенадцать годных кирпичей из пятисот. Тихонов скажет – «Главное – глина». Я подпишу акт первой партии, вернусь в Бережанск с тёплыми кирпичными планами на казанские подряды, лягу спать в среду шестнадцатого марта со словами «зима кончалась».

Но это будет потом.

А сейчас – четверг, десятое марта, и в управе у меня пятница занята приёмом, а в субботу нужно быть в Казани.

Сычёв принёс утреннюю почту в одиннадцатом часу. Один конверт особый – из Казанского губернского правления, но непривычной формы: не казённый жёлтый с двойной печатью, а простой казённый конверт без оттиска, с одной только подписью «И. о. советника К. М. Бестужев». Письмо адресовано на моё имя, лично.

Сычёв положил конверт на стол передо мной. Я открыл. Письмо короткое:

«Городскому голове Бережанска П. А. Стрешневу. Препровождаю для сведения: советник Казанского губернского правления И. А. Варфоломеев приступит к исполнению обязанностей не позднее 14 марта 1882 г. Если у Вас есть необходимость в личном представлении до его официального вступления – приём в моём кабинете возможен в субботу 12 марта между десятью и двенадцатью часами. К. М. Бестужев».

Я перечёл. Положил рядом с пакетом, который пришёл от Бестужева в начале месяца. Сычёв стоял у косяка – он эту неделю стал стоять там при срочных вестях, я уже привык.

– Фёдор Игнатьич. Это что у нас?

Сычёв снял пенсне, протёр о сюртук, надел.

– Это, Павел Андреевич, дружеский ход.

– Поясните.

– Бестужев Вам предлагает встретиться с Варфоломеевым на его, Бестужева, нейтральной территории. До того как Варфоломеев официально приступит к должности и до того как ему успеют донести что-нибудь холодное про Бережанскую управу из своих петербургских или казанских источников. Свидетелем будет сам Бестужев – лицо без полномочий, но с местом. Это не то, чего служба от него требует. Это его личное соображение. Бестужев не обязан был писать Вам это письмо – он мог просто оформить передачу дел и передать Варфоломееву материалы Овсянниковского отчёта без Вашего участия. То, что он Вас зовёт лично – означает, что он за два месяца знакомства с Вами перешёл из категории «временной подписи» во что-то третье.

– Третье – это что?

– Это, Павел Андреевич, в нашей губернии редкое – канцелярская порядочность. У него её, может быть, на год хватит. Дальше его в Казани либо обкатают, либо нет. Но пока – вот сейчас – она у него работает.

Я подумал.

– Значит, ехать.

– Ехать. Я в Казани не нужен – это первое представление, оно личное.

– Согласен.

Сычёв вышел. Я ещё раз перечёл письмо.

В конверте лежал только этот один лист. Никаких приложений, никаких служебных формуляров. Письмо написано Бестужевым лично – почерк его, аккуратный школьный, я его уже видел десять раз на казённых пакетах и узнавал безошибочно.

Я открыл зелёную тетрадь, сделал короткую запись: «10 марта. Письмо Бестужева. Знакомство с Варфоломеевым в субботу через нейтральный кабинет. Это его дружеский заход. Откликнусь».

В обед позвал Прохора.

– Прохор. В субботу утром в Казань. Возвращение в воскресенье. Собери дорожный набор как обычно.

– Барин. Обычный – это с зимней шубой?

– Уже не зима, Прохор. Но и не весна. Дорога ночью – минус, днём – оттепель. Шуба тяжёлая, в саночке потею; пальто лёгкое – замёрзну. Что предлагаешь?

Прохор почесал в затылке. У него такой жест – когда он подбирает в голове что-то нестандартное, заходит в варианты, не торопясь.

– Барин. У вас в чулане наверху лежит старая драповая шинель Павла Никитича. Серая, с подкладкой на ватине. Не зимняя, не весенняя, на промежуток. Аграфена Тихоновна её, помнится, в декабре выложила на пересушку и потом обратно убрала – сказала, что осенью наденете, если нужно будет. Сейчас как раз случай.

– Ну, тащи.

Прохор сходил наверх, вернулся с шинелью. Серая, добротная, ватин по швам не выпирает, на воротнике – потёртый бобёр. Стрешнев-старший её носил, видимо, лет пятнадцать; ткань уже не первой свежести, но плотная.

Я надел.

Сел.

Встал.

Прошёлся по кабинету.

– Прохор.

– Барин?

– Она мне коротковата.

Прохор посмотрел внимательно – на полах шинели и на полу. Шинель не доходила до моих сапог на четверть вершка, может быть на полтора. Стрешнев-старший был, видимо, чуть ниже того тела, которое он мне оставил, – на палец, не больше.

Прохор сказал серьёзно:

– Барин. Я её на ночь подложу под пресс. Ватин тяжёлый, вытянется на четверть. Может, дойдёт.

– А если не дойдёт?

– Тогда поедете в обычном пальто, а в санях закроемся пледом. У нас плед верблюжий есть, тёплый. Главное – чтоб Ерофей правил ровно, ноги от ветра прятались.

– Ладно. Подкладывай.

Прохор унёс шинель. Я остался в кабинете. Стрешнев-старший, неведомым мне человеком за полтора года стояния в моём имени, оставил мне дом, должность, дочь, сына, тёщу, лесопилку, кирпичный завод, репутацию, две тысячи восемьсот рублей в банке у Цукермана и одну шинель, которая по росту мне коротка на палец.

В этом, как ни странно, было что-то правильное – чужое тело, оставленное мне, доставлено с одной материальной деталью, которая каждый месяц отыскивается в неудобной точке. То подсвечник в гостиной не на привычном месте, то сапоги жмут на левой ноге, то теперь шинель. Мелкие напоминания о том, что я здесь – не первый постоялец.

Я улыбнулся в бороду – без свидетелей. Этот год я начал отмечать такие минуты как маленькие точки опоры.

В пятницу я сидел в управе с приёмными часами до пяти вечера. Три мещанских заявления по водопою, одна жалоба на соседа от старой Сапожниковой (соседи у неё на Заречной, обычная склока за общую изгородь, разрешено в десять минут), один разговор с Кашиным о городской смете на щебень для весеннего ремонта мостовой по Купеческой.

Между приёмами – заглянул Морозкин. Пять минут. Доложил коротко: гордеевская тишина в нижнем городе продолжается, никаких новых слухов, в думском четверговом собрании про меня говорили только в одном контексте – Кутяков рассказал кому-то про февральскую сводную таблицу, и это слышали несколько человек как нейтрально-положительное.

Морозкин, уходя, спросил:

– Павел Андреевич. Завтра в Казань?

– В Казань.

– К кому?

– К Бестужеву на знакомство с Варфоломеевым.

Морозкин снял шапку, стал её мять в руках. Он шапку мнёт, когда соображает, говорить или нет.

– Говорите, Савва Парфёнович.

– Павел Андреевич. Варфоломеев. Я с ним лично не знаком, но у меня в Казани в среде моих знакомых из старообрядцев есть один человек, который с ним пересекался по делам Думы пенькового рынка восьмидесятого года. Этот человек мне сказал так: «Варфоломеев – не плохой и не хороший. Он – наблюдатель. Год смотрит. Потом решает. Если за год что-то увидел против – не простит. Если ничего особого не увидел – будет работать ровно».

– Это совпадает с тем, что мне Долгушин писал.

– Совпадает. Значит, верно. Я Вам это говорю не как новость, а как подтверждение.

– Спасибо, Савва Парфёнович.

– Не за что. У меня в Казани в начале апреля по ярмарочным делам поедут двое моих приказчиков. Если что-нибудь там услышат про Вашу поездку – они Никите доложат. Хотите – пускай работают?

– Пускай работают. Без огласки.

– Без огласки.

Морозкин надел шапку, ушёл.

Прохор после рабочего дня вернул шинель из-под пресса. Стала ли она длиннее на палец – я не уверен. Может быть, на полпальца. Прохор кивнул:

– Барин, вытянулась. Я её наделил тяжёлым прессом, два чугунных утюга сверху и кирпич старый.

– Кирпич у тебя откуда?

– Из тех, что Андрей Васильич Хомутов в декабре прислал нам как образец опытной партии. Стоял у вас в передней с декабря, лежал бесполезно – я его в дело определил.

– Прохор. Это, по справедливости, исторический кирпич – с первой партии завода в декабре.

– Извините, барин. Если хотите – обратно положу.

– Не клади. Пусть работает. Кирпич у нас второй жизни не получит – уж лучше прессом для шинели, чем пылью на полке.

Прохор улыбнулся – почти беззвучно, шевельнулись только усы. Ушёл.

В субботу в четыре утра я выехал с Ерофеем в Казань. На мне была шинель Стрешнева-старшего, под которой по совету Прохора был ещё один тонкий шерстяной свитер. В санях – плед верблюжий, на всякий случай. До Казани шесть с половиной часов в одну сторону.

В половине одиннадцатого я был у губернского правления на Воскресенской.

Здание знакомое – двухэтажное, длинное, классической губернской архитектуры тридцатых годов, с тяжёлой парадной лестницей и портретами губернаторов в коридоре второго этажа. Я бывал в нём при Долгушине дважды, оба раза – у него в кабинете в дальнем конце. Кабинет Бестужева, как мне сказали в швейцарской на первом этаже, теперь временно занят в углу второго, окно во внутренний двор.

Я поднялся по лестнице. Швейцар на втором этаже проводил.

Кабинет небольшой – комната не больше пяти аршин в ширину, шесть в длину. Письменный стол у окна, два кресла перед столом, шкаф с папками у стены. Ничего лишнего. На стене – портрет нынешнего губернатора в позолоченной раме, под ним маленькая акварель, изображающая Казанский кремль в зимний день (любительская, не большой работы; видимо, кто-то из родни Бестужева её ему подарил).

Бестужев за столом – в стандартном мундирном сюртуке тёмно-синего сукна с воротничком-стойкой и одиночным орденом Святого Станислава третьей степени на груди (свежим, серебро ещё блестит без потёртостей). Лет двадцать восемь – тридцать. Лицо аккуратное, школьное, с тонкими очками в металлической оправе – без них я его раньше не видел, может быть, носит только при близкой работе с бумагами.

Встал, протянул руку.

– Павел Андреевич. Очень рад наконец увидеть Вас лично.

– Кирилл Михайлович. Спасибо за приглашение.

(Имя-отчество Бестужева – Кирилл Михайлович – я узнал от Сычёва ещё в феврале; в письмах он подписывался только инициалами, но в служебном перечне состав губернского правления стоял.)

Рукопожатие у Бестужева крепкое, но сухое – без излишества и без вялости, ровно по уставу.

В кресле сбоку сидел второй человек.

– Иван Алексеевич, разрешите представить – городской голова Бережанска Павел Андреевич Стрешнев. Павел Андреевич – Иван Алексеевич Варфоломеев, советник Казанского губернского правления.

Варфоломеев встал.

Лет пятидесяти, плотного сложения, выше среднего роста. Лысоват – волосы остались только над висками, седеющие. Лицо тяжёлое, с массивной нижней челюстью. Тёмный сюртук, орден Святой Анны второй степени на груди (выше овсянниковского), массивная золотая часовая цепочка через жилет с овальным брелоком – какой-то родовой герб, я не разобрал.

Глаза серые. Очень внимательные. И – холодные. Не по личной неприязни ко мне, не по враждебности – по профессиональной выдержке. Так смотрит человек, привыкший за годы службы не давать собеседнику лишнего показаться к себе через первый взгляд. Ловить – не ловит. Задерживается ровно столько, сколько нужно для понимания, что перед ним за человек.

– Очень приятно, – сказал он. – Я о Вас читал.

Голос ровный, негромкий, без интонационных украшений. Чуть глуше, чем у Овсянникова, и без той скрытой человеческой ноты, которая у Овсянникова появилась к концу его январского визита. Варфоломеев говорил так, как читают служебную записку – точно по словам, без переходов в личное.

«Читал» означало одно: успел просмотреть Овсянниковский отчёт. Возможно – и старые материалы по двум запросам. Скорее всего – да; Варфоломеев из тех людей, которые перед знакомством с поднадзорным городом прочитывают всё, что у них в папках, а если папки пустые – запрашивают.

Рукопожатие – короткое, сухое. Без излишнего нажима. Внутри ладони – сухость, даже чуть прохладная.

Сели.

Бестужев минуту произвёл вводный обмен любезностями – про погоду (третья оттепель этой зимы, вторая на этой неделе), про дорогу из Бережанска (Свияжский тракт по большей части ещё лежит по льду, но в одном месте у Свияжска лёд начал прогибаться, на следующей неделе откроют объездную). Стандартный канцелярский ритуал, при котором два чиновника проверяют, может ли третий, новый, держаться в естественном разговоре.

Варфоломеев участия в этом ритуале не принимал – слушал. Я отвечал коротко, в тон Бестужеву.

Через минуту Бестужев встал.

– Прошу простить, господа. Я отлучусь на четверть часа – у меня в приёмной двое писцов оформляют мартовские циркуляры, нужно посмотреть, как идёт. Иван Алексеевич, Павел Андреевич, надеюсь, у Вас будет время познакомиться без меня.

– Конечно, – сказал Варфоломеев.

Бестужев вышел, тихо прикрыл за собой дверь.

Старая канцелярская хитрость – оставить новых знакомых наедине, чтобы они говорили без свидетелей. Варфоломеев это, видимо, понимал так же, как я; во всяком случае, никакого знака удивления или расположения у него на лице не было.

Он смотрел на меня минуту молча.

Потом сказал – ровно, без подвода:

– Павел Андреевич. У меня к Вам несколько вопросов.

– Слушаю, Иван Алексеевич.

– По первому пункту представления – ситуация для меня ясна. Овсянников провёл инспекцию подробно, нарушений не выявил. Это закрыто. По второму пункту – характеристика Залесского от Казанского учебного округа должна быть у меня до конца марта. Намерены ли Вы, Павел Андреевич, продолжать поручительство за упомянутого учителя после получения характеристики, какой бы она ни была?

Я подумал секунды три, не больше. Это был прямой пробный вопрос – Варфоломеев хотел увидеть, как я формулирую под давлением.

– Иван Алексеевич. Поручительства за Залесского как такового у меня нет. Есть административный надзор, который я обязан осуществлять как городской голова. Это разные вещи. Я полагаю, что характеристика, которую представит округ, будет нейтрально-положительной – это исходит из работы Залесского в воскресной школе, где он преподаёт второй год без замечаний. Если характеристика окажется неблагоприятной – я ознакомлюсь с её содержанием и приму решение по обстоятельствам. Решение это будет административным, не личным.

Варфоломеев – пауза в три секунды. Потом:

– Точная формулировка. Спасибо.

Это было как зачёт по экзамену – без улыбки, без одобрительного кивка. Просто констатация того, что я сформулировал в принятой служебной норме.

– Второй вопрос. Ваша система двух подписей под актами ревизии – это Ваше нововведение или установленный порядок?

– Нововведение секретаря Сычёва Фёдор Игнатьича, действующее с 1861 года. Я в него встроился в 1878-м, придя в управу.

В этот момент Варфоломеев чуть заметно поднял брови. Короткое движение, без слов. Я понял, что попал в редкую точку – он, видимо, ждал стандартного ответа «это моя административная практика, я её ввёл», как обычно отвечают молодые головы. Меня же ответ «это система моего секретаря, я в неё встроился» застал его на смещение от ожидаемого.

– Это нетипично, – сказал Варфоломеев. – Большинство голов своих секретарей не упоминают в первом разговоре с инспектором.

– Я не считаю, что система Сычёва – моя заслуга. Это его заслуга. Моя – то, что я её не сломал и встроился в неё.

– Это, пожалуй, точно сказано.

Снова пауза. Варфоломеев не спешил продолжать.

– Третий вопрос. У Вас совместное предприятие с Морозкиным – кирпичное товарищество. Ваше участие – пять тысяч рублей паевых, его – двадцать. Это правильно?

– Правильно. Морозкин – единоличный пайщик с декабря 1881 года, я как голова из товарищества вышел по соображениям несовместимости частной торговли с административной должностью. Завод управляется инженером Хомутовым, я – наблюдатель и формальный собственник земельного участка под заводом, который сдан Морозкину в аренду на двадцать пять лет.

– Это удобная позиция. Особенно сейчас.

Это была двусмысленная реплика. Варфоломеев тонко проверял, как я слышу подтекст: «если придёт жалоба на конфликт интересов – у Вас есть формальное прикрытие». Я выдержал ровно:

– Это правильная позиция, Иван Алексеевич. Удобной она оказалась – это отдельный приятный итог. Удобство для меня в этой ситуации не цель, а следствие.

Варфоломеев в этот раз чуть качнул головой – почти незаметно, скорее в сторону, чем вверх-вниз. Это было знаком того, что моя формулировка ему понятна, и что он отметил для себя её точность.

– Четвёртый вопрос, Павел Андреевич, и последний. Если по Вашему делу из столицы поступит ещё один запрос – у Вас уже есть план ответа?

Это был прямой пробный вопрос.

Я внутренне отметил: Варфоломеев знает о возможности третьего запроса. Это означает, что в Казань уже пришли неофициальные слухи про активность гордеевской партии в Петербурге. Канал – мог быть через Мальцева в столице, через Долгушинскую старую переписную сеть (кто-то из общих знакомых Долгушина и Варфоломеева мог перед Долгушинским отъездом в Вятку обмолвиться), или через того же Бестужева, если у Бестужева в петербургских канцеляриях есть бывшие однокашники по Училищу правоведения.

Я ответил ровно, без лишнего.

– Иван Алексеевич. План ответа у меня есть. На каждый возможный запрос – отдельный комплект документов в готовности. Конкретное содержание плана зависит от формулировок запроса. Я сторонник работы по факту, не по упреждению.

Варфоломеев – пауза в две секунды.

– Это разумно. Мне это пригодится в работе с Вашим делом, Павел Андреевич.

Снова – без одобрения, без согласия, без личной ноты. Просто констатация: «принято к сведению».

Дверь открылась. Бестужев вернулся. Минута заключительной любезности – Бестужев предложил чаю, я поблагодарил и отказался (нужно было ехать к Ильинскому), Варфоломеев тоже отказался без объяснения. Прощание стандартное, рукопожатия, кивки.

Я встал, оделся в шинель, попрощался ещё раз и вышел.

На лестнице меня догнал Бестужев. Один, без Варфоломеева.

– Павел Андреевич. На минуту.

– Слушаю, Кирилл Михайлович.

Он остановился на верхней площадке, в углу, где никто не мог нас слышать с первого этажа. Снял очки, подержал в руке.

– Иван Алексеевич – человек строгого порядка. Но он справедлив. Если Вы будете работать с ним так же, как Вы работали с Михаилом Петровичем – будет ровно. Я Вам это говорю как частное мнение, не как и.о. советника. Прощайте, Павел Андреевич.

– Спасибо, Кирилл Михайлович. Я это услышу.

Он надел очки, кивнул и ушёл обратно в коридор.

Я спустился. Внизу мне швейцар подал шинель, я надел её, вышел во двор губернского правления и пошёл пешком к Ильинскому на Большую Проломную.

На улице – мартовское солнце через лёгкую дымку, температура около нуля, лёд на тротуарах в два слоя – нижний крепкий, верхний хрупкий, скрипит под сапогом. Я шёл и думал.

Главный итог утра был не в формулировках вопросов и не в моих ответах. Главный итог был в одной мелкой детали: Бестужев перед моим уходом отослал меня на лестницу одного, без Варфоломеева. Это значит – Бестужев Варфоломееву дал понять, что у меня с ним, Бестужевым, есть отдельная коммуникация, которая Варфоломееву не положена. Это малый канцелярский знак, который для Варфоломеева, человека двадцатилетнего опыта, должен был быть понятен мгновенно.

Бестужев – оказался не просто переходным «и. о.». Он оказался человеком, который имеет своё мнение и готов его, аккуратно и в рамках устава, проявлять.

В Казани у меня неожиданно появился второй – после уехавшего Долгушина – частный союзник.

Это было важно. Это было неожиданно. И это нужно было запомнить.

К Ильинскому я пришёл к двенадцати часам. Андрей Кириллыч встретил у входа в свою лавку – он сам с утра в субботу принимает клиентов на первом этаже, помощник у него в этот день выходной.

– Павел Андреевич! Наконец.

– Здравствуйте, Андрей Кириллыч. Я к Вам на ночёвку, если позволите.

– Какие могут быть позволения. Идёмте сразу к столу, я с одиннадцати жду – Татьяна (это его кухарка) щи варила с самого утра, говорит – Ваши любимые с грибами.

Поднялись на второй этаж. Татьяна – пожилая, с чёрным платком, молчаливая – подала щи, кашу, ржаной хлеб. Ильинский за столом расспросил про дорогу, про Сычёва (которого Ильинский знает по моим рассказам и относится с тёплым любопытством – «я бы рад его увидеть, говорят, человек редкого свойства»), про Прохора (Прохор у Ильинского когда-то покупал мне в декабре керосиновую лампу для дома, Ильинский его помнит).

После обеда я рассказал коротко про утреннюю встречу.

Ильинский слушал, не перебивая. Когда я закончил, он снял очки, протёр их платком, надел.

– Иван Алексеевич, Павел Андреевич, человек жёсткий, но не злой. У него правило – не принимать ничьей стороны в первый год работы. Он смотрит и записывает. На второй год – у него уже сложились убеждения, и тогда либо он на твоей стороне, либо нет, а перестроить его – дело тяжёлое. Так что Ваша задача – не понравиться ему, а чтобы он за год не сложил убеждение против Вас.

– Откуда Вы это знаете, Андрей Кириллыч?

– Я с ним в восьмидесятом году пересекался по комиссии Думы пенькового рынка. Его тогда поставили смотрящим над этой комиссией от губернии, а я был представителем казанских пеньковщиков. Сидели вместе три месяца, два раза в неделю, по три часа за заседание. Я его видел в работе. Это моё личное наблюдение, Павел Андреевич, не сплетня.

– Это совпадает с тем, что мне Морозкин передал через своих знакомых в среде старообрядцев.

– Морозкинцы говорят правильно. Они таких людей чуют.

Он помолчал. Налил мне ещё чаю.

– Павел Андреевич. Я для себя на этой неделе одну вещь приобрёл новую – хочу Вам показать.

Полез в карман сюртука, достал маленький кожаный футляр. Открыл – внутри лежал бельгийский карманный ножичек. Костяная ручка из светлой кости, три лезвия (большой нож, малый нож и шиловидный), пружинная защёлка с тонкой стальной кнопкой. Видно, что вещь дорогая – и по работе, и по материалу.

– Двенадцать рублей за штуку, – сказал Ильинский. – Я для себя один взял. Партия у меня двенадцать. Если хотите – могу часть Вам отложить. В Бережанске такие пока никто не возит. Может, на подарок Сычёву – какой бы ему ножичек был хороший, а?

Я посмотрел на ножичек. Потом на Ильинского. Потом снова на ножичек.

И – рассмеялся в бороду.

Ильинский смотрел внимательно, не понимая.

– Я что-то не так сказал?

– Андрей Кириллыч. Вы у меня как Алексей Степанович при дворе Александра Третьего – ровно тогда, когда я думаю о высоком, Вы напоминаете мне о торговле.

– Кто такой Алексей Степанович?

– Никто, Андрей Кириллыч. Это моя выдумка. Я хотел сказать – у Вас удивительный талант: я только что вышел из тяжёлого канцелярского разговора, голова занята Варфоломеевым, советниками, петербургскими бумагами, а Вы мне тут – про ножички. И знаете что? Это меня переключает. Это и есть Ваше ремесло. Спасибо.

Ильинский улыбнулся в бородку.

– Это, Павел Андреевич, моё ремесло. Не я выбрал. Я в нём полвека.

– Возьму одну штуку. Сычёву подарю на Пасху.

– Прекрасно. Завтра с утра отдам.

Я допил чай. Татьяна принесла второй чайник. Мы сидели ещё час. Разговор шёл о малозначимом – про погоду в Казани, про вторую очередь Воскресенского собора (Ильинский знал, что архитектор уже выбрал поставщиков, и что бережанский кирпич у архитектора лежит на столе как один из вариантов), про здоровье Татьяны (у неё с осени болит спина, Ильинский подкупил у Цукерманского – другого, не нашего, тёзки – какую-то немецкую мазь, помогает).

К пяти вечера я ушёл к себе в горницу – лёг отдохнуть после дороги.

Заснул мгновенно. Проспал до восьми. На ужин Татьяна подала холодную закуску – буженину, солёные грибы, ржаной хлеб. Поужинал без аппетита (после щей и каши днём ещё не проголодался). Лёг рано, в одиннадцатом часу.

Ночь спал ровно.

В воскресенье в шесть утра выехал. К полудню был в Бережанске.

Дома – Аграфена и Николай как раз садились обедать. Я приехал в обычном пальто, шинель оставил у Прохора (она подсохла после вчерашней оттепели, чуть пахла подвалом). За обедом – ничего особенного, тихий воскресный стол. Глафира подала рассольник из субботней потроховой основы.

Аграфена спросила:

– Ну, Павел, как новый советник?

– Сухой, точный. Не злой, но и не тёплый. С ним работать будет сложнее, чем с Михаилом Петровичем.

– Бестужев?

– Бестужев – другое дело. Он, кажется, мне сочувствует. Но это пока – первое впечатление. Закрепится оно или нет, увидим за месяц.

– А Михаил Петрович в Вятке – устроился?

– Письма пока нет. Должно прийти на следующей неделе. Там четыре дня дорога, плюс он, наверное, два-три дня обустраивался – сегодня уже, наверное, и устроился.

Николай в этом разговоре не участвовал – он в этот мартовский день готовился к контрольной по математике в понедельник, у него Сидорович задал серию уравнений второй степени, которые он разбирал за обедом в голове, и было видно, что он одной частью с нами, а другой – с уравнениями.

После обеда я ушёл в кабинет.

Открыл зелёную тетрадь.

11–13 марта. Знакомство с Варфоломеевым через Бестужева в Казани. Варфоломеев – холодный, по-канцелярски точный, не враг. Год не примет ничьей стороны. Моя задача – за этот год не сложить ему убеждение против. Это значит – работа в обычном режиме, без рывков и без демонстраций.

Подумал. Дописал ниже:

Бестужев – окончательно дружеский тон. На лестнице после встречи прямо сказал «работайте с Варфоломеевым как с Долгушиным – будет ровно». Это его частное мнение. В Казани у меня неожиданно появился второй – после уехавшего Долгушина – частный союзник.

Подумал ещё. Дописал:

Морозкинский канал и Ильинский подтвердили одно и то же – Варфоломеев в первый год пишет себе картину, потом по ней работает. Значит, работаю по-обычному. Никаких особенных шагов. Никаких лишних формулировок.

Закрыл тетрадь.

На столе у меня в этот день стояло две вещи рядом. Слева – банка малинового варенья от Долгушина, полупустая, из неё за полторы недели я съел половину (Глафира иногда подаёт мне его к утреннему чаю, по две чайные ложки, я разрешил, при условии, что банка стоит у меня в кабинете и Глафира забирает только то, что я ей вынесу сам). Справа – список нерешённых вопросов по Залесскому, который я брал в Казань и привёз обратно, не пустив в дело (Варфоломеев его не запросил, я сам его не показал – это было бы избыточно).

Долгушин уехал, но варенье его в кабинете ещё стоит.

Варфоломеев приехал, но место его в Казани – пока холодное, без личной ноты. Варенье его, если оно есть, мне неизвестно.

Это были две детали в одном кабинете, обозначавшие одну смену рук в одной губернии. Внешне – формальная, протокольная смена. Внутренне – переход от человека, который за год работы со мной стал почти другом, к человеку, с которым у меня в ближайшие месяцы будут идти ровные служебные отношения, и который в конце года, может быть, будет на моей стороне, а может быть – нет.

Это второй раз за зиму Бережанск переходит в новое рабочее состояние. Первый раз – после новогоднего письма Анны и появления дочери в Петербурге. Теперь – после смены казанского советника.

Я взял со стола банку с малиновым вареньем, отнёс на кухню, попросил Глафиру убрать в кладовую. «Глафира, вторую половину прибереги на Пасху. К Пасхе варенья своего ещё не будет, а это пускай будет – в память человека, который его подарил».

Глафира кивнула, забрала банку.

Я вернулся в кабинет. На столе остался только список нерешённых вопросов по Залесскому.

Положил его в основную папку, в средний ящик стола. Шпагатный узел подвязал на новом месте.

Закрыл ящик.

В Бережанске стоял мартовский воскресный вечер. На улице – тающие сугробы, за окном – ровный шум капели с крыши, ребятишки на углу гоняли по подтаявшему льду. Через десять дней начнётся Страстная неделя, через две – Пасха. До Пасхи у меня – обычный рабочий ритм. С Варфоломеевым – без рывков. С Бестужевым – благодарным молчанием. С Долгушиным – письмом, которое я напишу ему на следующей неделе, как раз когда он успеет в Вятке устроиться.

Зима кончалась. Это я записал в тетради десять дней спустя, после первой партии. А сегодня, в воскресенье тринадцатого марта, я этого ещё не записывал – но в кабинете уже было то ощущение, которое я через десять дней опишу.

Я погасил лампу. Вышел из кабинета.