Текст книги "Городской голова. Том 3"

Автор книги: Роман Тард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

Я поднял глаза на Сычёва.

– Фёдор Игнатьич. Я нарушение службы здесь не вижу. Вижу – служебную заботу. У Вас правильный отбор момента. Это лето в нашем доме без Анны и без Николая закончилось, и в воскресенье у нас было празднование трёх радостей. Если бы Вы в субботу принесли – я бы воскресный обед всё равно провёл, но уже с напряжением в спине. Спасибо.

Сычёв чуть наклонил голову.

– Принято.

– Садитесь.

Сычёв сел в кресло напротив. Снял пенсне, протёр о сюртук, надел.

– Павел Андреевич. У меня есть три замечания по этому письму. Я их в субботу записал, но повторю.

– Слушаю.

– Первое: печатные литеры. Не Бережанский почерк. У нас в городе с типографскими литерами работают трое – нотариус Пивоваров, у него своя печатная касса для бланков; Кашин-исправник, у него для полицейских уведомлений; и у Краснова в воскресной школе, для учебных пособий. Никто из них этого писать не будет. С Гордеевым у них нет таких отношений. Литеры приходят откуда-то ещё. Это первый признак: у Гордеева в этом ходу есть третий человек, и он не из бережанских.

– Согласен.

– Второе: ссылка на статью 318. Точная. Это знание не из газет, а из канцелярии. Знание, которое держит в голове канцелярский служащий – окружной суд, губернское правление, департамент Минюста. У провинциального купца такого нет.

– Согласен.

– Третье: упоминание Раздольского А. М. Полное имя-отчество. В газетах его пишут только инициалами. Знание полного имени-отчества – это знание изнутри ведомства.

Я подумал.

– То есть Ваш вывод: автор анонимки имеет канцелярский опыт, литерное оборудование и доступ к ведомственной информации. Это либо чиновник в отставке, либо чиновник в командировке, либо человек, имеющий связь с таким чиновником.

– Да. И – он сейчас в Бережанске.

– Морозкин в субботу у фабричной школы упомянул, что в апреле в нижнем городе появился новый. Купец, представился сукноторговцем из Симбирска, остановился у вдовы Воробьёвой на Заречной слободе. Имени Морозкин не помнит, узнает в течение недели.

Сычёв сделал короткую пометку у себя в записной книжке.

– Это начало. Я с моей стороны проверю по управской книге приездов – у Кашина все приехавшие в город с апреля в реестре. Сегодня после обеда возьму книгу на прочтение.

– Хорошо.

Помолчали. Я снова прочёл анонимку – теперь третий раз, медленно, по строчке. Под взглядом Сычёва.

– Фёдор Игнатьич. У нас в этом ходу есть две недели на подготовку. Что готовим?

Сычёв ответил сразу – он, видимо, в выходные это уже продумал.

– Три направления. Первое: документы по Залесскому. Характеристика учебного округа от двадцать третьего апреля у нас на руках, она в моей папке. Я подниму, перечту, проверю, что на ней все печати, что копий достаточно, что ссылки сделаны правильно. Если придёт бумага из Минюста по этому пункту – мы отвечаем за полчаса.

– Принято.

– Второе: документы по кирпичному товариществу Морозкина. Нотариальный выход Вас из пайщиков от декабря восемьдесят первого, протоколы за восемьдесят первый и восемьдесят второй год, акт первой партии от шестнадцатого марта Хомутова, договор аренды земельного участка от Вас Морозкину на двадцать пять лет. Это всё в Вашей папке «Кирпичный завод 1882», я её принесу к концу недели и сверим вместе.

– Делайте.

– Третье – оно требует тонкой работы. Это разговор по «третьему человеку». Если мы установим его в течение недели – у нас есть выбор: либо сообщить Кашину для административного действия (выпроводить из города по линии полиции), либо пустить через Морозкина для частного разговора, либо ничего не делать, дать ему завершить свою работу и через неё узнать, что у Гордеева в петербургском плане. Каждый из этих трёх путей имеет свою цену.

Я отметил себе. Сычёв в этой реплике впервые за полтора года сформулировал стратегический выбор не как исполнитель, а как партнёр в стратегическом расчёте. Полтора года назад он бы сказал: «Я предложу вам три варианта, выбор за Вами». Сегодня он говорит: «У нас есть выбор». Слово «нас» – институциональное, и оно у него в этот раз вышло естественно, без особенного нажима. Это для Сычёва – окончательное вступление в позицию нашего, а не управского как такового.

Я не стал на это указывать. Принял молчанием. Пошёл дальше.

– Фёдор Игнатьич. Я в этом выборе пока не определился. К концу недели – обсудим, когда у нас будет имя «третьего». Сейчас – делайте первое и второе. И Морозкина пустите по нижнему городу тихо, без огласки, с одной задачей: имя сукноторговца из Симбирска у вдовы Воробьёвой и его настоящая профессия.

– Понял.

Сычёв встал. Взял со стола конверт с анонимкой, вернул в него лист. Запер у себя.

В дверях остановился.

– Павел Андреевич. Ещё одно. Меня этим утром не оставляет одна формула. Я Вам её скажу, а Вы решайте, использовать или нет.

– Слушаю.

– Третий ход у Гордеева – самый тонкий из трёх его ходов в этом году. Первый – через прокурорское дело Залесского – он сделал по бумаге, в открытую. Второй – через ревизию Овсянникова – тоже по бумаге, по ходатайству от мещан. Третий – анонимный, без подписи, через три ведомства одновременно, с расчётом на тридцатидневную статью. Это работа человека, который у Гордеева в команде новый. До анонимки таких ходов Гордеев не использовал.

– Это значит, у него в этом году появился консультант.

– Я бы сказал так. И – этот консультант сейчас в Бережанске. Это для нас новость. Раньше я думал, что Гордеев работает один.

– Вы это записали?

– Запишу сегодня, в свою служебную тетрадь. Я её начал вести в марте после Овсянникова – там у меня в графах все ходы Гордеева за этот год, со всеми наблюдениями. Сегодня внесу четвёртое.

– Покажете мне в среду.

– Покажу.

Сычёв вышел.

Я остался один в кабинете.

Открыл новую зелёную тетрадь – в ней до сегодняшнего утра была одна запись о годовщине. Перевернул на пустую страницу. Написал:

Двадцатого июня в десять минут одиннадцатого Сычёв принёс мне анонимку, поступившую в управу в пятницу 17-го. Сычёв держал её три дня – обоснованно, в записке, ради сохранения моего служебного спокойствия в неделю выпускной экзаменации Николая и приезда Анны. Это служебный акт заботы. Я его принимаю.

Анонимка – третий ход Гордеева в полной форме. Копии в Казань Варфоломееву, в Петербург Раздольскому в Минюст. Через 30 дней по ст. 318 – возможен формальный документ. У нас две-три недели на подготовку.

В Гордеевом ходу – третий человек. Не местный. Не из Бережанска. Сычёв расчёл по трём признакам: печатные литеры, точная статья УУ, имя-отчество Раздольского из канцелярии. Морозкин знает приезжего в апреле из Симбирска, у вдовы Воробьёвой на Заречной. Имя выясним к концу недели.

Подумал, дописал ниже отдельной строкой:

Третий ход начинается не в Петербурге и не в Казани, а в Бережанске. В этом – новая тактика Гордеева. Он работает с нашей собственной территории, с наёмным консультантом нового образца. Это серьёзнее, чем казалось.

И ниже, отдельной строкой ещё короче:

Сычёв сказал «у нас есть выбор». В первый раз за полтора года это слово.

Закрыл тетрадь. Положил в верхний ящик к Анниным письмам.

В понедельник после обеда я зашёл к Морозкину. У него в дому – на Заречной. Летним полуднем у него в зале прохладно, окна на тенистую сторону, на столе самовар горячий не по жаре, а по привычке.

Я начал без преамбулы, передал ему суть анонимки и Сычёвского расчёта о третьем человеке. Морозкин слушал, попивая чай.

Когда я закончил, он сказал:

– Павел Андреевич. У меня два соображения. Первое – про вашего третьего человека. Я вам в субботу утром у школы упомянул про апрельского приезжего у вдовы Воробьёвой. Я его сам видел один раз в мае, на пристани, разговаривал со мной про Симбирский лён. Купец как купец, тогда я ему поверил. Но сейчас, после ваших слов, я перебираю в голове наш разговор и вижу одну деталь, которая меня тогда не зацепила. Он в разговоре упомянул фамилию Раздольский – мельком, как будто к слову. Сказал что-то вроде: «У нас в Симбирске зимой по льняному делу был господин Раздольский, он у нас три недели жил, кое-чему всех научил». Я тогда пропустил мимо ушей – Раздольский у нас в Бережанске был никому не нужен, мне это имя ничего не сказало. А сейчас вижу: знакомство есть. Если он действительно с Раздольским сидел зимой три недели, у него и материалы по нему могут быть, и привычка к его манерам, и канцелярский опыт.

– Имя его – помните?

– Помню. Он мне на пристани свою карточку дал. Лежит у меня в шкатулке вместе со всеми торговыми. Поднимусь, принесу.

Морозкин ушёл наверх. Через минуту вернулся с маленькой картонной карточкой, простой, без украшений. На ней – печатными буквами:

«Андрей Кузьмич Колесников. Купец 2-й гильдии. Симбирск, Большая Саратовская, дом Иванова. Льняная и пеньковая торговля».

Я взял карточку. Перечёл. Имя – Андрей Кузьмич Колесников.

И – в карточке было ещё одно. Шрифт.

Шрифт на карточке был тот же, что в анонимке. Те же литеры, тот же шестой кегль, та же ровная аккуратная подача. Это был один и тот же человек, использующий одну и ту же литерную кассу.

Я положил карточку рядом с собой.

– Савва Парфёнович. Это он.

Морозкин посмотрел на карточку, потом на меня.

– Как Вы установили?

– Шрифт. Это печать с той же кассы, что в анонимке. Если эту карточку напечатал он сам – значит, у него своя ручная литерная касса, переносная. Купцы такие иногда возят, чтобы на ярмарках печатать карточки и формы быстро.

– Логично. Значит, наш третий человек – Андрей Кузьмич Колесников, под видом сукноторговца из Симбирска. Имя, скорее всего, настоящее – карточка с настоящим адресом, проверяемая.

– А второе?

– Второе соображение, Павел Андреевич, – Морозкин помолчал, подобрал чашку с чаем, поставил, – мы сейчас знаем имя. Что мы с этим именем делаем – это Ваш выбор. Я могу с ним частным образом поговорить. Кашин может его выпроводить из города по линии полиции. Сычёв может ничего не делать и через него отследить, что у Гордеева в петербургском плане.

– Я об этом думал. Решение пока не принимаю – посмотрю ещё неделю. Сейчас – нужно собрать о нём всё, что можно. Кто он по канцелярии, где служил, у кого был. Если он действительно пересекался с Раздольским – это не случайный человек, это специалист.

– Я завтра пошлю Никиту в Симбирск с пароходом – он у меня туда часто ездит, пять дней дорога туда-обратно, привезёт справку по Колесникову.

– Сделайте.

Морозкин поднялся, отнёс самовар на боковую полку.

– Павел Андреевич. И ещё. Я по своей фабричной сети по нижнему городу пойду тихо. Если у Колесникова в Бережанске есть ещё какие-то связи – мещанин, помощник, женщина – мы это в неделю установим.

– Спасибо.

Я взял карточку с собой – Сычёву на сличение шрифтов. По дороге в управу думал: третий человек в Бережанске – это у Гордеева новый уровень работы. Но и у нас – не последнее преимущество. Анонимка пришла в субботу. Имя установлено в понедельник. У Гордеева в плане было, что мы про автора не узнаем по крайней мере две-три недели. Он рассчитывал на этот срок. У нас он сократился до двух дней.

Это уже была – наша асимметрия в его сторону, которую он не учёл.

Во вторник двадцать первого июня в управу пришли два письма. Оба – добрые.

Первое – от Анны через посыльного из Костромы. Конверт тоньше первого, без тиснения «А. С.», простой почтовый. Анна писала мелким почерком на обороте бланка костромской гостиницы.

«Папа. Я в Костроме, в гостинице „Купеческой“ у пристани, пишу за столом перед закатом. С Ольгой попрощались, она у себя в Костроме до конца лета, потом мы списываемся осенью. Мне здесь пересадка на пароход – в десять вечера сядем, в Бережанск к восьми утра среды. Это раньше, чем я писала первым письмом – путь оказался удачнее, чем я думала. Я очень устала. Но в порядке. Целую вас с бабушкой. Анна».

Я перечёл. Анна приедет завтра утром, в среду к восьми, не вечером. Это у меня сразу освободило конец дня среды для других дел – встреча с Варварой по школе в три, теперь не пересекается с приездом, пройдёт без напряжения.

Я положил Аннино письмо в верхний ящик к остальным. Открыл второе.

Второе было – от Долгушина. Из Вятки.

Конверт толстый, с почтовыми марками, с надписью наискосок: «Заказное». Долгушин в этом году писал мне трижды – короткие весточки в апреле и мае, пустые по содержанию, но тёплые. Это четвёртое письмо было другого порядка.

Внутри – большой лист сопроводительный и второй лист, более короткий, на казённой бумаге с водяными знаками Министерства Внутренних Дел.

Сопроводительное было от Долгушина рукой, дрожащей, как в марте, но узнаваемой.

'Павел Андреевич. У меня в Вятке через младшего брата Петра Петровича Долгушина – открылась дверь. Пётр Петрович у меня в Минюсте на должности титулярного советника, в подведомственности Раздольского. Он мне в прошлом письме намекал, что у Раздольского сейчас рабочее обострение по Бережанску – какие-то слухи из самого Бережанска и письма по неофициальным каналам. Если у Вас в эту неделю или в следующую поступит формальный запрос или анонимная корреспонденция – пишите немедленно мне в Вятку. Через Петра Петровича возможен боковой канал в Минюст до того, как формальная бумага пойдёт по обычному ходу. Он сейчас в положении, при котором может перехватить или замедлить ход в течение двух-трёх дней – не больше. Это право, не обязательство. Вы можете им не воспользоваться. Я не буду оскорблён. Но для нашего общего дела этот канал у Вас есть. Пользуйтесь, если потребуется.

Прилагаю Петрушину служебную записку – он её для Вас написал, чтобы Вы знали техническую сторону. Не по форме, на простой казённой бумаге, без подписи, не для ссылки. Для собственного Вашего расчёта.

Я в Вятке устроился. Сердце беспокойное, но работы много, и это меня держит. Жена и дочь со мной с мая, домик у нас на берегу, тихий. Если в этом году я Вас не увижу – пишите. Я в Бережанск приеду, когда у Вас всё уляжется. М. П.'.

Я прочёл сопроводительное два раза. Долгушин мне предлагал то, о чём в марте намекал – открытый канал в Минюст через брата, на крайний случай. Сейчас он уже не намекал, а делал предложение, и не пустое – с приложением справки.

Я открыл вторую бумагу. Записка Петра Петровича Долгушина.

Бумага казённая, шапка Министерства Внутренних Дел стёрта (видимо, лист вырван из служебного блока и шапка обрезана). Текст рукой – мелкий, аккуратный, чиновничий, в стиле служебной записки.

'К сведению. По делу Бережанска у А. М. Раздольского в течение мая-июня текущего года поступали неофициальные обращения от лиц частного звания, имеющих знакомство с подследственным городом. Содержание обращений: описание административных нарушений, деловых конфликтов, частных привилегий. Раздольский в настоящее время держит дело в личной папке, без передачи в общий ход. Решение о передаче в общий ход принимает он сам, единолично, по своему усмотрению. Если поступит формальная бумага – она по статье 318 будет идти по тридцатидневной норме. Если в этот срок к нему поступит уведомление от лица, занимающего должность не ниже титулярного советника, с просьбой ознакомиться с другой стороной дела до начала формального хода, – он, скорее всего, такую просьбу удовлетворит. Это не общая практика; это его частная привычка по ведению дел.

П. П.'.

Я положил записку рядом с сопроводительным письмом.

Это было – тонкое предложение. Не просто канал, а правильный момент использования канала. Если я в течение тридцати дней с момента, когда Раздольский получит копию анонимки – то есть примерно с двадцать пятого июня по двадцать пятого июля, – пошлю через Долгушина-старшего в Вятку короткое письмо, оно через Петра Петровича дойдёт до Раздольского в виде неформальной просьбы ознакомиться с моей стороной. Раздольский по своей привычке такие просьбы удовлетворяет. И тогда формальный ход у него либо отложится, либо откорректируется.

Это была – именно та асимметрия, о которой я думал утром. У Гордеева анонимка идёт в Минюст к Раздольскому по обычному почтовому каналу. У меня через Долгушина и его брата – в тот же Минюст с другой стороны, неформально. Оба игрока имеют доступ к одному ведомству, но через разные двери.

Я не стал принимать решение сразу. Положил оба листа в верхний ящик, к Анниным письмам.

Открыл новую зелёную тетрадь. Дописал ниже воскресной записи и понедельничной:

Двадцать первого июня. Анна в Костроме, приедет завтра утром, на день раньше. От Долгушина из Вятки – открыт минюстовский канал через Петра Петровича. Боковой канал, частный, для неформального уведомления Раздольского о моей стороне. Окно – с 25.06 по 25.07, после получения Раздольским копии анонимки. Решение пока не принимаю. Канал открыт. Это резерв.

Подумал, дописал ниже:

У нас в третьем ходе – асимметрия в нашу сторону, которую Гордеев не знает. Имя его автора – Андрей Кузьмич Колесников из Симбирска, у вдовы Воробьёвой, установлено за два дня. У нас канал в Минюст через Долгушина. У нас две недели с лишним на подготовку. Это много.

И ниже:

Завтра утром – Анна.

Закрыл тетрадь.

К концу рабочего дня вторника я в кабинете один. На столе – открытая папка с понедельничной повесткой, Морозкинская карточка с печатью А. К. Колесникова, два долгушинских листа в верхнем ящике.

В окно – Прохор далеко на пристани. Я его сегодня уже видел утром, когда он зашёл с обычным измерением.

– Барин. В эту субботу третье июня прошёл уже. Я перечитал свой дневник. Никаких новых совпадений с прошлым годом не было – ни по уровню воды, ни по ветру, ни по льду в реке. Моё первое наблюдение пока остаётся уникальным.

– Прохор. Это, наверное, и хорошо. Если бы каждое совпадение повторялось, у нас не было бы интересных.

– Логично, барин. Я так и подумал. Записал в свою тетрадь – «третье июня в этом году не повторило прошлогодней точки совпадения уровня. Один год – случайность, два года – не доказано».

– Прохор. Ты у меня в этом году с такой методикой к концу осени получишь право на собственный научный журнал.

– Барин. Я не возражаю, если он у нас будет небольшой. Толстый я не потяну, у меня времени мало.

– Договорились.

Я в этот момент засмеялся в бороду. Прохор серьёзно надел шапку, ушёл.

Это и было – последнее тёплое мгновение перед средой, в которую приедет Анна.

В кабинете за окном начинало темнеть. Городской вечер тихий, мирный, июньский. На пристани – только Прохор и две лодки. На улице – редкие прохожие. В верхнем ящике стола – анонимка от семнадцатого июня в надписанном Сычёвским почерком конверте, последнее письмо Анны от двадцать первого, два долгушинских листа из Вятки и старая пустая банка от малинового варенья, помытая Аграфеной в воскресенье.

Я закрыл ящик. Открыл папку с повесткой среды. Текущая работа продолжалась.

Глава 20

В среду двадцать второго июня я вышел из дому в семь утра. На пристань пешком – это десять минут по Соборной, потом по Купеческой к спуску. Прохор пошёл со мной, с маленькой ручной тележкой для саквояжа и сундука. Аграфена осталась дома – она сразу к пристани не пошла. «Я хочу её встретить в дому, не на пристани. На пристани суета». Я согласен – Аграфене в её шестьдесят четыре идти к семи на пристань тяжело, и это не нужно: первое объятие будет через четверть часа после встречи, дома, не на людях.

Утро было тёплое, с ровным июньским светом, без облаков. Прохор у причального столба сразу за измерением – у него такая привычка, любую возможность использует на работу. Уровень падающий, спокойный – пятый день держится в той же отметке. Я ходил вдоль причала, ждал. Несколько мещан с пристани уже знали, что я встречаю Анну, и аккуратно держались поодаль – это деликатность нижнего города, которой за этот год стало в Бережанске больше.

Пароход пришёл в восемь с пятиминутным опозданием – обычное дело для летнего рейса. На палубе – обычные пассажиры: купцы, мещане, две семьи с детьми из Костромской губернии, несколько крестьян. Я искал глазами Анну.

И увидел.

Анна стояла у борта. В дорожном тёмно-синем платье, в простой соломенной шляпке с одной лентой. У её ног – небольшой саквояж и сундук с книгами; тот же сундук, что увозила в октябре, я его узнал по углу с медной обивкой. Она смотрела на бережанскую пристань с тем выражением, которое у возвращающихся домой бывает часто – смесь облегчения и лёгкой растерянности от встречи с прошлым, которое за полгода стало уже немного чужим.

Она увидела меня. Подняла руку. Не помахала – подняла, как при служебном приветствии.

Это было новое.

Декабрьская Анна, та, что уезжала в октябре с двумя саквояжами и в слезах на пристани, помахала бы. Эта – подняла, как делают приветствие, когда дистанция между двумя людьми требует не эмоции, а отметки.

Я поднял руку в ответ.

Сходни. Анна сошла одной из первых из своей очереди. Подошла ровным шагом, не торопясь. У берега – короткое объятие. Длилось секунды две, не три, не пять. Без излишества, с твёрдой материнской мерой, которая удивительна для девятнадцатилетней.

– Папа.

– Аннушка.

Это и был весь диалог на пристани.

Прохор подбежал с тележкой, забрал саквояж и сундук. Ерофей у выхода с экипажем (в июне санки не нужны; летний экипаж, открытый, с навесом для солнца). Мы пошли к нему пешком – я и Анна, Прохор с поклажей сзади.

В экипаже короткий разговор.

– Дорога была хорошей. С Ольгой попрощались в Костроме. Она у себя дома до конца лета. Мы с ней спишемся в августе про осенний семестр. Пароход шёл всю ночь, я спала плохо, но не страшно – каюта в третьем классе, шумно, но ничего.

– У нас всё готово к твоему приезду. Аграфена Тихоновна тебя ждёт в гостиной. Николай в семь утра ушёл на пристань встречать – мы с Прохором его еле уговорили вернуться домой; он хотел тоже встречать, но мы решили, что Аграфене нужен помощник у крыльца, и Николай согласился.

– А заводская работа Николая закончилась?

– Закончилась первого июня. Он сейчас на каникулах перед поступлением. Аттестат у него с прошлой недели – пять по истории, выпускной семестр окончен.

Анна слушала. У неё на лице – спокойное удовлетворение. Без особенных эмоций, без декламаций.

– Пап. Я тебя в письмах столько за зиму, что сейчас неловко словами. Мне нужно несколько часов на дом, на бабушку, на Колю – потом будем разговаривать.

– Конечно. У тебя весь день. Я в три ухожу на инвентаризацию фабричной школы у Варвары Алексеевны Рязанцевой – деловая встреча, она ждёт. Вернусь к шести. До трёх – дом. С шести вечером – снова дом.

– Хорошо.

Она это сказала без вопросов. Без интонации. Просто «хорошо».

Аграфена ей про Варвару наверняка уже намекала в одном из весенних писем – у Аграфены это в характере, и я помнил, что в апреле она, узнав о моём визите на Торговую от Морозкиной-сестры, в следующем письме Анне могла мельком упомянуть. Но Анна не задала вопроса. Это её петербургская сухая мера: расспрашивать только то, что нужно для дела, личное оставлять до момента, когда другая сторона заговорит сама.

Я внутренне отметил это и продолжил молчать. Если она захочет спросить – спросит сама.

К дому подъехали к девяти. У крыльца – Аграфена (вышла, услышав экипаж), Николай, Глафира с белым полотенцем в руках (она его всегда держит, когда встречает в дому – это её собственный ритуал).

Аграфена обняла Анну долго. Это первое объятие за восемь месяцев – Анна уезжала в октябре, последнее объятие было на пристани при отъезде. Аграфена без слов прижала к груди, потом крест-накрест в две щеки, по-старому. Анна обняла в ответ – твёрдо, ровно. Не плакала. Аграфена в этот раз сдержалась тоже – глаза увлажнились, но не расплакалась.

– Аннушка. Похудела.

– Бабушка, я не похудела. Это так одежда лежит – я в этом платье хожу с первой недели, оно мне свободно.

– Похудела, я вижу. Глаза другие, лицо тоньше. Это от Петербурга и от лекций. Мы тебя за лето откормим – Глафира уже три обеда подряд жарит твоё любимое.

– Бабушка, я не сильно голодная.

– Голодная, не голодная – а съешь. У нас сегодня щи с курицей, потом баранина, потом пирог с малиной. Глафира собрала вчера в саду первую малину, специально к твоему приезду оставила.

Анна улыбнулась. Улыбка была взрослая – не широкая, как в декабре. Маленькая, в углу рта, спокойная.

С Николаем – короткое мужское объятие.

– Здравствуй, сестра.

– Здравствуй, Коля.

Это и весь обмен между ними при всех. У них всегда так – короткий обмен на людях, длинные разговоры наедине. Анна за полгода в Петербурге, Николай за полгода в седьмом классе и взрослении – встретятся вечером в кабинете Николая, поговорят на час-два.

Глафира приняла шляпку и накидку, повесила в передней. Анна провела ладонью по знакомой вешалке – простое движение, но у меня в голове отметилось: она проверяет, что дом тот же. Это маркер возвращения.

Поднялись на второй этаж. В её комнату.

Та же, что была – окнами на сад, с её книжной полкой и письменным столом. Аграфена за полгода внесла маленькие изменения: переставила лампу на правый угол стола (Анна привыкла на левом, но Аграфена в марте переставила, чтобы свет шёл с другой стороны и пыль не оседала на корешках – типичное Аграфенинское рачительство), постелила новое одеяло (старое заносилось), на столе свежая чернильница (Глафира налила утром свежие чернила специально к приезду).

Анна оглядела комнату. Подошла к окну.

Я стоял у двери. Сказал тихо:

– Аннушка. Если хочешь побыть одна – я выйду.

– Папа. Не уходи. Постой.

Она помолчала, глядя на сад.

– Я в Петербурге часто думала об этом окне. Не специально, само. Как будто в голове есть точка, к которой я прикреплена, и эта точка – здесь, у этого окна с видом на сад. Я когда уезжала, не знала, что она у меня есть. Сейчас знаю.

Я ничего не сказал. Постоял у двери.

Анна обернулась.

– Это, наверное, и есть «домой вернулась». Я думала, это по-другому. А это – про окно.

– Это по-разному у каждого. У тебя – про окно. У меня в этом году – про грачей у тополя за собором.

– Их сейчас нет?

– Улетели в начале июня. Птенцы оперились, пошли разлетаться.

– Жалко.

– Они вернутся в октябре. Это годовой ритм.

Анна кивнула. Села к письменному столу, провела рукой по столешнице, снова обернулась к окну.

Я вышел. Закрыл за собой дверь.

В коридоре остановился. У Анны впервые в жизни в этом доме появилось различение «дом как место» и «дом как чувство». Это её взросление, которое я сразу почувствовал, и у которого нет лучшего знака, чем простая фраза о точке прикрепления к окну.

В Нижнеярске у меня такого никогда не было. Я свою квартиру на Бутурлина за двадцать лет жизни в ней так и не привязал к себе ни одним окном, ни одним углом. Уезжать оттуда было бы безболезненно – я в этом смысле был кочевник в собственной квартире. Анна в её девятнадцать уже знает то, чего я в свои сорок с лишним не знал. Это меня в этот момент удивило больше всего остального.

Я спустился вниз. Аграфена в гостиной складывала свою корзину с вязанием – она сегодня вязать не будет, у неё другой ритм.

– Павел. Она у себя?

– У окна. Сказала, что не хочет одна, но и говорить не хочет. Я постоял минуту и вышел.

– Это правильно. Она через час спустится сама.

К обеду Анна спустилась. Переоделась в простое домашнее платье из её бережанского гардероба – тёмно-зелёное с белой отделкой, из тех, что носила ещё в прошлой осени. Аграфена это сразу отметила.

– Это платье у тебя ещё с осени восьмидесятого. Ты его в Петербург не брала – оставила у нас. Помнишь?

– Помню. Я его именно поэтому выбрала. Хотелось какую-то знакомую вещь надеть. Мне она понравилась – годится.

Аграфена одобрительно протянула руку, погладила Анну по рукаву платья – короткое материнское движение проверки. Я внутренне отметил: Анна сознательно выбирает старую вещь как маркер возвращения. Это тонкое петербургское упражнение в самонаблюдении, которое у девятнадцатилетней в провинции редко встречается.

За обедом разговор шёл обычный – про дорогу, про Ольгу, про Веру Мохначёву. Вера осталась в Петербурге, через неделю поедет в Тверь, они с Анной спишутся в июле. Про лекции Сеченова – короткая Аннина любимая фраза:

– Он стал говорить медленнее. Это не возраст – это, мне кажется, такое внутреннее решение. Студенты записывают точнее.

Аграфена слушала не вмешиваясь – она в этих петербургских материях не разбирается, но слушает с интересом. У неё на лице – то ровное спокойствие старшей женщины, которая в этом году научилась не быть в центре каждого разговора, а быть фоном, в котором другие говорят свободнее.

Николай в середине обеда попытался рассказать Анне про новую вторую печь Хофмана на двенадцать камер – заводская тема, в которой он за май-июнь стал свободнее.

– Анна, у нас сейчас на заводе строится новая печь, на двенадцать камер. Это значительно больше первой – кольцевая, по проекту Хофмана, такие в Германии стоят на крупных заводах. Внутренняя кладка камер начнётся в конце июня, к июлю будет готова, обвязка железом…

Он остановился, подбирая слова. У него на заводе за май-июнь набралось много технических деталей, и он, видимо, хотел показать сестре, что знает их, но вышло, что он начал перечислять.

Анна мягко перебила:

– Коля, ты говоришь про печь, а я не про неё хочу – я про твою работу там. Что ты там делал?

Николай остановился. Подумал.

– Я там… считал кирпичи. И сортировал. И ходил с Хомутовым по площадке.

– Тебе понравилось?

– Понравилось. Только я не понял, нравится ли мне это как работа на всю жизнь, или только на эту весну. Папа говорит, не торопись с решением.

– Папа правильно говорит.

Анна сделала глоток чая. Помолчала.

– Я в моих девятнадцать тоже не до конца уверена в своём. Бестужевские курсы я выбрала, но что я с ними буду делать через пять лет, не знаю. Это, наверное, у нас с тобой общее свойство.

Я слушал и улыбался в бороду. Анна впервые за обедом сказала фразу, в которой она и Николай – равные взрослые с общим затруднением. Это не только её выросшая мера, это её признание брата как такого же взрослого, что для девятнадцатилетней редкость.

Николай чуть выпрямился. У него на лице – то выражение, которое бывает у младшего, когда старший впервые обращается с ним на равных. Серьёзное удовольствие, без лишней реакции.

Аграфена за столом посмотрела на меня. У неё в глазах – короткая отметка: «ты это видел». Я тоже посмотрел в ответ – да, видел.

После обеда Анна снова поднялась к себе. Сказала, что хочет разобрать сундук, посмотреть свои книги, отдохнуть. Аграфена осталась в гостиной с вязанием. Глафира убирала со стола.

Я в этот момент посмотрел на часы – половина третьего. До Варвары пятнадцать минут.

В три без четверти я вышел из дому. Идти до Торговой четырнадцати – десять минут пешком. На пороге у Варвары – Прасковья Игнатьевна.

– Барыня в малой гостиной, проходите. Кашин Сергей Николаевич уже здесь.