Текст книги "Паломничество на Землю"
Автор книги: Роберт Шекли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 38 (всего у книги 92 страниц) [доступный отрывок для чтения: 38 страниц]
Там находилось человеческое тело, наполовину выпавшее из кресла пилота и навечно застывшее в таком неустойчивом положении. На лице пилота оставалось достаточно плоти, запечатлевшей выражение предсмертной агонии, однако все лицо было испещрено следами какой-то болезни, проевшей кожу до костей.
На корме корабля громоздились штабеля деревянных ящиков. Флеминг оторвал крышку одного из них и направил внутрь луч фонарика.
– Продукты, – заключил Говард.
– Должно быть, пытался спрятаться на станции, – предположил Флеминг.
– Похоже на то. Однако ему не удалось. Они покидали корабль с чувством отвращения. Скелеты не производили такого впечатления, они существовали самостоятельно, замкнутыми друг на друга. Но этот труп представлял собой слишком выразительную смерть.
– Так кто же зажег огни? – поинтересовался Флеминг, снова оказавшись на поверхности станции.
– А может, они работают в автоматическом режиме? – с сомнением предположил Говард. – Тогда необязательно, что там кто-то уцелел.
Они прошлись по поверхности станции и обнаружили вход.
– Зайдем? – предложил Флеминг.
– К чему лишние хлопоты? – быстро возразил Говард. – Раса мертва. И мы вполне можем вернуться на Землю и подать заявку на планету.
– Если выжил хотя бы один, – напомнил Флеминг, – то по закону планета принадлежит ему.
Говард нехотя кивнул. Было бы слишком неприятно проделать дорогостоящее путешествие до Земли, вернуться с подготовительной бригадой и обнаружить, что некто устроил себе на космической станции уютное жилище. Бот если бы уцелевшие притаились на планете, тогда по закону заявка оставалась бы действительной. Но человек на космической станции, которую они поленились осмотреть…
– Полагаю, мы просто обязаны войти, – заявил Говард и распахнул люк.
Внутри царила кромешная темнота. Говард навел свой фонарик на Флеминга. В желтом свете луча лицо напарника было полностью лишено теней и напоминало слепок примитивной маски. Говард зажмурился, немного напуганный увиденным, ибо в тот момент в лице Флеминга отсутствовали признаки индивидуальности.
– Воздух годен для дыхания, – сообщил Флеминг, мгновенно обретая пропавшую было индивидуальность.
Говард откинул шлем на спину и посветил фонариком вверх. Ему показалось, что массивные стальные стены давят на него. Он пошарил в кармана, отыскал редиску и для поддержания духа отправил ее в рот.
Напарники двинулись дальше.
В течение получаса они продвигались вдоль узкого извилистого коридора, рассекая лучами фонариков тьму впереди. Металлический пол, поначалу казавшийся таким прочным, начал скрипеть и стонать от скрытых напряжений, что довело Говарда до белого каления и нисколько не трогало Флеминга, судя по его виду.
– Скорее всего, это бомбометательная станция, – предположил спустя какое-то время Флеминг.
– Я тоже так считаю.
– Тонны металла, – пнув одну из стен, заявил Флеминг. – Наверное, придется продать его на металлолом, если, конечно, не удастся сохранить что-либо из оборудования.
– Цена металлолома… – начал Говард, но в это мгновение под Флемингом открылся люк.
Флеминг провалился так быстро, что даже не успел вскрикнуть. Крышка люка встала на место.
Говард отшатнулся словно от удара. Луч фонарика на миг вспыхнул и погас. Взмахнув руками, Говард замер, не успевая привести в порядок бешеную скачку мыслей. Волна шока медленно отступила, оставив Говарду тупую тяжесть в голове.
– …сейчас не особенно высока, – закончил он лишенную смысла фразу, все еще не веря тому, что случилось.
Приблизившись к люку, он позвал: «Флеминг!»
Никакого ответа. По телу Говарда пробежали мурашки. Изо всей мочи он заорал: «Флеминг!» Потом выпрямился. Голова болезненно гудела. Говард глубоко вздохнул, развернулся и направился к выходу, стараясь ни о чем не думать.
Однако выхода не оказалось – оплавленные края захлопнувшегося люка еще хранили тепло. Говард с большим интересом исследовал его, щупая, толкая и пиная. Однако после безрезультатных попыток вскоре ощутил давившую на него тьму. Говарда охватило смятение, на лице выступили капельки пота.
– Кто здесь? – крикнул он в глубину темного коридора. – Флеминг! Ты меня слышишь? Никакого ответа. И тогда Говард завопил:
– Кто это сделал? Зачем на станции загорались огни? Что вы сделали с Флемингом? – Помолчал несколько секунд, прислушиваясь, и всхлипнул:
– Откройте! Я уйду и никому не скажу!
Еще немного подождал, направив луч фонарика в коридор, стараясь угадать, что скрывается во тьме, и наконец крикнул:
– Почему вы не открыли пол подо мной?
И тяжело дыша улегся у стены. Однако люк не открылся. Может; – подумал он, – люк открывается автоматически? Эта мысль прибавила ему храбрости. Он сурово сказал себе, что здесь должен быть другой выход. И снова пошел по коридору.
Спустя час он все еще шел, освещая себе путь фонариком и оставляя за спиной давящую тьму. Он полностью взял себя в руки, и даже головная боль утихла. Говард опять обрел способность рассуждать.
Огни могли зажигаться автоматически, люк тоже, возможно, автоматизирован, а самозадраивающийся вход мог быть простой мерой предосторожности в военное время, чтобы на станцию не проник ни один вражеский агент.
Говард сознавал, что подобные рассуждения не слишком удачны, но лучшего придумать просто не сумел. Ситуация была просто необъяснима. Труп в корабле, мертвая планета… между ними есть какая-то связь. Но какая?
– Говард! – окликнул его чей-то голос. Он импульсивно отпрыгнул назад, словно случайно коснулся головой провода под высоким напряжением. Головная боль мгновенно возобновилась с новой силой.
– Это я, – сказал голос. – Флеминг. Говард суматошно светил во все стороны.
– Где? Где ты?
– Примерно футах в двухстах ниже, чем ты, насколько могу это определить, сказал Флеминг. Его голос хрипло разносился по коридору. – Система передачи звука не очень хороша, но это самое лучшее, чего мне удалось добиться.
Ноги отказывались держать Говарда, и он опустился на пол, испытывая огромное облегчение. Было что-то нормальное в том, что Флеминг находился двумястами футами ниже, и что-то очень человеческое и понятное в несовершенстве звукопередачи.
– Я могу тебя вытащить? Как тебе помочь?
– Никак, – отозвался Флеминг. Его слова сопровождались треском разрядов статического электричества, которое Говард принял за довольное хихиканье. Похоже, у меня осталось не так уж много тела.
– И где же твое тело? – серьезно поинтересовался Говард.
– Пропало. Разбилось при падении. Но от меня осталось достаточно, чтобы включить в электронную схему.
– Понимаю, – произнес Говард, ощутив необыкновенное просветление в мыслях. – Теперь ты просто мозг, чистый разум.
– Ну, не совсем, чуть побольше, – возразил Флеминг. – Меня как раз столько, сколько требуется машине.
Говард нервно хихикнул, представив себе серый мозг Флеминга, плавающий в емкости с прозрачной жидкостью. Выкинув из головы этот бред, он спросил:
– Машине? Какой машине?
– Космической станции. Думаю, это самая сложная машина из когда-либо созданных.
– Но для чего?
– Надеюсь вскоре выяснить, – сказал Флеминг. – Теперь я ее часть. Или, возможно, она часть меня. Так или иначе, но я ей необходим, потому что она недостаточно разумна. А я ее подпитываю.
– Ты? Но ведь машина не могла знать, что ты вдруг здесь объявишься.
– Я не имею в виду конкретно себя. Человек извне, ну тот, что на корабле, был, вероятно, истинным оператором. А теперь им стал я. Мы завершили план конструкторов.
Говард с усилием заставил себя успокоиться. Мысли пугались, и теперь его интересовало лишь одно: как постараться убраться со станции и вернуться на корабль. А уж после он посотрудничает и с Флемингом. Но новый, непредсказуемый Флеминг… Говорил-то он вполне по-человечески… но вот остался ли человеком?
– Флеминг, – решил попробовать Говард.
– Да, старик? Это обнадеживало.
– А ты сможешь вывести меня отсюда?
– Думаю, да, – сказал голос Флеминга. – Постараюсь.
– Я вернусь сюда с нейрохирургами, – заверил его Говард. – Тебя приведут в порядок.
– Не беспокойся за меня, – ответил Флеминг. – Я и сейчас в порядке.
Говард потерял счет времени. Один узкий коридор переходил в другой и растворялся в следующем коридоре. У Говарда от усталости подгибались ноги. Правда, пока он шел, он ел. В рюкзаке он запас себе бутербродов и теперь машинально жевал их для поддержания сил.
– Флеминг, – наконец останавливаясь передохнуть, позвал он.
После долгой паузы он услышал едва узнаваемый звук, напоминающий скрежет металла о металл.
– Сколько еще ждать?
– Недолго, – произнес искаженный металлический голос. – Устал?
– Да.
– Сделаю что смогу.
Голос Флеминга пугал, но тишина пугала еще сильнее. Сколько Говард не прислушивался, он слышал лишь гул двигателей, доносящийся из глубины станции.
– Флеминг?
– Да.
– Что все это значит? Это бомбометательная станция?
– Пока еще не понял истинного назначения машины. Я еще не до конца слился с ней в единое целое.
– Но у нее есть назначение?
– Да! – Металлический голос проскрипел так громко, что Говард вздрогнул. Я владею прекраснейшим функциональным аппаратом соединений. В температурном режиме лишь я способен колебаться в пределах сотен градусов в микросекунду, не говоря уж о запасах химически смешивающихся веществ, источниках энергии и всем прочем. Я овладеваю своим назначением.
Ответ Говарду не понравился. Он прозвучал так, будто Флеминг идентифицировал себя с машиной, соединив свою личность с космической станцией. Говард с усилием спросил:
– Тебе разве не известна ее цель?
– Отсутствует жизненно важный компонент, – после паузы ответил Флеминг. Необходима матрица. И кроме того, я еще не полностью овладел контролем.
К жизни начали пробуждаться дополнительные силовые установки, и стены с гудением завибрировали. Говард почувствовал, как под ним дребезжит пол. Казалось, станция пробуждается, напрягается, собирает воедино весь свой разум.
Говард чувствовал себя человеком, попавшим в брюхо морского чудища.
Говард ходил еще несколько часов, оставляя за собой яблочные огрызки, апельсиновую кожуру, кусочки жира, пустые упаковочные коробки и обрывки оберточного пергамента. Теперь он жевал не переставая, ощущая постоянный назойливый голод. Пока он ел, чувствовал себя в безопасности, ибо еда являлась принадлежностью родного космического корабля, Земли, в конце концов.
Внезапно стенная переборка отъехала в сторону. Говард отодвинулся.
– Входи, – сказал голос, который он попытался идентифицировать с голосом Флеминга.
– Зачем? Что это? – Говард посветил фонариком в открывшийся проем и увидел непрерывно движущуюся ленту пола, исчезающую во тьме.
– Ты устал, – произнес флемингоподобный голос. – Этот путь быстрее.
Говард хотел бежать, но было некуда. Придется довериться Флемингу и храбро встретить темноту по ту сторону луча от фонарика.
– Входи.
Говард покорно вошел и уселся на движущуюся ленту пола. Впереди была видна лишь тьма. Тогда он лег.
– Ты не знаешь, для чего нужна станция? – поинтересовался он у темноты.
– Уже скоро, – ответил голос. – Как бы не хотелось обмануть их ожиданий!
Говард не посмел спросить, чьих ожиданий не хотел обмануть Флеминг. Он закрыл глаза и позволил темноте поглотить себя.
Поездка длилась долго. Сжав в руке фонарик, Говард направил его вверх; и луч света отразился от полированного металлического потолка. Говард машинально жевал бисквит, не чувствуя вкуса и едва сознавая, что во рту. Ему казалось, что машина говорит, но на языке, который он не способен понять. Он слышал протестующий скрежет движущихся частей, трущихся друг о друга. Затем откуда-то прыснула струйка жидкой смазки, и умиротворенные детали притихли, движение стало мягче. Двигатели запищали и запротестовали, поколебались немного, чихнули и ровно загудели, с удовольствием возвращаясь к жизни. То и дело сквозь другие звуки прорывалось клацанье электронных цепей, перенастраивающихся и приводящих себя в порядок.
Но что все это означает? Лежащий на спине с закрытыми глазами Говард не имел ни малейшего представления об этом. Единственным соприкосновением с реальностью был для него бисквит. Но как только тот будет прожеван и проглочен, останется лишь один кошмар.
Говард видел марширующие по планете скелеты, миллиарды безмолвных шеренг строем проходили через опустевшие города, почерневшие поля и уходили в космос. Они прошагали мимо мертвого пилота в маленьком корабле, и труп проводил их завистливым взглядом. Позвольте мне присоединиться к вам, умолял он, но скелеты с сожалением качали черепами – пилот не освободился от бремени плоти. А когда плоть отстанет, когда он освободится от этого бремени, упрашивал труп, но скелеты лишь качали черепами. Когда же? Когда машина будет готова, когда определит свое назначение. Тогда миллиарды скелетов получат освобождение, а труп избавится от своей плоти. Обезображенными губами труп умолял их взять его сейчас, но скелеты осознавали лишь его плоть, а плоть не могла оставить груды ящиков с продуктами на корабле. Печальные скелеты промаршировали мимо, а пилот остался ждать, пока не исчезнет его плоть.
– Да!
Говард мгновенно очнулся и осмотрелся. Ни скелетов, ни трупа. Вокруг лишь одни стальные стены машины. Он засунул руку в карман, но все съестное было уже съедено. Пальцы нащупали какие-то крошки, и Говард положил их на язык.
– Да!
Он слышит голос.
– Что это? – спросил он.
– Я знаю! – торжественно объявил голос.
– Знаешь? Что?
– Свое предназначение!
Говард вскочил, размахивая во все стороны фонариком. Отзвук металлического голоса эхом отдавался вокруг него, и Говарда переполнил необъяснимый страх. Вдруг оказалось ужасным, что машина узнала свое назначение.
– Так каково же оно? – очень тихо спросил он.
В ответ вспыхнули ослепительные огни, мгновенно поглотив слабели свет фонарика. Говард зажмурился, отступил на шаг, едва при этом не упав.
Движущаяся лента остановилась. Говард открыл глаза и обнаружил, что находится в большом, ярко освещенном помещении. Осмотревшись, он заметил. что оно полностью облицовано зеркалами. На него смотрели сотни Говардов. Он оглянулся назад. И посмотрел крутом.
Выхода не было. Однако отражения Говарда не вертелись во все стороны. Они стояли неподвижно.
Говард поднял правую руку. Остальные никак не отреагировали. Это были не зеркала.
Сотни Говардов двинулись к центру зала. Они неустойчиво держались на ногах, а в их пустых глазах не светилось ни единой капли разума. Оригинал Говарда изумленно открыл рот и направил на двойников фонарик. Фонарик грохнулся на пол.
Одновременно с этим в мозгу Говарда сформировалась мысль. Так вот в чем предназначение машины. Ее создатели предвидели гибель своей расы. Поэтому они сконструировали космическую станцию. Ее цель – воспроизводство людей для восстановления населения планеты. Разумеется, она нуждалась в операторе, но истинный оператор так и не добрался до нее. И естественная нужда в матрице…
Однако прототипы Говарда явно лишены разума. Они бессмысленно кружили по залу, едва способные контролировать движение конечностей. И тут оригинал Говарда вдруг обнаружил, что он сам ужасно не правилен.
Но тут раздвинулся потолок, и сверху опустились огромные крючья. Сверкающие ножи, от которых шел пар, заскользили вниз. Раздвинулись и стены, открыв взору гигантские колеса и шестерни, пышущие жаром печи и заиндевевшие белые поверхности. Все больше и больше Говардов шагало в зал, а огромные ножи и крючья впивались в их тела, подтаскивая братьев Говарда к раскрывшимся стенам.
Ни один из них не закричал, за исключением оригинала.
– Флеминг! – завопил оригинал. – Не меня! Не меня, Флеминг!
Теперь все стало на свои места и сложилось в единое целое: и космическая станция, построенная во время, когда на планете шла война, и оператор, который добрался до машины только затем, чтобы умереть, и который так и не сумел в нее войти, и тот запас пищи, которую он как оператор никогда бы не смог съесть…
Конечно! Население планеты насчитывало девять или десять миллиардов! До этой последней войны их довел всеобщий голод. И все время создатели машины боролись со временем и болезнью, пытаясь сохранить свою расу…
Но разве Флеминг не видел, что он, Говард, не та матрица?
Флеминг-машина не видел, и для Говарда были созданы все необходимые и требуемые условия. Последним, что увидел Говард, было лезвие ножа, сверкнувшего над ним.
А Флеминг-машина продолжал обрабатывать Говардов, резать их на ломтики, подвергать глубокой заморозке и аккуратно паковать в огромные штабеля жареных Говардов, печеных Говардов, Говардов под соусом, Говардов трехминутного приготовления, Говардов с корочкой, плова из Говарда и – особенно – салатов с Говардом.
Пищевоспроизводящий процесс увенчался успехом! Войну можно кончать, пищи теперь хватит на всех. Пища! Пища! Еда для умирающих от голода обитателей Второго Рая!
Поднимается ветер
За стенами станции поднимался ветер. Но двое внутри не замечали этого – на уме у них было совсем другое. Клейтон еще раз повернул водопроводный кран и подождал. Ничего.
– Стукни-ка его посильнее, – посоветовал Неришев.
Клейтон ударил по крану кулаком. Вытекли две капли. Появилась третья, повисела секунду и упала. И все.
– Ну, ясно, – с горечью сказал Клейтон. – Опять забило эту чертову трубу. Сколько у нас воды в баке?
– Четыре галлона, да и то если в нем нет новых трещин, ответил Неришев.
Не сводя глаз с крана, он беспокойно постукивал по нему длинными пальцами. Он был крупный, рослый, но почему-то казался хрупким, бледное лицо обрамляла реденькая бородка. Судя по виду, он никак не подходил для работы на станции наблюдения на далекой чужой планете. Но, к великому сожалению Корпуса Освоения, давно выяснилось, что для этой работы подходящих людей вообще не бывает.
Неришев был опытный биолог и ботаник. По натуре беспокойный, он в трудные минуты поражал своей собранностью. Таким людям нужно попасть в хорошую переделку, чтобы оказаться на высоте положения. Пожалуй, именно поэтому его и послали осваивать такую неуютную планету, как Карелла.
– Наверно, придется все-таки выйти и прочистить трубу, сказал Неришев, не глядя на Клейтона.
– Видно так, – согласился Клейтон и еще раз изо всех сил стукнул по крану. – Но ведь это просто самоубийство! Ты только послушай!
Клейтон был краснощекий коренастый крепыш с бычьей шеей. Он работал наблюдателем уже на третьей планете.
Пробовал он себя и на других должностях в Корпусе Освоения, но ни одна не пришлась ему по душе. ПОИМ Первичное Обнаружение Иных Миров – сулило чересчур много всяких неожиданностей. Нет, это работа разве что для какого-нибудь сорвиголовы или сумасшедшего. А на освоенных планетах, наоборот, чересчур тихо и негде развернуться.
Вот теперешняя должность наблюдателя недурна. Знай сиди на планете, только что открытой ребятами из Первичного Обнаружения Иных Миров и обследованной роботом-спутником. Тут требуется одно: стоически выдерживать любые неудобства и всеми правдами и неправдами оставаться в живых. Через год его заберет отсюда спасательный корабль и примет его отчет. В зависимости от этого отчета планету будут осваивать дальше или откажутся от нее.
Каждый раз Клейтон исправно обещал жене, что следующий полет будет последним. Уж когда закончится этот год, он точно осядет на Земле и станет хозяйничать на своей маленькой ферме. Он обещал…
Однако едва кончался очередной отпуск, Клейтон снова отправлялся в путь, чтобы делать то, для чего предназначила его сама природа: стараться во что бы то ни стало выжить, пуская в ход все свое умение и выносливость.
Но на сей раз с него, кажется, и правда хватит. Они с Неришевым пробыли на Карелле уже восемь месяцев. Еще четыре – и за ними придет спасательный корабль. Если и на этот раз он уцелеет – все, баста, больше никуда!
– Слышишь? – спросил Неришев.
Далекий, приглушенный ветер вздыхал и бормотал вокруг стального корпуса станции, как легкий летний бриз.
Таким он казался здесь, внутри станции, за трехдюймовыми стальными стенами с особой звуконепроницаемой прокладкой.
– А он крепчает, – заметил Клейтон и подошел к индикатору скорости ветра. Судя по стрелке, этот ласковый ветерок дул с постоянной скоростью восьмидесяти двух миль в час!
На Карелле это всего лишь легкий бриз.
– Ах, черт, не хочется мне сейчас вылезать, – сказал Клейтон. – Пропади оно все пропадом!
– А очередь твоя, – заметил Неришев.
– Знаю. Дай хоть немножко поскулить сначала. Вот что, пойдем спросим у Сманика прогноз.
Они двинулись через станцию мимо отсеков, заполненных продовольствием, запасами воздуха, приборами и инструментами, запасным оборудованием; стук их каблуков по стальному полу отдавался гулким эхом. В дальнем конце виднелась тяжелая металлическая дверь, выходившая в приемник. Оба натянули маски, отрегулировали приток кислорода.
– Готов? – спросил Клейтон.
– Готов.
Они напряглись, ухватились за ручки возле двери. Клейтон нажал кнопку. Дверь скользнула в сторону, и внутрь со свистом ворвался порыв ветра. Оба низко пригнулись и, с усилием одолевая напор ветра, вошли в приемник.
Это помещение футов тридцать в длину и пятнадцать в ширину служило как бы продолжением станции, но не было герметически непроницаемым. В стальной каркас стен были вделаны щитки, которые в какой-то мере замедляли и сдерживали воздушный поток. Судя по индикатору, здесь, внутри, ветер дул со скоростью тридцать четыре мили в час.
«Черт, какой ветрище, а придется еще беседовать с карелланцами» – подумал Клейтон. Но иного выхода не было. Здешние жители выросли на планете, где ветер никогда не бывает слабее семидесяти миль в час, и не могли выносить «мертвый воздух» внутри станции. Они не могли дышать там, даже когда люди уменьшали содержание кислорода до обычного на Карелле. В стенах станции у них кружилась голова и они сразу пугались. Пробыв там немного, они начинали задыхаться, как люди в безвоздушном пространстве.
А ветер со скоростью в тридцать четыре мили в час – это как раз та средняя величина, которую могут выдержать и люди, и карелланцы.
Клейтон и Неришев прошли по приемнику. В углу лежал какой-то клубок, нечто вроде высушенного осьминога. Клубок зашевелился и учтиво помахал двумя щупальцами.
– Добрый день, – поздоровался Сманик.
– Здравствуй, – отвечал Клейтон. – Что скажешь об этой погоде?
– Отличная погода, – сказал Сманик.
Неришев потянул Клейтона за рукав.
– Что он говорит? – спросил он и задумчиво кивнул, когда Клейтон перевел ему слова Сманика. Неришев был не так способен к языкам, как Клейтон. Он пробыл здесь уже восемь месяцев, но язык карелланцев все еще казался ему совершенно невразумительным набором щелчков и свистков. Появились еще несколько карелланцев и тоже вступили в разговор. Все они походили на пауков или осьминогов, у всех были маленькие круглые тела и длинные гибкие щупальца. Самая удобная форма тела на этой планете, и Клейтон частенько ловил себя на том, что завидует им. Для него станция – единственное надежное убежище, а для этих вся планета – дом родной.
Нередко он видел, как карелланец шагает против ураганного ветра: семь-восемь щупалец намертво впились в почву, а остальные протянуты вперед в поисках новой опоры. Или же они катятся по ветру, словно перекати-поле, плотно обвив себя всеми щупальцами, – ни дать ни взять плетеная корзинка. А как весело и дерзко управляются они со своими сухопутными кораблями, как лихо мчатся по ветру, точно гонимые им облака.
«Что ж, зато на Земле они выглядели бы преглупо» подумал Клейтон.
– Какая будет погода? – спросил он Сманика.
Карелланец на минуту призадумался, втянул в себя воздух и потер два щупальца одно о другое.
– Пожалуй, ветер еще немножко усилится, – сказал он наконец. – Но ничего страшного не будет.
Теперь задумался Клейтон. «Ничего страшного» для карелланца может означать гибель для землянина. И все-таки это звучит утешительно.
Они с Неришевым вновь ушли в станцию и закрыли за собой дверь.
– Слушай, – сказал Неришев, – если ты предпочитаешь переждать…
– Уж лучше скорее отделаться.
Единственная тусклая лампочка под потолком освещала блестящую, гладкую громаду Зверя. Так они прозвали машину, созданную специально для передвижения по Карелле.
Зверь был весь бронированный, как танк, и обтекаемый, как полушарие. В мощной стальной броне были прорезаны смотровые щели, забранные небьющимся стеклом, толщиной и прочностью не уступающим стали. Центр тяжести танка был расположен очень низко: основная масса двенадцатитонной громады размещалась у самого днища. Зверь закрывался герметически. Его тяжелый дизельный двигатель и все входные и выходные отверстия были снабжены особыми пыленепроницаемыми покрышками. Эта неподвижная махина на шести колесах с толстенными шинами напоминала некое доисторическое чудовище.
Клейтон залез внутрь, надел шлем и защитные очки, пристегнулся к мягкому сиденью. Потом включил мотор, прислушался и кивнул.
– В порядке, – сказал он. – Зверь готов к прогулке. Иди наверх и открой дверь гаража.
– Счастливо, – сказал Неришев и вышел.
Клейтон внимательно проверил приборы: да, все технические новинки, изготовленные специально для Зверя, работают отлично. Через минуту по радио раздался голос Неришева:
– Открываю дверь.
– Давай.
Тяжелая дверь скользнула в сторону, и Клейтон вывел Зверя.
Станция была поставлена на широкой пустой равнине. Конечно, горы могли бы хоть немного защитить от ветра, но горы на Карелле беспрестанно возникают и рушатся. Впрочем, на равнине есть и свои опасности. И чтобы избежать хотя бы самых грозных, вокруг станции установлены прочные стальные надолбы. Они стоят очень близко друг к другу и нацелены остриями наружу, точно старинные противотанковые укрепления, да и служат, собственно, тем же целям.
Клейтон повел Зверя по одному из узких извилистых проходов, проложенных в гуще этой стальной щетины. Выбрался на открытое место, отыскал водопроводную трубу и двинулся вдоль нее. На небольшом экране засветилась белая линия. Она будет показывать малейшую поломку или чужеродное тело в этой трубе.
Впереди простиралась однообразная скалистая пустыня. Время от времени на глаза Клейтону попадался одинокий низкорослый кустик. Ветер, приглушенный урчанием мотора, дул прямо в спину.
Клейтон взглянул на индикатор скорости ветра. Девяносто две мили в час!
Клейтон уверенно продвигался вперед, тихонько мурлыча что-то себе под нос. Временами слышался треск – камешки, гонимые ураганным ветром, барабанили по танку. Они отскакивали от толстой стальной шкуры Зверя, не причиняя никакого вреда.
– Все в порядке? – спросил по радио Неришев.
– Как нельзя лучше, – отвечал Клейтон.
Вдалеке он различил сухопутный корабль карелланцев. Футов сорока в длину, довольно узкий, корабль проворно скользил вперед на грубых деревянных катках. Паруса были сработаны из древесины лиственного кустарника – на планете их было всего несколько пород.
Поравнявшись с Клейтоном, карелланцы помахали ему щупальцами. Они, видимо, направлялись к станции.
Клейтон вновь стал следить за светящейся линией. Теперь шум ветра стал громче, его рев перекрывал даже стук мотора. Скорость его по индикатору была уже девяносто семь миль в час.
Клейтон угрюмо, неотрывно глядел в иссеченное песком смотровое стекло. Вдалеке сквозь пыльные вихри смутно маячили зазубрины скал. По корпусу Зверя барабанили камешки, и стук их глухо отдавался внутри. Клейтон заметил еще один сухопутный корабль, потом еще три. Они упрямо продвигались против ветра.
Странно: с чего это их всех вдруг потянуло на станцию? Клейтон вызвал по радио Неришева.
– Как дела? – спросил Неришев.
– Я уже почти добрался до колодца, поломки пока не видно, – сказал Клейтон. – Кажется, к тебе туда едет целая орава карелланцев?
– Да. С подветренной стороны приемника уже стоят шесть кораблей и подходят новые.
– Пока у нас с ними еще не бывало никаких неприятностей, – раздумчиво проговорил Клейтон. – Как по-твоему, в чем тут дело?
– Они привезли с собой еду. Может, у них какой-нибудь праздник…
– Может быть. Смотри там, поосторожней!
– Не беспокойся. Ты сам будь осторожен и давай скорей назад…
– Нашел поломку! После поговорим.
Поломка отражалась на экране белым пятном. Вглядевшись сквозь смотровое стекло, Клейтон понял, что по трубе, верно, прокатилась каменная глыба, смяла ее и покатилась дальше.
Он остановил танк с подветренной стороны трубы. Скорость ветра достигала уже ста тринадцати миль в час. Клейтон выскользнул из Зверя, прихватив несколько отрезков трубы, материал для заплат, паяльную лампу и ящик с инструментами. Все это он обвязал вокруг себя, а сам привязался к танку прочным нейлоновым канатом.
Снаружи ветер сразу его оглушил. Он грохотал и ревел, точно яростный морской прибой. Клейтон увеличил подачу кислорода в маску и принялся за работу.
Через два часа он наконец закончил ремонт, на который обычно хватает пятнадцати минут. Одежда его была изорвана в клочья, воздухоотвод забит песком и пылью.
Клейтон вскарабкался обратно в танк, задраил люк и без сил повалился на пол. Под порывами ветра танк начал вздрагивать. Но Клейтон не обратил на это никакого внимания.
– Алло! Алло! – кричал Неришев по радио.
Клейтон устало взобрался на сиденье и отозвался.
– Скорей назад, Клейтон! Отдыхать сейчас некогда. Ветер уже сто тридцать восемь! По-моему, надвигается буря!
Буря на Карелле! Клейтону даже думать об этом не хотелось. За все восемь месяцев такое случилось только один раз, скорость ветра дошла тогда до ста шестидесяти миль.
Он развернул танк и тронулся в обратный путь, прямо навстречу ветру. Он дал полный газ, но машина ползла ужасающе медленно. Три мили в час – вот и все, что можно было выжать из мощного мотора при встречном ветре скоростью сто тридцать восемь миль в час.
Клейтон глядел упорно вперед. Судя по длинным струям пыли и песка, все вихри бескрайних небес устремились в одну-единственную точку – в его смотровое стекло. Каменные обломки, подхваченные ветром, летели навстречу, росли на глазах и обрушивались все на то же стекло. И всякий раз Клейтон невольно съеживался и втягивал голову в плечи.
Мотор начал захлебываться и давать перебои.
– Нет, нет, малыш, – выдохнул Клейтон. – Не сдавай, погоди! Сначала доставь меня домой, а там как хочешь. Уж пожалуйста!
Он прикинул, что до станции еще миль десять и все против ветра.
Вдруг что-то загрохотало, будто с горы низвергалась лавина. Это громыхала каменная глыба величиной с дом. Ветер не мог поднять такую громадину и просто катил ее, вспахивая ею каменистую почву, как плугом.
Клейтон круто повернул руль. Мотор надрывно взревел, и танк невыносимо медленно отполз в сторону, давая глыбе дорогу. Клейтон смотрел, как она надвигается, его трясло; он барабанил кулаком по приборной доске.
