Текст книги "Первая любовь офицера (СИ)"

Автор книги: Рита Нестерова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 29.

* Любовь *

И в другой ситуации я бы, может, даже усмехнулась. Но сейчас только прижала Даню крепче. Полицейские вывели Сашу первым.

Валеру повели следом, и он, проходя мимо меня, попытался скривить губы, будто хотел что-то сказать. Капитан сразу положил ладонь ему на плечо и развернул к выходу.

– Молча. Вы уже наговорили.

Валера дернулся, но пошел. И я впервые за весь вечер почувствовала, что квартира стала чуть тише. Не легче. Нет. Но хотя бы без его голоса.

Когда дверь за ними закрылась, я будто разом осела.

Даня подхватил меня за руку, полицейский тоже шагнул ближе.

– Мам!

– Я держусь, сынок. Держусь.– но на самом деле держалась я плохо.

Ноги были ватные, голова гудела, кровь снова пошла из носа. Я прижала салфетку, которую кто-то сунул мне в руку, и пошла в ванную. Даня шел за мной по пятам.

– Останься в кухне, – попросила я.

– Мам...

– Дань, пожалуйста. Я сейчас умоюсь и выйду. Все хорошо.

– Он посмотрел на меня так, что я чуть не разрыдалась. Потому что он не верил. И правильно делал. Но все же остался у двери.

В ванной я открыла воду и посмотрела в зеркало. И вот тут меня наконец догнало.

Моим лицом.

Губа распухла, под носом кровь, на скуле уже проступало пятно, волосы прилипли к вискам, глаза красные.

Я выглядела так, будто жизнь взяла меня за волосы и протащила по всем своим углам.

Я намочила ватный диск, осторожно приложила к носу, потом смыла кровь с подбородка. Руки дрожали так, что диск выскользнул и упал в раковину. Я наклонилась, подняла его, и меня снова повело. Пришлось сесть на край ванны.

Валера толкнул меня. Вот так просто. Толкнул, и я ударилась о шкаф. Мой муж.

Человек, который пил мой кофе, жил в моей квартире, знал моего сына, знал, где у нас лежат полотенца и какие кружки Даня любит. И вот он смог.

Не просто изменить, не просто соврать, не просто оскорбить. Смог схватить и толкнуть. А если бы я ударилась виском? А если бы рядом был Даня? А если бы он встал между нами? Меня затрясло так сильно, что я зажала рот рукой, чтобы не всхлипнуть. Сын за дверью.

Нельзя. Только не сейчас.

А потом мысль резко перескочила на Сашу. Его увели. Из-за меня. Из-за моей квартиры, моего мужа, моей ошибки. Валера ведь точно будет писать заявление.

Он же трус, а трусы всегда орут громче всех, когда их ставят на место. Скажет, что Саша ворвался, напал, избил. А Саша офицер. У него служба. Начальство и так, кажется, дергает его обратно. Что теперь будет? Вызовы, объяснения, разбирательства.

Господи, да только этого не хватало. Он приехал, потому что почувствовал беду, потому что дверь была открыта, потому что мой сын сказал, что мне плохо. А теперь ему может прилететь за то, что он защитил меня.

Я подняла голову и снова посмотрела в зеркало. Слезы все-таки пошли. Тихо, без звука. Я даже не вытирала сразу.

Просто сидела на краю ванны, с ватным диском у носа, с разбитой губой и понимала: моя жизнь больше не вернется в прежний вид.

После этой двери, полиции, крови, Даниных глаз и Сашиного крика уже нельзя будет сделать вид, что ничего страшного. Валера перешел черту. Саша перешел обратно в мою жизнь. Даня все видел. И теперь всем нам придется с этим жить.

– Мам? – тихо позвал сын из-за двери.

Я быстро вытерла щеки, глубоко вдохнула и ответила:

– Сейчас выйду, родной. Все нормально.

Но голос у меня сорвался.

Ладно, пора.

Я сидела на заднем сиденье такси и смотрела вперед так, будто от этого что-то зависело. Машина полиции ехала перед нами, Даня молчал рядом, а у меня сердце колотилось где-то в горле.

Господи, да кто вообще мог подумать, что сегодняшний день закончится именно так? Утром я ругалась с подрядчиками, отвечала клиентам про салфетки, цветы и ведущих, потом ехала домой с мыслью, что наконец-то выдохну, переоденусь и просто лягу на диван.

А сейчас еду в отделение полиции с разбитым лицом, сыном под боком и полной кашей в голове.

Я вообще не понимала, что меня там ждет. Что будут спрашивать? Как все было? Во сколько? Сколько раз Валера меня толкал? Что говорил? Что делал Саша? Зачем он приехал? Я не знаю.

А если Холера начнет врать? А он начнет. Я этого человека слишком хорошо знаю.

Сейчас уже сидит и придумывает, какой он бедный и несчастный. Меня от одной мысли начинало трясти. Я смотрела на свои руки и видела, как дрожат пальцы.

Даже губа болела меньше, чем душа. Потому что рядом сидел Даня. Он за весь путь почти ничего не сказал. Прижимал к себе рюкзак и смотрел в окно.

Мне хотелось обнять его и увезти отсюда куда-нибудь далеко.

Все зашло слишком далеко.

Такси свернуло к отделению, и я машинально подняла глаза. Сначала даже не поняла, что именно увидела. Просто возле входа стояла женщина. Потом еще секунда. Еще одна. И у меня внутри будто что-то оборвалось.

Мать Саши.

Я узнала ее сразу. Спустя столько лет. Узнала мгновенно.

Рядом с ней стоял высокий мужчина в форме, что-то ей говорил, а я смотрела только на нее.

На женщину, которая когда-то гладила меня по голове и называла дочкой. На женщину, которой я верила.

На женщину, после разговора с которой си

дела ночами на кухне и ревела в кружку с давно остывшим чаем. На женщину, которая сказала мне, что у Саши другая жизнь, другая женщина и другой ребенок. И я поверила.

Господи, как же я тогда поверила. Молодая дура. Влюбленная дура.

А теперь она стояла в двадцати метрах от меня.

А рядом со мной сидел ее внук. Ее родной внук, которого она ни разу в жизни не видела.

– Нет... – вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать.

– Не тут? – переспросил водитель через зеркало.

А я даже не услышала его сразу.

Смотрела вперед и чувствовала, как меня начинает колотить. Потому что я не хотела ее видеть.

Не хотела вообще. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.

И Даню ей показывать тоже не хотела. Особенно сейчас.

Я не знала, что скажу ей. Не знала, что сделаю. Не знала даже, смогу ли смотреть ей в лицо.

Потому что столько лет прошло, а боль никуда не делась. Просто лежала где-то глубоко. А сейчас снова поднялась наверх и вцепилась в горло.

– Мам... – тихо позвал Даня.

Я повернулась к сыну и только тогда поняла, что сижу, вцепившись в ремень безопасности так, будто сейчас самолет падает.

Он смотрел на меня тревожно. По-настоящему тревожно. И мне вдруг стало стыдно.

Потому что я опять думаю о себе, о своей старой боли, о своих обидах, а рядом сидит мальчишка, которому сегодня досталось куда сильнее, чем мне.

Я накрыла его руку своей и попыталась улыбнуться. Получилось плохо.

– Все хорошо, родной.

Соврала.

Потому что хорошо не было ничего.

Впереди отделение полиции.

Внутри сейчас будет Саша. Его уже выводят.

Возле входа его мать.

А между всем этим стояла я и понимала только одно…

Убежать уже не получится.

Я не могу бросить Шарапова...

Глава 30.

* Александр *

– Офицер, а такое вытворяешь, – мамин дружок выводил меня по коридору отделения за локоть, будто я не сам на своих ногах идти мог, и от этого меня вело еще сильнее.

Не от страха, не от стыда, а от неистовой ярости.

Потому что стоило мне закрыть глаза, я снова видел Любу у окна, кровь на ее лице, видел Даню в коридоре, бледного, с этим взрослым испугом в глазах, и видел этого лысого урода, который еще имел наглость раскрывать рот.

Если бы не форма вокруг, если бы не сын рядом, если бы не Любин голос за спиной, я бы там закончил все иначе. И Виктор Петрович это понимал.

Држал меня возле себя, шипел что-то про службу, репутацию, рапорт, про то, что я совсем башку потерял, а я слышал через раз. Мне было плевать.

На рапорт, на корабль, на его звезды, на все их бумажки. В голове стояла только одна мысль: я приехал вовремя. В этот раз приехал вовремя.

И если за это теперь придется выслушивать начальника, пусть хоть охрипнет.

Я бы снова сделал то же самое.

Мы уже почти дошли до конца коридора, когда я обернулся. Просто дернуло. Я искал глазами Любу. Она стояла чуть дальше, напротив моей матери.

Мать в своем пальто, с этим лицом страдающей святой, рядом с ней какой-то сотрудник, еще женщина за стойкой смотрит, Даня сидит на лавке у двери, ссутулившись, и держит рюкзак на коленях. Я даже не сразу понял, что происходит.

Мать что-то сказала Любе. Я не расслышал слов, но увидел Любину спину, ее плечи, то, как она замерла на секунду.

А потом она развернулась и дала моей матери пощечину.

Звонко. На весь коридор.

Так, что даже Виктор Петрович осекся на полуслове.

Я остановился.

Просто встал, как вкопанный, и пару секунд смотрел, не веря глазам.

Люба… моя Любаня, с разбитой губой, с лицом после удара этого урода, стояла перед женщиной, которая украла у нас одиннадцать лет, и дала ей пощечину. Один удар ладонью.

И в этом ударе было все, что она, видимо, держала в себе с того самого дня, когда мать сказала ей про мою “другую” и похоронила нас обоих живыми.

Мать схватилась за щеку, раскрыла рот, будто хотела что-то сказать, но Люба уже не слушала. Она развернулась и пошла по коридору к выходу. Не побежала, не стала объясняться, не начала оправдываться перед полицейскими. Просто пошла.

Прямая, бледная, с этой ватой у носа, с распухшей губой, но такая, что у меня внутри все сжалось. На секунду она подняла глаза на меня. Только один взгляд.

И я в нем увидел столько боли, что мне захотелось вырваться из рук Виктора Петровича и пойти к ней. Просто подойти. Забрать ее оттуда, посадить рядом с Даней, закрыть собой от моей матери, от Валеры, от полиции, от всего этого проклятого коридора. Но она отвела взгляд и села на лавку рядом с сыном, прямо у двери.

Даня сразу подвинулся к ней, она положила ладонь ему на затылок, притянула ближе, и меня этим добило окончательно.

Блять. Сука. Что мать ей опять сказала?

Что можно было сказать женщине после всего, чтобы та, избитая, уставшая, с ребенком рядом, не выдержала и ударила? Я головой понимал, что мать заслужила.

Заслужила еще тогда, одиннадцать лет назад. Но видеть это было так неожиданно, так по живому, что я вообще перестал слушать, что твердит мне начальник.

– Шарапов, ты меня слышишь вообще? – Виктор Петрович резко дернул меня за рукав. – Саша, мы сейчас тебя отмазываем, понял? Сейчас. Пока этот лысый клоун не развернул тут жалобу, пока дежурный еще готов слушать, пока все видят, что ты за женщину встал, а не по пьяни морду бил. И через неделю ты уходишь.

– Не хочу, – сказал я, даже не глядя на него.

Смотрел только на Любу и Даню у двери. Она сидела, чуть наклонившись, будто сил держать спину уже нет, а сын был рядом, плечом к ней прижался и смотрел в пол.

Мой сын. Мой мальчишка, который сегодня вызвал полицию, потому что какой-то урод орал на его мать. И я должен сейчас слушать про корабль? Про выход? Про службу?

– Не хочу, – повторил я уже тверже. – Я в отпуске. Ты сам меня списал.

– Да хоть в монастырь я тебя списал, – зло ответил он. – Хватит дурить. Корабль будет готов, и ты придешь. Иначе тебе этот сегодняшний вечер так припомнят, что сам пожалеешь. Ты думаешь, я тут просто так стою? Я твою задницу прикрываю, Шарапов. Тебя сейчас можно оформить так, что мало не покажется. Ворвался, устроил драку, угрожал. Да, защищал женщину, да, ситуация на твоей стороне, но если начнут копать, тебе легче не станет. А мне еще объяснять, почему капитан первого ранга в отпуске бегает по квартирам и валит гражданских мужей на пол.

– Он ее ударил, – процедил я, поворачиваясь к нему. – При ребенке. При моем сыне.

Виктор Петрович моргнул. Я увидел, как до него дошло сука до конца.

Может, мать ему уже что-то успела сказать, может, он сам сложил два и два, но сейчас он посмотрел на Даню у двери, потом на меня, и лицо у него стало другим. Не добрым, нет. Он вообще добрым не был. Но в глазах мелькнуло понимание.

Или досада, что влипли мы все теперь глубже, чем казалось.

– Это твой пацан? – спросил он ниже.

– Мой.

– Мать твою…

– Вот именно.

Он провел ладонью по лицу, глянул туда, где моя мать все еще стояла, держась за щеку, а потом снова на меня.

– Значит так. Дело твое. Ты можешь сейчас пойти домой, можешь быть с ними, – он кивнул на Любу и Даню, – можешь изображать героя дальше. Или можешь посидеть, подождать в обезьяннике, пока наши очень быстрые коллеги будут разбираться в ситуации, опрашивать всех, писать бумаги, принимать заявление от того лысого, если он совсем дурак, и проверять, не надо ли тебя закрыть до утра для порядка. Я тебе сейчас говорю не как мамин… – он запнулся, скривился, – не важно как кто. Как начальник говорю. Не сейчас показывай характер. Сейчас выдохни, подпиши где надо, дай объяснение и иди к ним. А через шесть дней придешь на службу.

– Через неделю говорил.

– Уже шесть дней осталось, пока ты тут морды бил.

Я хотел послать его снова. Очень хотел. Прямо в лицо. Потому что он тоже был частью этой маминой жизни, этой ее сети, где все решали за меня. Он слишком давно крутился рядом, слишком хорошо знал мою мать, слишком удобно сейчас стоял в форме и распоряжался моей судьбой. Но я посмотрел на Любу.

Она сидела на лавке, закрыв лицо ладонью, Даня рядом что-то ей говорил, а она кивала, явно через силу. Я видел след от удара. Видел кровь. Видел, как она старается держаться ради сына, хотя сама на пределе.

И я понял, что если сейчас упрусь, начну качать права, полезу в драку уже с системой, меня правда могут оставить здесь до утра. А она выйдет из отделения одна. С сыном. После полиции, после Валеры, после моей матери в коридоре.

Я не мог. Не хотел. Мне надо было быть рядом с ними хотя бы сейчас. Хотя бы эту неделю. Хотя бы шесть дней. А потом… потом, значит, рейс.

Море. Корабль. Все как всегда. Только теперь уже не как всегда. Потому что на суше останутся не просто дела. На суше останется самое дорогое мне.

Я смотрел на нее и вдруг очень ясно понял, чего хочу прямо сейчас. Подойти, сесть рядом, забрать у нее эту дурацкую салфетку, посмотреть, насколько сильно разбита губа, вызвать врача, если надо, отвезти домой, уложить на диван, сделать чай, посадить Даню рядом и сказать им обоим, что все, этот урод больше не войдет.

Хотел прижать Любу к груди и закрыть ее от всех. Дать ей хоть минуту, где не надо держаться, не надо объяснять, не надо бояться, что со мной будет. Потому что я уже видел это в ее глазах.

Она не только за себя боялась. Она за меня боялась тоже. За мою службу, за разбирательство, за то, что Валера напишет заявление. А я хотел, чтобы она хоть раз подумала не обо всех вокруг, а о себе. Но Любка такой не была. Она и с разбитым лицом сначала кричала, что я не виноват.

– Куртку, – сказал я Виктору Петровичу.

– Что?

– Куртку мою дай.

Он посмотрел на меня с подозрением, но куртку протянул. Я выхватил ее из его рук, дернул на себя, потом встретился с ним взглядом.

Он ждал, что я снова начну спорить. Ждал, что сорвусь. А я уже принял решение. Не потому что он меня продавил.

Нет. Не дождется.

Просто сейчас рядом с Любой и Даней я был нужнее, чем в этом коридоре с гордой мордой и перспективой сесть на лавку за решеткой до утра.

– Буду через шесть дней, – сказал я.

Он коротко кивнул, будто именно этого и добивался. – И без фокусов, Шарапов.

– Фокусы закончились.

– Очень надеюсь.

– Зря, – бросил я уже на ходу, но спорить дальше не стал.

Я пошел к ним. По коридору, мимо моей матери, которая попыталась сделать шаг ко мне. Я даже не посмотрел в ее сторону. Если бы посмотрел, сорвался бы. А мне нельзя было.

Когда я подошел, сын первым поднял голову.

Я присел перед ними на корточки, чтобы быть ниже, чтобы не нависать. Посмотрел сначала на него.

– Ты молодец, – сказал я. – Полицию вызвал быстро.

Даня сглотнул и кивнул.

– Я думал… он маму…

– Ты все правильно сделал, – перебил я. – Слышишь? Все правильно.

Потом я посмотрел на Любу. Она пыталась отвернуться, будто не хотела, чтобы я видел ее лицо. Поздно. И эту ее боль, которую она опять пыталась спрятать за злостью.

Я протянул руку, но остановился на полпути.

– Люб.

Она подняла глаза.

– Тебя отпустили?

– Отпустили.

– А Валера?

– Валера пусть пока радуется, что живой.

– Саша…

– Я молчу, – сказал я. – При ребенке молчу.

Даня вдруг фыркнул. Совсем коротко, нервно, почти без улыбки, но я услышал. И у меня от этого внутри что-то дернулось. Впервые за этот вечер не от злости. От чего-то другого.

Люба тяжело выдохнула, прижала салфетку к губе и посмотрела куда-то в сторону, туда, где у стойки снова маячила моя мать. Я проследил за ее взглядом, потом вернулся к ней.

– Что она сказала?

Люба сжала губы.

– Потом.

– Люб.

– Потом, Саш. Не сейчас.

Я кивнул. Не стал давить. Хотя внутри снова закипало. Потому что если мать сказала что-то про Даню, про меня, про то, что Люба сама виновата, я… Нет. Потом. Сейчас не об этом.

Я поднялся и протянул ей руку.

– Пойдем. Дадим объяснения и уедем.

Она посмотрела на мою ладонь, потом на меня. Несколько секунд. Долго. Будто решала, можно ли ей сейчас опереться на меня. И это было больнее любого крика.

Потому что когда-то она прыгала мне в руки с пожарной лестницы без мысли, что я не поймаю.

А сейчас думала, можно ли взять мою руку в отделении полиции после того, как ее муж ударил ее, моя мать снова влезла в ее жизнь, а я вот такой явился и устроил драку.

Наконец она вложила пальцы в мою ладонь.

Я сжал их. Не сильно. Так, чтобы она знала: я рядом.

– Буду через шесть дней, – повторил я уже самому себе где-то внутри.

Потому что через шесть дней мне придется уйти.

Но до этого я не отойду от них ни на шаг.

Глава 31.

* Любовь *

Я стояла напротив этой желчной женщины в коридоре отделения и держалась только потому, что рядом был Даня.

Губа болела, нос снова начинал саднить, под глазами тянуло от усталости, голова после удара о шкаф гудела, а мне еще надо было стоять и слушать ее, потому что, видимо, одного Валеры на сегодня судьбе показалось мало.

Вот же песня…

Она подошла ко мне не сразу, сначала стояла возле мужчины в погонах, говорила с ним вполголоса, то и дело косилась на меня, на сына, на дверь кабинета, куда увели Сашу, а потом все-таки направилась к нам, и я уже по одному ее лицу поняла: добра ждать не стоит.

Ни извинений, ни раскаяния, ни хотя бы человеческого вопроса о том, что случилось.

Размечталась я, куда там.

Она смотрела на мое разбитое лицо так, как смотрят на грязное пятно на скатерти, и от этого меня начало трясти еще сильнее, чем в такси.

Даня сидел на лавке, сжимал рюкзак на коленях, и я специально встала чуть впереди, закрывая его собой, потому что не хотела, чтобы эта женщина даже взглядом до него дотронулась.

Не после того, как она одним своим “как лучше” вырвала у него отца на одиннадцать лет.

Она остановилась передо мной, поджала губы, окинула меня с ног до головы и сказала так, что у меня сразу зазвенело в ушах:

– Ну что? Пришла? Тебя тут ждали, что ли?

Я медленно повернула голову к сыну:

– Дань, отойди, пожалуйста, на минуту.

Он сразу понял, что сейчас будет не обычный разговор, встал нехотя, отошел к стене, но далеко не ушел, а я мысленно сказала себе: только не при нем, Люба, только держи рот на замке, не дай этой женщине устроить ребенку еще один спектакль.

Только вот она, конечно, не собиралась щадить ни меня, ни его.

– Нечего мальчика прятать, – усмехнулась она. – Все равно уже вырос, раз по отделениям с матерью катается.

– Не смейте говорить о нем! Вообще ни слова. Вы к нему никакого отношения не имеете.

 – Надо же, – протянула она и поправила ворот пальто, будто я ей не запретила лезть к моему сыну, а сделала замечание из-за ерунды. – Какая строгая стала. Раньше такой не была. Раньше глазками хлопала, Сашеньку ждала, ко мне за советами бегала. А теперь, смотрю, характер вырос. Только вид у тебя, Любовь, конечно... Кто тебе лицо-то так разукрасил? Муженек? Или ты опять сама все довела?

Я смотрела на нее и чувствовала, как в голове становится тесно от злости. Вот она. Та самая женщина, которой я когда-то верила.

Которая гладила меня по плечу, говорила, что я ей почти дочь, что Саша упрямый, но любит глубоко, что служба у него такая, надо потерпеть.

А потом тем же самым ртом сказала мне про другую женщину. Про беременность. Про то, что мне лучше не мешать.

– Вы пришли зачем? – спросила я. – Убедиться, что я плохо выгляжу? Убедились. Можете идти.

– Я пришла к сыну, – отрезала она. – Не к тебе. Ты всегда была временной неприятностью. Я тогда это понимала и сейчас понимаю. Саша тебе не пара был. Не пара. Я ему всю жизнь говорила. У него дорога, служба, положение, а ты… – Она снова посмотрела на мое лицо, на куртку, на руки, на ватный диск у носа и скривилась. – Ну вот и результат. С кем связалась, то и получила.

Я даже засмеялась.

– Не пара, – повторила я. – Вы за эти годы новых слов так и не выучили? Все одно и то же? Не пара. Не подходит. Не тот круг. Не та женщина. Вам самой не надоело?

– Мне надоело смотреть, как мой сын из-за тебя жизнь себе ломает, – резко ответила она. – Он мог нормально жениться, мог детей в семье растить, мог не таскаться за прошлым, если бы ты опять не появилась со своими бедами.

– Я появилась? – я шагнула к ней ближе, и она чуть дернула подбородком, но отступать не стала. – Это я появилась? Это я к нему домой пришла? Это я ему письма подсовывала? Это я сказала ему, что мне ничего не надо? Это я пришла к беременной девочке и сказала, что у ее мужчины другая?

– Не устраивай сцену, – процедила она. – Здесь люди.

– Люди? – я оглянулась по коридору, где действительно уже смотрели на нас: дежурная за стойкой, женщина с папкой, какой-то парень у автомата с водой. – Вот и отлично. Пусть люди слышат. Пусть слышат, как одна мать решила за сына, с кем ему жить, а потом одиннадцать лет молчала про родного внука.

– Не называй его так, – резко сказала она. – Еще неизвестно, что там у тебя за история.

– Что? – я даже переспросила, потому что на секунду не поверила своим ушам. – Ты прекрасно поняла. Сын вырос, похож – и что теперь? Саша мягкий на такие вещи, его этим можно взять. А ты всегда знала, куда ударить.

– Да вы больная, – выдохнула я. – Вы правда больная на всю голову.

Она усмехнулась, скотина, ни на секунду не сомневалась в себе.

– Ой, ладно тебе, – сказала она, махнув рукой. – Сволочь так сволочь, больная так больная. Зато я хотя бы со своим выродком по мужикам не таскаюсь.

Коридор для меня в эту секунду стал глухим. Я слышала только это слово. Выродком??? Моего Даню.

Я не подумала. Я не выбирала.

Рука поднялась сама, и пощечина вышла такая звонкая, что несколько человек в коридоре одновременно повернулись к нам.

Она схватилась за щеку и уставилась на меня с таким возмущением, как будто это я сейчас перешла черту, а не она назвала моего ребенка этим мерзким словом.

– Рот свой закрой, – прошипела я сквозь зубы. – И не смей так говорить о моем сыне. Ни сейчас, ни когда-либо еще. Выродком ты своего внука назвала, поняла? Родного внука. Мальчика, которого сама лишила отца.

– Ты не имеешь права поднимать на меня руку, – прорычала она, а я уже не могла остановиться.

– Пошла нахер, стерва.

Она открыла рот, но я подняла руку, останавливая.

– Нет. Сейчас не вы говорите. Сейчас я. Вы уже наговорились тогда, когда решили за всех. Вы уже достаточно сделали. Теперь слушайте. Моего сына вы не тронете. Не подойдете к нему. И я не позволю вам еще и сверху свою желчь вылить. Хотите рыдать – идите к Саше. Хотите оправдываться – тоже к нему. Хотите рассказывать, какая я не пара, – расскажите зеркалу. Никто другой суку такую просто не вытерпит. Мне все равно. Но если вы еще раз откроете рот про моего сына, я забуду, что мы в отделении полиции. Поняли? Пощечина покажется вам сказкой.

Она смотрела на меня, прижимая ладонь к щеке, и в ее лице мелькало то зло, то растерянность, то привычное желание поставить меня на место.

Но я уже не та девочка, которая когда-то сидела у нее на кухне и слушала про “надо подождать”.

Не та далеко.

Я развернулась и пошла к сыну. Ноги дрожали, голова снова поплыла, губа противно пульсировала, но я шла.

Один шаг, второй, третий. Даня поднялся мне навстречу, и я увидела, что он все слышал. Конечно слышал. Что бы я ни делала, защитить его полностью уже не получилось.

Он смотрел на меня так внимательно, что я не выдержала и только тихо сказала:

– Все хорошо, Дань. Садись.

– Мам, она кто? – спросил он.

Я сглотнула, села рядом с ним на лавку и взяла его за руку.

– Потом, сынок. Я все объясню. Не сейчас.

Он кивнул.

Я подняла глаза и увидела Сашу в другом конце коридора. Он стоял рядом с тем мужчиной в погонах, который вывел его из кабинета, и смотрел на нас. На меня. На Даню.

Потом на мать, которая все еще стояла с рукой у щеки. По его лицу я поняла: он видел. И пощечину видел, и то, как я ушла.

Может, слов не слышал, но, наверное, догадался. А мне в этот момент стало страшно. Не перед свекровью. Не перед отделением. Перед тем, что будет дальше.

Валера наверняка уже там сочиняет, что он жертва, что Саша ворвался и избил его без причины, что я сама виновата, что Даня все перепутал.

А Саша офицер. У него служба.

Его и так держали, разговаривали с ним жестко, а теперь все это из-за меня.

Из-за моего мужа, моего дурацкого решения когда-то выйти за Валеру, чтобы у нас с Даней была семья в кавычках.

Я смотрела на Сашу и хотела крикнуть ему, чтобы он не лез больше, чтобы не портил себе жизнь, чтобы дал мне самой разобраться.

И одновременно хотела, чтобы он подошел, сел рядом и просто был тут.

Вот такая я молодец. Сама не знаю, чего хочу.

Только одно знала точно: сына я больше никому не отдам. И говорить про него, что он выродок – не позволю никому.